The Darling
Душечка
Headnote
1 “The Darling” (“Душечка”) was written at Yalta in the autumn of 1898, in the first winter of Chekhov’s exile to the south for his lungs and within weeks of his father’s death, and appeared on 3 January 1899 in the weekly family magazine Семья. He was thirty-eight, he had roughly five years to live, and he had just signed away the rights to everything he had ever written to the publisher Marks – the contract that obliged him to sort and reread his whole output, and that gives the late stories their peculiar quality of a man taking stock. It belongs with “Ionych” and “The Lady with the Little Dog” to the handful of short works from these years in which Chekhov’s method arrives at its final economy: a whole life, four attachments, one small town, about nine thousand words, and not a single sentence in which the author says what he thinks.
2 The story has never stopped dividing its readers, and the division is the point. Olenka loves an impresario and thinks the theater is the most important thing in the world; she loves a timber merchant and thinks timber is; she loves an army veterinary surgeon and holds forth on cattle plague until he begs her to stop. Between attachments she has no opinions at all, and the passage in which Chekhov describes that condition – a woman who can see a bottle, or rain, or a peasant in a cart, and cannot say what any of them is for – is one of the bleakