The Lady with the Little Dog
Дама с собачкой
Headnote
1 “The Lady with the Little Dog” (“Дама с собачкой”) was written in Yalta in the autumn of 1899 and printed that December in the monthly Russian Thought. Chekhov was by then a resident of the Crimean coast rather than a visitor to it: the tuberculosis that would kill him in 1904 had made the resort his address, and he had built a house at Autka and settled there with his mother and sister, having sold Melikhovo. Everything in the story’s first half is what he could see from his own life – the promenade full of people killing an afternoon, the steamer coming in late from Feodosia, the elderly ladies dressed like young ones and the great many generals. Everything in the second half is what he had lost: a Moscow winter, the bell-ringing, the clubs and the newspapers and the jubilee dinners of a man with two houses and a place at the card table. He had met Olga Knipper the year before at rehearsals in Moscow, and the courtship that would end in their marriage was being conducted almost entirely by post across exactly the distance the story measures. Gorky, reading it, wrote to him that he was killing realism, and that no one would be able to go further along that road.
2 What Gorky meant is visible in the story’s refusals. The great adultery novels of the century settle their accounts: a woman is destroyed, and the destruction serves as judgment, so that the reader leaves knowing what the book thought. Chekhov declines both the punishment and the absolution. He also declines the scene in which anyone decides anything. Four short chapters, two cities, two seasons, and the whole enormous change in a man’s life happens in the gaps between them, unannounced. In place of a verdict he gives objects, and they carry everything: the watermelon Gurov cuts himself and eats without hurrying while the woman beside him calls herself a low woman and the single candle burns down, and the half hour of silence that follows; the lorgnette she loses in the crowd and the vulgar one she is holding when he sees her again and understands what has happened to him; the long gray fence studded with nails; the inkstand gray with dust, with a horseman whose head has been broken off. Chekhov nowhere says that any of this is sad. It is left entirely to the reader, who has never failed to supply it.
3 The same restraint governs the two most quoted moments. In the third chapter a card partner, climbing into his sleigh, calls back a remark about a fish that was off at dinner – an utterly ordinary sentence – and it is this, not any recollection of Yalta, that breaks Gurov’s life open and sends him to the provinces to find her. Why it should be this sentence is never explained, and the explanation would ruin it. And the last paragraph leaves the story exactly where resolution is not: two people agreeing that a solution is nearly within reach, and both knowing that the end is far off and that the hard part has not started. There is no elopement, no catastrophe, no scene of parting. The ending is an opening, and it is written flatly, without a summarizing cadence. It is kept flat here. The temptation in English is to give those closing lines a final ring; the Russian does not have one, and neither should the translation.
4 Four notes on the rendering. The title’s noun is a diminutive – собачка, not собака – and it is doing two things at once: the dog is small, and the phrase by which the promenade labels a woman whose name nobody knows is faintly slighting. “Little dog” keeps both; the animal itself is a шпиц, a Pomeranian, and is called one throughout. Gurov’s word for women, “the lower race,” is kept identical at both its appearances, because the second – where it turns up buried in a list of the furniture of his public life, between the arguments at the club and the jubilee dinners he attends with his wife – is the quietest thing the story says about him, and it only works if the phrase is verbatim. “Lackey” is likewise fixed: it is Anna Sergeyevna’s word for her husband, thrown out in bitterness in a hotel room in Yalta, and the narrator then hands it back to her years later in a provincial theater, in the man’s stooping figure, his sweet smile, and the little academic badge in his buttonhole worn like a servant’s number. Two Russian words are left as they stand: selyanka, the dish Gurov is pleased to find he can now finish a whole pan of, and the mangled Dridiritz with which the hotel porter defeats the name von Diederitz. And the small marks of the advanced woman Gurov married – that she omits the hard sign from her spelling and calls him not Dmitry but the more sonorous Dimitry – are given literally, since he has to live with both.
The Lady with the Little Dog
ДАМА С СОБАЧКОЙ
I
I
People were saying that a new face had appeared on the embankment: a lady with a little dog. Dmitry Dmitrich Gurov, who had already spent two weeks in Yalta and had grown used to the place, had begun to take an interest in new faces as well. Sitting in the pavilion at Berne’s, he saw a young lady pass along the embankment, a short fair-haired woman in a beret; a white Pomeranian ran behind her.
Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой. Дмитрий Дмитрич Гуров, проживший в Ялте уже две недели и привыкший тут, тоже стал интересоваться новыми лицами. Сидя в павильоне у Берне, он видел, как по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка, в берете; за нею бежал белый шпиц.
And afterward he met her several times a day in the town garden and in the square. She walked alone, always in the same beret, with the white Pomeranian; no one knew who she was, and they called her simply that: the lady with the little dog.
И потом он встречал ее в городском саду и на сквере по нескольку раз в день. Она гуляла одна, всё в том же берете, с белым шпицем; никто не знал, кто она, и называли ее просто так: дама с собачкой.
“If she is here without a husband and without acquaintances,” Gurov considered, “it would not be amiss to make her acquaintance.”
"Если она здесь без мужа и без знакомых, – соображал Гуров, – то было бы не лишнее познакомиться с ней".
He was not yet forty, but he already had a daughter of twelve and two sons at the gymnasium. He had been married off early, while he was still a second-year student, and now his wife seemed half again as old as he was. She was a tall woman with dark eyebrows, erect, imposing, substantial, and, as she called herself, a thinking woman. She read a great deal, left the hard sign out of her letters, called her husband not Dmitry but Dimitry, and he privately considered her limited, narrow, inelegant, was afraid of her, and did not like being at home. He had begun deceiving her long ago, deceived her often, and probably for that reason he spoke ill of women almost always, and when they were discussed in his presence he would call them:
Ему не было еще сорока, но у него была уже дочь двенадцати лет и два сына-гимназиста. Его женили рано, когда он был еще студентом второго курса, и теперь жена казалась в полтора раза старше его. Это была женщина высокая, с темными бровями, прямая, важная, солидная и, как она сама себя называла, мыслящая. Она много читала, не писала в письмах ъ, называла мужа не Дмитрием, а Димитрием, а он втайне считал ее недалекой, узкой, неизящной, боялся ее и не любил бывать дома. Изменять ей он начал уже давно, изменял часто и, вероятно, поэтому о женщинах отзывался почти всегда дурно, и когда в его присутствии говорили о них, то он называл их так:
“The lower race!”
– Низшая раса!
It seemed to him that bitter experience had taught him enough to call them whatever he liked, and yet without the lower race he could not have lived two days. In the company of men he was bored, ill at ease; with them he was taciturn and cold, but when he was among women he felt free and knew what to talk to them about and how to conduct himself; even to be silent with them came easily to him. In his appearance, in his character, in his whole nature there was something attractive, elusive, that disposed women toward him and drew them on; he knew this, and some force drew him to them as well.
Ему казалось, что он достаточно научен горьким опытом, чтобы называть их как угодно, но всё же без "низшей расы" он не мог бы прожить и двух дней. В обществе мужчин ему было скучно, не по себе, с ними он был неразговорчив, холоден, но когда находился среди женщин, то чувствовал себя свободно и знал, о чем говорить с ними и как держать себя; и даже молчать с ними ему было легко. В его наружности, в характере, во всей его натуре было что-то привлекательное, неуловимое, что располагало к нему женщин, манило их; он знал об этом, и самого его тоже какая-то сила влекла к ним.
Repeated experience, genuinely bitter experience, had taught him long ago that every intimacy, which at the beginning so pleasantly varies one’s life and presents itself as a charming and easy adventure, inevitably grows among decent people – particularly among Muscovites, who are slow to move and irresolute – into a whole problem, extremely complicated, and the situation in the end becomes oppressive. But at every new meeting with an interesting woman this experience somehow slipped out of his memory, and he wanted to live, and everything seemed so simple and amusing.
Опыт многократный, в самом деле горький опыт, научил его давно, что всякое сближение, которое вначале так приятно разнообразит жизнь и представляется милым и легким приключением, у порядочных людей, особенно у москвичей, тяжелых на подъем, нерешительных, неизбежно вырастает в целую задачу, сложную чрезвычайно, и положение в конце концов становится тягостным. Но при всякой новой встрече с интересною женщиной этот опыт как-то ускользал из памяти, и хотелось жить, и всё казалось так просто и забавно.
And so one evening he was dining in the garden, and the lady in the beret came up unhurriedly to take the next table. Her expression, her walk, her dress, her hair told him that she was of decent society, married, in Yalta for the first time and alone, and that she was bored here... There is a great deal of untruth in the stories about the impurity of the local morals; he despised them and knew that such stories are for the most part invented by people who would gladly sin themselves if they knew how; but when the lady sat down at the next table three paces away from him, he remembered those stories of easy conquests, of trips into the mountains, and the tempting thought of a swift, fleeting liaison, of a romance with an unknown woman whose name and surname one does not know, suddenly took hold of him.
И вот однажды под вечер он обедал в саду, а дама в берете подходила не спеша, чтобы занять соседний стол. Ее выражение, походка, платье, прическа говорили ему, что она из порядочного общества, замужем, в Ялте в первый раз и одна, что ей скучно здесь... В рассказах о нечистоте местных нравов много неправды, он презирал их и знал, что такие рассказы в большинстве сочиняются людьми, которые сами бы охотно грешили, если б умели, но, когда дама села за соседний стол в трех шагах от него, ему вспомнились эти рассказы о легких победах, о поездках в горы, и соблазнительная мысль о скорой, мимолетной связи, о романе с неизвестною женщиной, которой не знаешь по имени и фамилии, вдруг овладела им.
He beckoned the Pomeranian to him affably, and when it came up he shook his finger at it. The Pomeranian growled. Gurov shook his finger again.
Он ласково поманил к себе шпица и, когда тот подошел, погрозил ему пальцем. Шпиц заворчал. Гуров опять погрозил.
The lady glanced at him and at once lowered her eyes.
Дама взглянула на него и тотчас же опустила глаза.
“He doesn’t bite,” she said, and blushed.
– Он не кусается, – сказала она и покраснела.
“May I give him a bone?” And when she nodded her head in assent, he asked cordially: “Have you been in Yalta long, may I ask?”
– Можно дать ему кость? – И когда она утвердительно кивнула головой, он спросил приветливо: – Вы давно изволили приехать в Ялту?
“Five days or so.”
– Дней пять.
“And I am already dragging out my second week here.”
– А я уже дотягиваю здесь вторую неделю.
They were silent for a while.
Помолчали немного.
“The time goes quickly, and yet it is so dull here!” she said without looking at him.
– Время идет быстро, а между тем здесь такая скука! – сказала она, не глядя на него.
“It is only the accepted thing to say that it is dull here. The average townsman lives at home somewhere in Belyov or Zhizdra and is not bored, but he comes here: ‘Ah, how dull! Ah, the dust!’ You would think he had come from Granada.”
– Это только принято говорить, что здесь скучно. Обыватель живет у себя где-нибудь в Белеве или Жиздре – и ему не скучно, а приедет сюда: "Ах, скучно! Ах, пыль!" Подумаешь, что он из Гренады приехал.
She laughed. Then both went on eating in silence, like strangers; but after dinner they walked off side by side – and there began the joking, easy conversation of people who are free and content, to whom it is all the same where they go or what they talk about. They walked and talked of how strangely the sea was lit; the water was of a lilac color, so soft and warm, and across it from the moon ran a band of gold. They talked of how close it was after the hot day. Gurov told her that he was a Muscovite, a philologist by training but employed in a bank; that he had once prepared to sing in a private opera company but had given it up; that he owned two houses in Moscow... And from her he learned that she had grown up in Petersburg but had married in S., where she had been living for two years now, that she would stay another month or so in Yalta and that her husband might perhaps come for her, since he too wanted a rest. She was quite unable to explain where her husband served – in the provincial administration or on the provincial zemstvo board – and this struck her herself as funny. And Gurov learned besides that her name was Anna Sergeyevna.
Она засмеялась. Потом оба продолжали есть молча, как незнакомые; но после обеда пошли рядом – и начался шутливый, легкий разговор людей свободных, довольных, которым всё равно, куда бы ни идти, о чем ни говорить. Они гуляли и говорили о том, как странно освещено море; вода была сиреневого цвета, такого мягкого и теплого, и по ней от луны шла золотая полоса. Говорили о том, как душно после жаркого дня. Гуров рассказал, что он москвич, по образованию филолог, но служит в банке; готовился когда-то петь в частной опере, но бросил, имеет в Москве два дома... А от нее он узнал, что она выросла в Петербурге, но вышла замуж в С., где живет уже два года, что пробудет она в Ялте еще с месяц и за ней, быть может, приедет ее муж, которому тоже хочется отдохнуть. Она никак не могла объяснить, где служит ее муж, – в губернском правлении или в губернской земской управе, и это ей самой было смешно. И узнал еще Гуров, что ее зовут Анной Сергеевной.
Afterward, in his room, he thought about her, about how tomorrow she would probably meet him. It had to be so. Going to bed, he remembered that she had so recently been a girl at the institute, studying, just as his own daughter was studying now; he remembered how much timidity and angularity there still was in her laugh, in her talk with a stranger – it must be the first time in her life she had been alone, in surroundings where she was followed, and looked at, and spoken to with only one secret aim, which she could not fail to guess at. He remembered her slender, weak neck, her beautiful gray eyes.
Потом у себя в номере он думал о ней, о том, что завтра она, наверное, встретится с ним. Так должно быть. Ложась спать, он вспомнил, что она еще так недавно была институткой, училась, всё равно как теперь его дочь, вспомнил, сколько еще несмелости, угловатости было в ее смехе, в разговоре с незнакомым, – должно быть, это первый раз в жизни она была одна, в такой обстановке, когда за ней ходят, и на нее смотрят, и говорят с ней только с одною тайною целью, о которой она не может не догадываться. Вспомнил он ее тонкую, слабую шею, красивые, серые глаза.
“There is something pitiful about her all the same,” he thought, and began to fall asleep.
"Что-то в ней есть жалкое все-таки", – подумал он и стал засыпать.
II
II
A week had passed since they met. It was a holiday. Indoors it was close, and in the streets the dust whirled about and tore the hats off people’s heads. All day one wanted to drink, and Gurov kept going into the pavilion and offering Anna Sergeyevna now water with syrup, now ice cream. There was nowhere to escape to.
Прошла неделя после знакомства. Был праздничный день. В комнатах было душно, а на улицах вихрем носилась пыль, срывало шляпы. Весь день хотелось пить, и Гуров часто заходил в павильон и предлагал Анне Сергеевне то воды с сиропом, то мороженого. Некуда было деваться.
In the evening, when it had quieted down a little, they walked out to the jetty to watch the steamer come in. There were a great many strollers on the pier; people had gathered to meet someone and were holding bouquets. And here two peculiarities of the fashionable Yalta crowd struck the eye distinctly: the elderly ladies were dressed like young ones, and there were a great many generals.
Вечером, когда немного утихло, они пошли на мол, чтобы посмотреть, как придет пароход. На пристани было много гуляющих; собрались встречать кого-то, держали букеты. И тут отчетливо бросались в глаза две особенности нарядной ялтинской толпы: пожилые дамы были одеты, как молодые, и было много генералов.
Because of the swell at sea the steamer came in late, when the sun had already set, and it turned about for a long time before mooring at the jetty. Anna Sergeyevna looked through her lorgnette at the steamer and at the passengers, as though searching for acquaintances, and when she turned to Gurov her eyes were shining. She talked a great deal, and her questions were abrupt, and she immediately forgot herself what she had asked; then she lost her lorgnette in the crowd.
По случаю волнения на море пароход пришел поздно, когда уже село солнце, и, прежде чем пристать к молу, долго поворачивался. Анна Сергеевна смотрела в лорнетку на пароход и на пассажиров, как бы отыскивая знакомых, и когда обращалась к Гурову, то глаза у нее блестели. Она много говорила, и вопросы у нее были отрывисты, и она сама тотчас же забывала, о чем спрашивала; потом потеряла в толпе лорнетку.
The fashionable crowd was dispersing, faces could no longer be made out, the wind had dropped altogether, and Gurov and Anna Sergeyevna stood as though waiting to see whether anyone else would come off the steamer. Anna Sergeyevna was silent now and smelled her flowers without looking at Gurov.
Нарядная толпа расходилась, уже не было видно лиц, ветер стих совсем, а Гуров и Анна Сергеевна стояли, точно ожидая, не сойдет ли еще кто с парохода. Анна Сергеевна уже молчала и нюхала цветы, не глядя на Гурова.
“The weather has improved toward evening,” he said. “Where shall we go now? Shall we drive somewhere?”
– Погода к вечеру стала получше, – сказал он. – Куда же мы теперь пойдем? Не поехать ли нам куда-нибудь?
She made no answer.
Она ничего не ответила.
Then he looked at her intently and suddenly embraced her and kissed her on the lips, and the scent and the damp of the flowers came over him, and at once he glanced around fearfully: had anyone seen?
Тогда он пристально поглядел на нее и вдруг обнял ее и поцеловал в губы, и его обдало запахом и влагой цветов, и тотчас же он пугливо огляделся: не видел ли кто?
“Let us go to your room...” he said softly.
– Пойдемте к вам... – проговорил он тихо.
And both walked quickly.
И оба пошли быстро.
In her room it was close and smelled of the scent she had bought at the Japanese shop. Gurov, looking at her now, thought: “What meetings there are in life!” From the past there remained with him the memory of carefree, good-natured women, gay with love, grateful to him for their happiness, however brief; and of such women – his wife, for instance – as loved without sincerity, with superfluous talk, affectedly, hysterically, with an expression suggesting that this was not love, not passion, but something more significant; and of two or three others, very beautiful and cold, across whose faces a predatory expression would suddenly flit, a stubborn desire to take, to snatch from life more than it can give, and these were women no longer in their first youth, capricious, unreasoning, domineering, unintelligent, and when Gurov cooled toward them their beauty roused hatred in him, and the lace on their underclothes seemed to him then to resemble scales.
У нее в номере было душно, пахло духами, которые она купила в японском магазине. Гуров, глядя на нее теперь, думал: "Каких только не бывает в жизни встреч!" От прошлого у него сохранилось воспоминание о беззаботных, добродушных женщинах, веселых от любви, благодарных ему за счастье, хотя бы очень короткое; и о таких, – как, например, его жена, – которые любили без искренности, с излишними разговорами, манерно, с истерией, с таким выражением, как будто то была не любовь, не страсть, а что-то более значительное; и о таких двух-трех, очень красивых, холодных, у которых вдруг промелькало на лице хищное выражение, упрямое желание взять, выхватить у жизни больше, чем она может дать, и это были не первой молодости, капризные, не рассуждающие, властные, не умные женщины, и когда Гуров охладевал к ним, то красота их возбуждала в нем ненависть и кружева на их белье казались ему тогда похожими на чешую.
But here there was still all the timidity, the angularity of inexperienced youth, an awkward feeling; and there was an impression of bewilderment, as though someone had suddenly knocked at the door. Anna Sergeyevna, this “lady with the little dog,” took what had happened in some particular way, very seriously, as though it were her fall – so it seemed, and it was strange and out of place. Her features drooped and faded, and her long hair hung mournfully on either side of her face; she sank into thought in a dejected pose, like a sinner in some old picture.
Но тут всё та же несмелость, угловатость неопытной молодости, неловкое чувство; и было впечатление растерянности, как будто кто вдруг постучал в дверь. Анна Сергеевна, эта "дама с собачкой", к тому, что произошло, отнеслась как-то особенно, очень серьезно, точно к своему падению, – так казалось, и это было странно и некстати. У нее опустились, завяли черты и по сторонам лица печально висели длинные волосы, она задумалась в унылой позе, точно грешница на старинной картине.
“It is not right,” she said. “You will be the first not to respect me now.”
– Нехорошо, – сказала она. – Вы же первый меня не уважаете теперь.
There was a watermelon on the table in the room. Gurov cut himself a slice and began eating it without haste. At least half an hour passed in silence.
На столе в номере был арбуз. Гуров отрезал себе ломоть и стал есть не спеша. Прошло, по крайней мере, полчаса в молчании.
Anna Sergeyevna was touching; there came from her the purity of a decent, naive woman who had seen little of life; the solitary candle burning on the table barely lit her face, but it was plain that she was ill at heart.
Анна Сергеевна была трогательна, от нее веяло чистотой порядочной, наивной, мало жившей женщины; одинокая свеча, горевшая на столе, едва освещала ее лицо, но было видно, что у нее нехорошо на душе.
“Why should I stop respecting you?” Gurov asked. “You don’t know yourself what you are saying.”
– Отчего бы я мог перестать уважать тебя? – спросил Гуров. – Ты сама не знаешь, что говоришь.
“God forgive me!” she said, and her eyes filled with tears. “This is dreadful.”
– Пусть бог меня простит! – сказала она, и глаза у нее наполнились слезами. – Это ужасно.
“You seem to be justifying yourself.”
– Ты точно оправдываешься.
“How can I justify myself? I am a bad, low woman; I despise myself and do not think of justification. It is not my husband I have deceived, but myself. And not only now, but for a long time past. My husband may be an honest, good man, but he is a lackey! I do not know what he does there, how he serves, but I know only that he is a lackey. I was twenty when I married him; I was tormented by curiosity, I wanted something better; surely, I said to myself, there is another life. I wanted to live! To live and live... Curiosity burned me... you do not understand this, but I swear before God I could no longer control myself, something was happening to me, I could not be held back, I told my husband I was ill and came here... And here I have gone about as though in a daze, like a mad thing... and now I have become a vulgar, worthless woman whom anyone may despise.”
– Чем мне оправдаться? Я дурная, низкая женщина, я себя презираю и об оправдании не думаю. Я не мужа обманула, а самое себя. И не сейчас только, а уже давно обманываю. Мой муж, быть может, честный, хороший человек, но ведь он лакей! Я не знаю, что он делает там, как служит, а знаю только, что он лакей. Мне, когда я вышла за него, было двадцать лет, меня томило любопытство, мне хотелось чего-нибудь получше; ведь есть же, – говорила я себе, – другая жизнь. Хотелось пожить! Пожить и пожить... Любопытство меня жгло... вы этого не понимаете, но, клянусь богом, я уже не могла владеть собой, со мной что-то делалось, меня нельзя было удержать, я сказала мужу, что больна, и поехала сюда... И здесь всё ходила, как в угаре, как безумная... и вот я стала пошлой, дрянной женщиной, которую всякий может презирать.
Gurov was already bored with listening; the naive tone irritated him, this repentance, so unexpected and so out of place; had it not been for the tears in her eyes one might have thought she was joking or playing a part.
Гурову было уже скучно слушать, его раздражал наивный тон, это покаяние, такое неожиданное и неуместное; если бы не слезы на глазах, то можно было бы подумать, что она шутит или играет роль.
“I do not understand,” he said quietly. “What is it you want?”
– Я не понимаю, – сказал он тихо, – что же ты хочешь?
She hid her face against his breast and pressed close to him.
Она спрятала лицо у него на груди и прижалась к нему.
“Believe me, believe me, I beg you...” she said. “I love an honest, pure life, and sin is loathsome to me; I do not know myself what I am doing. Simple people say: the unclean one led them into it. And I can say of myself now that the unclean one led me into it.”
– Верьте, верьте мне, умоляю вас... – говорила она. – Я люблю честную, чистую жизнь, а грех мне гадок, я сама не знаю, что делаю. Простые люди говорят: нечистый попутал. И я могу теперь про себя сказать, что меня попутал нечистый.
“There, there...” he muttered.
– Полно, полно... – бормотал он.
He looked into her fixed, frightened eyes, kissed her, spoke softly and tenderly, and little by little she grew calm, and her cheerfulness came back to her; both began to laugh.
Он смотрел ей в неподвижные, испуганные глаза, целовал ее, говорил тихо и ласково, и она понемногу успокоилась, и веселость вернулась к ней; стали оба смеяться.
Afterward, when they went out, there was not a soul on the embankment; the town with its cypresses had a wholly dead look, but the sea still roared and beat against the shore; a single launch rocked on the waves, and a lantern on it glimmered sleepily.
Потом, когда они вышли, на набережной не было ни души, город со своими кипарисами имел совсем мертвый вид, но море еще шумело и билось о берег; один баркас качался на волнах, и на нем сонно мерцал фонарик.
“I found out your surname just now, downstairs in the hall: on the board it says von Diederitz,” said Gurov. “Is your husband a German?”
– Я сейчас внизу в передней узнал твою фамилию: на доске написано фон Дидериц, – сказал Гуров. – Твой муж немец?
“No, his grandfather was a German, I believe, but he himself is Orthodox.”
– Нет, у него, кажется, дед был немец, но сам он православный.
In Oreanda they sat on a bench not far from the church, looked down at the sea, and were silent. Yalta was barely visible through the morning mist; white clouds stood motionless on the mountaintops. The leaves did not stir on the trees, the cicadas cried, and the monotonous, hollow noise of the sea coming up from below spoke of peace, of the eternal sleep that awaits us. So it had sounded below when there was neither Yalta nor Oreanda here; so it sounds now, and it will sound as indifferently and hollowly when we are no more. And in this constancy, in this complete indifference to the life and death of each of us, there lies hidden, perhaps, the pledge of our eternal salvation, of the unceasing movement of life on earth, of unceasing perfection. Sitting beside a young woman who at dawn looked so beautiful, soothed and enchanted at the sight of this fabulous setting – the sea, the mountains, the clouds, the wide sky – Gurov thought how in essence, when you consider it, everything is beautiful in this world, everything except what we ourselves think and do when we forget the higher aims of existence, our human dignity.
В Ореанде сидели на скамье, недалеко от церкви, смотрели вниз на море и молчали. Ялта была едва видна сквозь утренний туман, на вершинах гор неподвижно стояли белые облака. Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады, и однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас. Так шумело внизу, когда еще тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет. И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни и смерти каждого из нас кроется, быть может, залог нашего вечного спасения, непрерывного движения жизни на земле, непрерывного совершенства. Сидя рядом с молодой женщиной, которая на рассвете казалась такой красивой, успокоенный и очарованный в виду этой сказочной обстановки – моря, гор, облаков, широкого неба, Гуров думал о том, как, в сущности, если вдуматься, всё прекрасно на этом свете, всё, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своем человеческом достоинстве.
Some man came up – a watchman, no doubt – looked at them, and went away. And this detail seemed so mysterious, and beautiful too. They could see the steamer come in from Feodosia, lit by the morning glow, its lamps already out.
Подошел какой-то человек – должно быть, сторож, – посмотрел на них и ушел. И эта подробность показалась такой таинственной и тоже красивой. Видно было, как пришел пароход из Феодосии, освещенный утренней зарей, уже без огней.
“There is dew on the grass,” said Anna Sergeyevna after a silence.
– Роса на траве, – сказала Анна Сергеевна после молчания.
“Yes. It is time to go home.”
– Да. Пора домой.
They returned to the town.
Они вернулись в город.
After that they met every midday on the embankment, lunched together, dined, walked, admired the sea. She complained that she slept badly and that her heart beat anxiously, asked the same questions over and over, agitated now by jealousy, now by the fear that he did not respect her enough. And often in the square or in the garden, when there was no one near them, he would suddenly draw her to him and kiss her passionately. The complete idleness, these kisses in broad daylight with a glance over the shoulder and the fear that someone might see, the heat, the smell of the sea, and the constant flicker before his eyes of idle, well-dressed, well-fed people seemed to have made him over; he told Anna Sergeyevna how beautiful she was, how tempting, was impatiently passionate, never left her side for a moment, while she often sank into thought and kept asking him to admit that he did not respect her, did not love her in the least, and saw in her only a vulgar woman. Almost every evening, later on, they drove out somewhere beyond the town, to Oreanda or to the waterfall; and the excursion would be a success, the impressions each time were unfailingly beautiful, majestic.
Потом каждый полдень они встречались на набережной, завтракали вместе, обедали, гуляли, восхищались морем. Она жаловалась, что дурно спит и что у нее тревожно бьется сердце, задавала всё одни и те же вопросы, волнуемая то ревностью, то страхом, что он недостаточно ее уважает. И часто на сквере или в саду, когда вблизи их никого не было, он вдруг привлекал ее к себе и целовал страстно. Совершенная праздность, эти поцелуи среди белого дня, с оглядкой и страхом, как бы кто не увидел, жара, запах моря и постоянное мелькание перед глазами праздных, нарядных, сытых людей точно переродили его; он говорил Анне Сергеевне о том, как она хороша, как соблазнительна, был нетерпеливо страстен, не отходил от нее ни на шаг, а она часто задумывалась и всё просила его сознаться, что он ее не уважает, нисколько не любит, а только видит в ней пошлую женщину. Почти каждый вечер попозже они уезжали куда-нибудь за город, в Ореанду или на водопад; и прогулка удавалась, впечатления неизменно всякий раз были прекрасны, величавы.
They were expecting her husband to come. But a letter came from him in which he reported that his eyes had begun to hurt and implored his wife to come home as soon as she could. Anna Sergeyevna made haste.
Ждали, что приедет муж. Но пришло от него письмо, в котором он извещал, что у него разболелись глаза, и умолял жену поскорее вернуться домой. Анна Сергеевна заторопилась.
“It is a good thing I am going away,” she said to Gurov. “It is fate itself.”
– Это хорошо, что я уезжаю, – говорила она Гурову. – Это сама судьба.
She went by horses, and he accompanied her. They drove the whole day. When she was taking her seat in the carriage of the express train and the second bell had rung, she said:
Она поехала на лошадях, и он провожал ее. Ехали целый день. Когда она садилась в вагон курьерского поезда и когда пробил второй звонок, она говорила:
“Let me look at you once more... Let me look at you one more time. There.”
– Дайте, я погляжу на вас еще... Погляжу еще раз. Вот так.
She was not crying, but she was sad, as though ill, and her face was trembling.
Она не плакала, но была грустна, точно больна, и лицо у нее дрожало.
“I shall think of you... remember you,” she said. “God be with you; stay. Do not think badly of me. We are parting forever, it must be so, because we ought never to have met at all. Well, God be with you.”
– Я буду о вас думать... вспоминать, – говорило она. – Господь с вами, оставайтесь. Не поминайте лихом. Мы навсегда прощаемся, это так нужно, потому что не следовало бы вовсе встречаться. Ну, господь с вами.
The train went off quickly, its lights soon vanished, and a minute later the sound of it could no longer be heard, as though everything had conspired on purpose to put an end as quickly as possible to that sweet oblivion, that madness. And left alone on the platform, looking into the dark distance, Gurov listened to the cry of the grasshoppers and the hum of the telegraph wires with a feeling as though he had only just woken up. And he thought that here was one more escapade or adventure in his life, and it too was already over, and there remained now the memory... He was moved, sad, and felt a slight remorse; this young woman whom he would never see again had not been happy with him; he had been friendly and warm with her, but still, in his manner with her, in his tone and his caresses, there had shown through like a shadow a faint mockery, the coarse arrogance of a fortunate man who was, moreover, almost twice her age. All that time she had called him kind, exceptional, elevated; evidently he had seemed to her not what he was, and so, without meaning to, he had deceived her...
Поезд ушел быстро, его огни скоро исчезли, и через минуту уже не было слышно шума, точно всё сговорилось нарочно, чтобы прекратить поскорее это сладкое забытье, это безумие. И, оставшись один на платформе и глядя в темную даль, Гуров слушал крик кузнечиков и гудение телеграфных проволок с таким чувством, как будто только что проснулся. И он думал о том, что вот в его жизни было еще одно похождение или приключение, и оно тоже уже кончилось, и осталось теперь воспоминание... Он был растроган, грустен и испытывал легкое раскаяние; ведь эта молодая женщина, с которой он больше уже никогда не увидится, не была с ним счастлива; он был приветлив с ней и сердечен, но всё же в обращении с ней, в его тоне и ласках сквозила тенью легкая насмешка, грубоватое высокомерие счастливого мужчины, который к тому же почти вдвое старше ее. Всё время она называла его добрым, необыкновенным, возвышенным; очевидно, он казался ей не тем, чем был на самом деле, значит, невольно обманывал ее...
Here at the station there was already a smell of autumn; the evening was cool.
Здесь на станции уже пахло осенью, вечер был прохладный.
“It is time for me to go north too,” thought Gurov as he left the platform. “High time!”
"Пора и мне на север, – думал Гуров, уходя с платформы. – Пора!"
III
III
At home in Moscow everything was already wintry; the stoves were lit, and in the mornings, when the children were getting ready for the gymnasium and drinking their tea, it was dark, and the nurse lit the lamp for a little while. The frosts had set in. When the first snow falls, on the first day of sleighing, it is pleasant to see the white earth, the white roofs; the breathing is soft and fine, and at such times one remembers one’s youth. The old limes and birches, white with hoarfrost, have a good-natured look; they are nearer the heart than cypresses and palms, and near them one no longer wants to think of mountains and the sea.
Дома в Москве уже всё было по-зимнему, топили печи, и по утрам, когда дети собирались в гимназию и пили чай, было темно, и няня ненадолго зажигала огонь. Уже начались морозы. Когда идет первый снег, в первый день езды на санях, приятно видеть белую землю, белые крыши, дышится мягко, славно, и в это время вспоминаются юные годы. У старых лип и берез, белых от инея, добродушное выражение, они ближе к сердцу, чем кипарисы и пальмы, и вблизи них уже не хочется думать о горах и море.
Gurov was a Muscovite; he returned to Moscow on a fine, frosty day, and when he had put on his fur coat and warm gloves and walked along Petrovka, and when on Saturday evening he heard the ringing of the bells, the recent journey and the places he had been lost all their charm for him. Little by little he sank into Moscow life, was already reading three newspapers a day with greed and saying that he did not read the Moscow papers on principle. He was already drawn to the restaurants, the clubs, the dinner parties, the jubilees, and it already flattered him that famous lawyers and actors came to his house and that at the doctors’ club he played cards with a professor. He could already eat a whole portion of selyanka from the pan...
Гуров был москвич, вернулся он в Москву в хороший, морозный день, и когда надел шубу и теплые перчатки и прошелся по Петровке, и когда в субботу вечером услышал звон колоколов, то недавняя поездка и места, в которых он был, утеряли для него всё очарование. Мало-помалу он окунулся в московскую жизнь, уже с жадностью прочитывал по три газеты в день и говорил, что не читает московских газет из принципа. Его уже тянуло в рестораны, клубы, на званые обеды, юбилеи, и уже ему было лестно, что у него бывают известные адвокаты и артисты и что в докторском клубе он играет в карты с профессором. Уже он мог съесть целую порцию селянки на сковородке...
A month or so would pass, it seemed to him, and Anna Sergeyevna would be covered over by mist in his memory and would only rarely come to him in dreams with a touching smile, as the others had. But more than a month passed, deep winter came on, and everything was still clear in his memory, as though he had parted from Anna Sergeyevna only yesterday. And the memories flared up ever more strongly. Whether the voices of his children preparing their lessons reached his study in the evening quiet, whether he heard a romance or an organ in a restaurant, or the snowstorm howled in the chimney, everything would suddenly rise up again in his memory: what had happened on the jetty, and the early morning with the mist on the mountains, and the steamer from Feodosia, and the kisses. He would pace the room for a long time remembering, and smiling, and then the memories would pass into daydreams, and in his imagination the past mingled with what was to come. Anna Sergeyevna did not come to him in dreams but went after him everywhere, like a shadow, and watched him. Closing his eyes, he saw her as though alive, and she seemed more beautiful, younger, more tender than she had been; and he seemed to himself better than he had been then in Yalta. In the evenings she looked at him out of the bookcase, out of the fireplace, out of the corner; he heard her breathing, the tender rustle of her clothes. In the street he followed women with his eyes, looking for one who resembled her...
Пройдет какой-нибудь месяц, и Анна Сергеевна, казалось ему, покроется в памяти туманом и только изредка будет сниться с трогательной улыбкой, как снились другие. Но прошло больше месяца, наступила глубокая зима, а в памяти всё было ясно, точно расстался он с Анной Сергеевной только вчера. И воспоминания разгорались всё сильнее. Доносились ли в вечерней тишине в его кабинет голоса детей, приготовлявших уроки, слышал ли он романс или орган в ресторане, или завывала в камине метель, как вдруг воскресало в памяти всё: и то, что было на молу, и раннее утро с туманом на горах, и пароход из Феодосии, и поцелуи. Он долго ходил по комнате и вспоминал, и улыбался, и потом воспоминания переходили в мечты, и прошедшее в воображении мешалось с тем, что будет. Анна Сергеевна не снилась ему, а шла за ним всюду, как тень, и следила за ним. Закрывши глаза, он видел ее, как живую, и она казалась красивее, моложе, нежнее, чем была; и сам он казался себе лучше, чем был тогда, в Ялте. Она по вечерам глядела на него из книжного шкапа, из камина, из угла, он слышал ее дыхание, ласковый шорох ее одежды. На улице он провожал взглядом женщин, искал, нет ли похожей на нее...
And already he was tormented by a strong desire to share his memories with someone. But at home it was impossible to speak of his love, and outside the home there was no one. Not with the lodgers, surely, and not at the bank. And what was there to talk about? Had he been in love then? Had there been anything beautiful, poetic, or edifying, or simply interesting, in his relations with Anna Sergeyevna? And so he was reduced to talking vaguely about love, about women, and no one guessed what the matter was, and only his wife would move her dark eyebrows and say:
И уже томило сильное желание поделиться с кем-нибудь своими воспоминаниями. Но дома нельзя было говорить о своей любви, а вне дома – не с кем. Не с жильцами же и не в банке. И о чем говорить? Разве он любил тогда? Разве было что-нибудь красивое, поэтическое, или поучительное, или просто интересное в его отношениях к Анне Сергеевне? И приходилось говорить неопределенно о любви, о женщинах, и никто не догадывался, в чем дело, и только жена шевелила своими темными бровями и говорила:
“The part of the coxcomb does not suit you at all, Dimitry.”
– Тебе, Димитрий, совсем не идет роль фата.
One night, coming out of the doctors’ club with his partner, an official, he could not restrain himself and said:
Однажды ночью, выходя из докторского клуба со своим партнером, чиновником, он не удержался и сказал:
“If you only knew what an enchanting woman I met in Yalta!”
– Если б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в Ялте!
The official got into his sleigh and drove off, but suddenly turned around and called:
Чиновник сел в сани и поехал, но вдруг обернулся и окликнул:
“Dmitry Dmitrich!”
– Дмитрий Дмитрич!
“What?”
– Что?
“You were right earlier: that sturgeon had a smell to it!”
– А давеча вы были правы: осетрина-то с душком!
These words, so ordinary, for some reason suddenly outraged Gurov, struck him as degrading, unclean. What savage manners, what faces! What senseless nights, what uninteresting, unremarkable days! Frenzied card-playing, gluttony, drunkenness, endless talk about one and the same thing. Needless business and talk about one and the same thing take for their share the better part of one’s time, the better part of one’s strength, and in the end what is left is some stunted, wingless life, some nonsense, and there is no going away and no escaping, as though you were sitting in a madhouse or a convict battalion!
Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми. Какие дикие нравы, какие лица! Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры всё об одном. Ненужные дела и разговоры всё об одном отхватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах!
Gurov did not sleep all night and was indignant, and then spent the whole day with a headache. And on the following nights he slept badly, kept sitting up in bed and thinking, or walking from corner to corner. He was sick of his children, sick of the bank; he did not want to go anywhere or to talk about anything.
Гуров не спал всю ночь и возмущался и затем весь день провел с головной болью. И в следующие ночи он спал дурно, всё сидел в постели и думал или ходил из угла в угол. Дети ему надоели, банк надоел, не хотелось никуда идти, ни о чем говорить.
In December, over the holidays, he prepared for a journey and told his wife that he was going to Petersburg to intercede for a certain young man – and went off to S. Why? He did not himself really know. He wanted to see Anna Sergeyevna and to talk with her, to arrange a meeting if he could.
В декабре на праздниках он собрался в дорогу и сказал жене, что уезжает в Петербург хлопотать за одного молодого человека, – и уехал в С. Зачем? Он и сам не знал хорошо. Ему хотелось повидаться с Анной Сергеевной и поговорить, устроить свидание, если можно.
He arrived at S. in the morning and took the best room in the hotel, where the whole floor was covered with gray army cloth and there was an inkstand on the table, gray with dust, with a horseman on a horse who had one hand raised holding a hat and whose head had been broken off. The hall porter gave him the information he needed: von Diederitz lived on Staro-Goncharnaya Street in a house of his own – it was not far from the hotel; he lived well, richly, kept his own horses, everyone in the town knew him. The porter pronounced it: Dridiritz.
Приехал он в С. утром и занял в гостинице лучший номер, где весь пол был обтянут серым солдатским сукном и была на столе чернильница, серая от пыли, со всадником на лошади, у которого была поднята рука со шляпой, а голова отбита. Швейцар дал ему нужные сведения: фон Дидериц живет на Старо-Гончарной улице, в собственном доме – это недалеко от гостиницы, живет хорошо, богато, имеет своих лошадей, его все знают в городе. Швейцар выговаривал так: Дрыдыриц.
Gurov walked without haste to Staro-Goncharnaya and found the house. Directly opposite the house stretched a fence, gray, long, studded with nails.
Гуров не спеша пошел на Старо-Гончарную, отыскал дом. Как раз против дома тянулся забор, серый, длинный, с гвоздями.
“A man would run away from a fence like that,” thought Gurov, looking now at the windows, now at the fence.
"От такого забора убежишь", – думал Гуров, поглядывая то на окна, то на забор.
He reflected: today was not a working day, and the husband was probably at home. And in any case it would be tactless to go into the house and cause embarrassment. If he sent in a note, it might well fall into the husband’s hands, and then everything could be ruined. Best of all to rely on chance. And he kept walking up and down the street and along the fence, waiting for that chance. He saw a beggar go in at the gate and the dogs set on him; then, an hour later, he heard a piano being played, and the sounds came faint and indistinct. It must have been Anna Sergeyevna playing. The front door suddenly opened, and out of it came some old woman, and the familiar white Pomeranian ran behind her. Gurov was about to call the dog, but his heart suddenly began to pound, and in his agitation he could not remember what the Pomeranian was called.
Он соображал: сегодня день неприсутственный, и муж, вероятно, дома. Да и всё равно, было бы бестактно войти в дом и смутить. Если же послать записку, то она, пожалуй, попадет в руки мужу, и тогда всё можно испортить. Лучше всего положиться на случай. И он всё ходил по улице и около забора поджидал этого случая. Он видел, как в ворота вошел нищий и на него напали собаки, потом, час спустя, слышал игру на рояли, и звуки доносились слабые, неясные. Должно быть, Анна Сергеевна играла. Парадная дверь вдруг отворилась, и из нее вышла какая-то старушка, а за нею бежал знакомый белый шпиц. Гуров хотел позвать собаку, но у него вдруг забилось сердце, и он от волнения не мог вспомнить, как зовут шпица.
He walked on and hated the gray fence more and more, and already he was thinking with irritation that Anna Sergeyevna had forgotten him and was perhaps already amusing herself with someone else, and that this was so natural in the position of a young woman obliged from morning till night to look at that accursed fence. He went back to his room and sat for a long while on the sofa, not knowing what to do, then dined, then slept for a long time.
Он ходил и всё больше и больше ненавидел серый забор, и уже думал с раздражением, что Анна Сергеевна забыла о нем и, быть может, уже развлекается с другим, и это так естественно в положении молодой женщины, которая вынуждена с утра до вечера видеть этот проклятый забор. Он вернулся к себе в номер и долго сидел на диване, не зная, что делать, потом обедал, потом долго спал.
“How stupid and disturbing all this is,” he thought, waking and looking at the dark windows; it was evening already. “So I have had my sleep, for some reason. What am I going to do tonight?”
"Как всё это глупо и беспокойно, – думал он, проснувшись и глядя на темные окна; был уже вечер. – Вот и выспался зачем-то. Что же я теперь ночью буду делать?"
He sat on the bed, which was covered with a cheap gray blanket, like a hospital one, and taunted himself in vexation:
Он сидел на постели, покрытой дешевым серым, точно больничным одеялом, и дразнил себя с досадой:
“So much for the lady with the little dog... So much for the adventure... Now sit here.”
"Вот тебе и дама с собачкой... Вот тебе и приключение... Вот и сиди тут".
That morning, at the station, a poster with very large letters had caught his eye: “The Geisha” was being given for the first time. He remembered this and drove to the theater.
Еще утром, на вокзале, ему бросилась в глаза афиша с очень крупными буквами: шла в первый раз "Гейша". Он вспомнил об этом и поехал в театр.
“It is quite possible that she goes to first performances,” he thought.
"Очень возможно, что она бывает на первых представлениях", – думал он.
The theater was full. And there, as generally in all provincial theaters, there was a haze above the chandelier, the gallery stirred noisily; in the front row, before the performance began, the local dandies stood with their hands clasped behind their backs; and there, in the governor’s box, the governor’s daughter sat in the front seat wearing a boa, while the governor himself hid modestly behind the curtain and only his hands were visible; the curtain swayed, the orchestra was a long time tuning up. All the while the audience was coming in and taking its seats, Gurov searched greedily with his eyes.
Театр был полон. И тут, как вообще во всех губернских театрах, был туман повыше люстры, шумно беспокоилась галерка; в первом ряду перед началом представления стояли местные франты, заложив руки назад; и тут, в губернаторской ложе, на первом месте сидела губернаторская дочь в боа, а сам губернатор скромно прятался за портьерой, и видны были только его руки; качался занавес, оркестр долго настраивался. Всё время, пока публика входила и занимала места, Гуров жадно искал глазами.
Anna Sergeyevna came in too. She sat down in the third row, and when Gurov looked at her his heart contracted, and he understood clearly that for him now there was in all the world no one nearer, dearer, or more important; she, lost in the provincial crowd, this little woman, in no way remarkable, with a vulgar lorgnette in her hands, now filled his whole life, was his sorrow, his joy, the one happiness he now wished for himself; and to the sounds of the bad orchestra, of the wretched provincial fiddles, he thought how fine she was. He thought and dreamed.
Вошла и Анна Сергеевна. Она села в третьем ряду, и когда Гуров взглянул на нее, то сердце у него сжалось, и он понял ясно, что для него теперь на всем свете нет ближе, дороже и важнее человека; она, затерявшаяся в провинциальной толпе, эта маленькая женщина, ничем не замечательная, с вульгарною лорнеткой в руках, наполняла теперь всю его жизнь, была его горем, радостью, единственным счастьем, какого он теперь желал для себя; и под звуки плохого оркестра, дрянных обывательских скрипок он думал о том, как она хороша. Думал и мечтал.
A young man with small side-whiskers came in with Anna Sergeyevna and sat down beside her, very tall and stooping; he swayed his head at every step and seemed to be bowing continually. This was probably the husband whom she, in a fit of bitter feeling, had once called a lackey there in Yalta. And in fact, in his long figure, in his side-whiskers, in his small bald patch, there was something lackey-like and self-effacing; he smiled sweetly, and in his buttonhole gleamed some academic badge, like a lackey’s number.
Вместе с Анной Сергеевной вошел и сел рядом молодой человек с небольшими бакенами, очень высокий, сутулый; он при каждом шаге покачивал головой и, казалось, постоянно кланялся. Вероятно, это был муж, которого она тогда в Ялте, в порыве горького чувства, обозвала лакеем. И в самом деле, в его длинной фигуре, в бакенах, в небольшой лысине было что-то лакейски-скромное, улыбался он сладко, и в петлице у него блестел какой-то ученый значок, точно лакейский номер.
In the first interval the husband went off to smoke, and she remained in her seat. Gurov, who was sitting in the stalls as well, went up to her and said in a trembling voice, forcing a smile:
В первом антракте муж ушел курить, она осталась в кресле. Гуров, сидевший тоже в партере, подошел к ней и сказал дрожащим голосом, улыбаясь насильно:
“Good evening.”
– Здравствуйте.
She glanced at him and turned pale, then looked again in horror, not believing her eyes, and gripped fan and lorgnette tightly together in her hands, evidently struggling with herself not to faint. Both were silent. She sat, he stood, frightened by her confusion, not daring to sit down beside her. The violins and the flute being tuned began to sing out; it suddenly became terrifying; it seemed that people were looking from all the boxes. But then she got up and walked quickly toward the exit; he followed her, and both walked confusedly along corridors and up and down staircases, now going up, now going down, and before their eyes flickered people in judicial, scholastic, and appanage uniforms, all with badges; there flickered ladies, fur coats on pegs; a draft blew through, carrying the smell of cigarette ends. And Gurov, whose heart was pounding hard, thought:
Она взглянула на него и побледнела, потом еще раз взглянула с ужасом, не веря глазам, и крепко сжала в руках вместе веер и лорнетку, очевидно, борясь с собой, чтобы не упасть в обморок. Оба молчали. Она сидела, он стоял, испуганный ее смущением, не решаясь сесть рядом. Запели настраиваемые скрипки и флейта, стало вдруг страшно, казалось, что из всех лож смотрят. Но вот она встала и быстро пошла к выходу; он – за ней, и оба шли бестолково, по коридорам, по лестницам, то поднимаясь, то опускаясь, и мелькали у них перед глазами какие-то люди в судейских, учительских и удельных мундирах, и всё со значками; мелькали дамы, шубы на вешалках, дул сквозной ветер, обдавая запахом табачных окурков. И Гуров, у которого сильно билось сердце, думал:
“Oh Lord! And what are these people for, this orchestra...”
"О господи! И к чему эти люди, этот оркестр..."
And at that moment he suddenly remembered how, that evening at the station, after seeing Anna Sergeyevna off, he had told himself that it was all over and that they would never meet again. But how far it still was from the end!
И в эту минуту он вдруг вспомнил, как тогда вечером на станции, проводив Анну Сергеевну, говорил себе, что всё кончилось и они уже никогда не увидятся. Но как еще далеко было до конца!
On a narrow, gloomy staircase, where it was written “Way to the Amphitheater,” she stopped.
На узкой, мрачной лестнице, где было написано "Ход в амфитеатр", она остановилась.
“How you frightened me!” she said, breathing heavily, still pale and stunned. “Oh, how you frightened me! I am barely alive. Why did you come? Why?”
– Как вы меня испугали! – сказала она, тяжело дыша, всё еще бледная, ошеломленная. – О, как вы меня испугали! Я едва жива. Зачем вы приехали? Зачем?
“But understand, Anna, understand...” he said in an undertone, hurrying. “I implore you, understand...”
– Но поймите, Анна, поймите... – проговорил он вполголоса, торопясь. – Умоляю вас, поймите...
She looked at him with fear, with entreaty, with love; she looked intently, so as to hold his features more firmly in her memory.
Она глядела на него со страхом, с мольбой, с любовью, глядела пристально, чтобы покрепче задержать в памяти его черты.
“I suffer so!” she went on, not listening to him. “All this time I have thought only of you, I have lived on thoughts of you. And I wanted to forget, to forget, but why, why did you come?”
– Я так страдаю! – продолжала она, не слушая его. – Я всё время думала только о вас, я жила мыслями о вас. И мне хотелось забыть, забыть, но зачем, зачем вы приехали?
Higher up, on the landing, two gymnasium boys were smoking and looking down, but it was all the same to Gurov; he drew Anna Sergeyevna to him and began kissing her face, her cheeks, her hands.
Повыше, на площадке, два гимназиста курили и смотрели вниз, но Гурову было всё равно, он привлек к себе Анну Сергеевну и стал целовать ее лицо, щеки, руки.
“What are you doing, what are you doing!” she said in horror, pushing him away from her. “The two of us have gone out of our minds. Go away today, go away now... I entreat you by all that is holy, I implore you... Someone is coming!”
– Что вы делаете, что вы делаете! – говорила она в ужасе, отстраняя его от себя. – Мы с вами обезумели. Уезжайте сегодня же, уезжайте сейчас... Заклинаю вас всем святым, умоляю... Сюда идут!
Someone was coming up the stairs from below.
По лестнице снизу вверх кто-то шел.
“You must go away...” Anna Sergeyevna went on in a whisper. “Do you hear, Dmitry Dmitrich? I will come to you in Moscow. I have never been happy, I am unhappy now, and I never, never shall be happy, never! Do not make me suffer still more! I swear I will come to Moscow. But now let us part! My dear one, my good one, my darling, let us part!”
– Вы должны уехать... – продолжала Анна Сергеевна шёпотом. – Слышите, Дмитрий Дмитрич? Я приеду к вам в Москву. Я никогда не была счастлива, я теперь несчастна и никогда, никогда не буду счастлива, никогда! Не заставляйте же меня страдать еще больше! Клянусь, я приеду в Москву. А теперь расстанемся! Мой милый, добрый, дорогой мой, расстанемся!
She pressed his hand and began going quickly downstairs, still looking back at him, and from her eyes it could be seen that she was indeed not happy. Gurov stood a while, listened, and then, when everything had grown quiet, found his peg and left the theater.
Она пожала ему руку и стала быстро спускаться вниз, всё оглядываясь на него, и по глазам ее было видно, что она в самом деле не была счастлива. Гуров постоял немного, прислушался, потом, когда всё утихло, отыскал свою вешалку и ушел из театра.
IV
IV
And Anna Sergeyevna began coming to him in Moscow. Once every two or three months she left S. and told her husband she was going to consult a professor about her woman’s complaint – and her husband both believed her and did not. Arriving in Moscow, she would put up at the Slavyansky Bazaar and at once send a man in a red cap to Gurov. Gurov would go to her, and no one in Moscow knew of it.
И Анна Сергеевна стала приезжать к нему в Москву. Раз в два-три месяца она уезжала из С. и говорила мужу, что едет посоветоваться с профессором насчет своей женской болезни, – и муж верил и не верил. Приехав в Москву, она останавливалась в "Славянском базаре" и тотчас же посылала к Гурову человека в красной шапке. Гуров ходил к ней, и никто в Москве не знал об этом.
One winter morning he was going to her in this way (the messenger had come the evening before and had not found him in). With him walked his daughter, whom he wanted to see to the gymnasium, since it was on his way. Great wet flakes of snow were falling.
Однажды он шел к ней таким образом в зимнее утро (посыльный был у него накануне вечером и не застал). С ним шла его дочь, которую хотелось ему проводить в гимназию, это было по дороге. Валил крупный мокрый снег.
“It is three degrees above freezing now, and yet it is snowing,” Gurov said to his daughter. “But this warmth is only at the surface of the earth; in the upper layers of the atmosphere the temperature is quite different.”
– Теперь три градуса тепла, а между тем идет снег, – говорил Гуров дочери. – Но ведь это тепло только на поверхности земли, в верхних же слоях атмосферы совсем другая температура.
“Papa, why is there no thunder in winter?”
– Папа, а почему зимой не бывает грома?
He explained this too. He talked and thought that here he was going to a rendezvous, and not one living soul knew of it, and probably no one ever would. He had two lives: one open, seen and known by everyone who needed to know it, full of conventional truth and conventional deception, exactly like the lives of his acquaintances and friends, and another that went on in secret. And by some strange concurrence of circumstances, perhaps an accidental one, everything that was important to him, interesting, necessary, in which he was sincere and did not deceive himself, everything that made up the kernel of his life, went on in secret from others, while everything that was his falsehood, the husk in which he hid to conceal the truth – his work at the bank, for instance, the arguments at the club, his “lower race,” going with his wife to jubilees – all that was open. And he judged others by himself, did not believe what he saw, and always assumed that under the cover of secrecy, as under the cover of night, every man’s real, most interesting life goes on. Every personal existence rests upon secrecy, and it is perhaps partly for this reason that a cultivated man is so nervously anxious that his personal privacy should be respected.
Он объяснил и это. Он говорил и думал о том, что вот он идет на свидание и ни одна живая душа не знает об этом и, вероятно, никогда не будет знать. У него были две жизни: одна явная, которую видели и знали все, кому это нужно было, полная условной правды и условного обмана, похожая совершенно на жизнь его знакомых и друзей, и другая – протекавшая тайно. И по какому-то странному стечению обстоятельств, быть может, случайному, всё, что было для него важно, интересно, необходимо, в чем он был искренен и не обманывал себя, что составляло зерно его жизни, происходило тайно от других, всё же, что было его ложью, его оболочкой, в которую он прятался, чтобы скрыть правду, как, например, его служба в банке, споры в клубе, его "низшая раса", хождение с женой на юбилеи, – всё это было явно. И по себе он судил о других, не верил тому, что видел, и всегда предполагал, что у каждого человека под покровом тайны, как под покровом ночи, проходит его настоящая, самая интересная жизнь. Каждое личное существование держится на тайне, и, быть может, отчасти поэтому культурный человек так нервно хлопочет о том, чтобы уважалась личная тайна.
Having seen his daughter to the gymnasium, Gurov set off for the Slavyansky Bazaar. He took off his fur coat downstairs, went up, and knocked softly at the door. Anna Sergeyevna, dressed in his favorite gray dress, worn out by the journey and by waiting, had been expecting him since the evening before; she was pale, looked at him and did not smile, and hardly had he come in when she was already pressed to his breast. It was as though they had not seen each other for two years; their kiss was long, drawn out.
Проводив дочь в гимназию, Гуров отправился в "Славянский базар". Он снял шубу внизу, поднялся наверх и тихо постучал в дверь. Анна Сергеевна, одетая в его любимое серое платье, утомленная дорогой и ожиданием, поджидала его со вчерашнего вечера; она была бледна, глядела на него и не улыбалась, и едва он вошел, как она уже припала к его груди. Точно они не виделись года два, поцелуй их был долгий, длительный.
“Well, how are things with you there?” he asked. “What news?”
– Ну, как живешь там? – спросил он. – Что нового?
“Wait, I will tell you in a moment... I can’t.”
– Погоди, сейчас скажу... Не могу.
She could not speak, because she was crying. She turned away from him and pressed her handkerchief to her eyes.
Она не могла говорить, так как плакала. Отвернулась от него и прижала платок к глазам.
“Well, let her have her cry, and I will sit down meanwhile,” he thought, and sat down in an armchair.
"Ну, пускай поплачет, а я пока посижу", – подумал он и сел в кресло.
Then he rang and said that tea should be brought him, and afterward, while he drank his tea, she still stood with her face turned to the window... She was crying from agitation, from the sorrowful consciousness that their life had turned out so sadly; they saw each other only in secret, hid from people like thieves! Was their life not broken?
Потом он позвонил и сказал, чтобы ему принесли чаю и потом, когда пил чай, она всё стояла, отвернувшись к окну... Она плакала от волнения, от скорбного сознания, что их жизнь так печально сложилась; они видятся только тайно, скрываются от людей, как воры! Разве жизнь их не разбита?
“Come, stop!” he said.
– Ну, перестань! – сказал он.
It was obvious to him that this love of theirs would not be over soon, and there was no telling when. Anna Sergeyevna grew more and more attached to him, adored him, and it would have been unthinkable to tell her that all this must have an end sometime; and she would not have believed it anyway.
Для него было очевидно, что эта их любовь кончится еще не скоро, неизвестно когда. Анна Сергеевна привязывалась к нему всё сильнее, обожала его, и было бы немыслимо сказать ей, что всё это должно же иметь когда-нибудь конец; да она бы и не поверила этому.
He went up to her and took her by the shoulders, meaning to caress her, to make a joke, and at that moment he saw himself in the mirror.
Он подошел к ней и взял ее за плечи, чтобы приласкать, пошутить, и в это время увидел себя в зеркале.
His head was already beginning to turn gray. And it seemed strange to him that he had aged so in these last years, had lost his looks so. The shoulders on which his hands lay were warm and trembling. He felt compassion for this life, still so warm and beautiful, but probably already near to beginning to fade and wither, like his own. Why did she love him so? He had always seemed to women not what he was, and they had loved in him not himself but a man created by their own imagination, whom they had greedily sought all their lives; and afterward, when they noticed their mistake, they loved him all the same. And not one of them had been happy with him. Time passed, he made acquaintances, came together with them, parted, but not once did he love; there was everything you like, only not love.
Голова его уже начинала седеть. И ему показалось странным, что он так постарел за последние годы, так подурнел. Плечи, на которых лежали его руки, были теплы и вздрагивали. Он почувствовал сострадание к этой жизни, еще такой теплой и красивой, но, вероятно, уже близкой к тому, чтобы начать блекнуть и вянуть, как его жизнь. За что она его любит так? Он всегда казался женщинам не тем, кем был, и любили они в нем не его самого, а человека, которого создавало их воображение и которого они в своей жизни жадно искали; и потом, когда замечали свою ошибку, то все-таки любили. И ни одна из них не была с ним счастлива. Время шло, он знакомился, сходился, расставался, но ни разу не любил; было всё что угодно, но только не любовь.
And only now, when his head had turned gray, had he fallen in love properly, in earnest – for the first time in his life.
И только теперь, когда у него голова стала седой, он полюбил, как следует, по-настоящему – первый раз в жизни.
Anna Sergeyevna and he loved each other like people very close and dear to each other, like husband and wife, like tender friends; it seemed to them that fate itself had destined them for each other, and it was incomprehensible why he had a wife and she a husband; and it was as though they were two migratory birds, a male and a female, that had been caught and made to live in separate cages. They forgave each other what they were ashamed of in their past, forgave everything in the present, and felt that this love of theirs had changed them both.
Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках. Они простили друг другу то, чего стыдились в своем прошлом, прощали всё в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих.
Before, in sad moments, he had soothed himself with whatever reasoning came into his head, but now he had no use for reasoning; he felt a deep compassion, he wanted to be sincere, tender...
Прежде, в грустные минуты, он успокаивал себя всякими рассуждениями, какие только приходили ему в голову, теперь же ему было не до рассуждений, он чувствовал глубокое сострадание, хотелось быть искренним, нежным...
“Stop, my sweet,” he said. “You have had your cry – and that is enough... Now let us talk, we will think of something.”
– Перестань, моя хорошая, – говорил он. – Поплакала – и будет... Теперь давай поговорим, что-нибудь придумаем.
Then they consulted together for a long while, talked of how to rid themselves of the necessity of hiding, of deceiving, of living in different towns, of not seeing each other for long stretches. How were they to free themselves from these unbearable fetters?
Потом они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут?
“How? How?” he asked, clutching his head. “How?”
– Как? Как? – спрашивал он, хватая себя за голову. – Как?
And it seemed that in a little while the solution would be found, and then a new, beautiful life would begin; and it was clear to them both that the end was still far, far away, and that the most complicated and difficult part was only just beginning.
И казалось, что еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается.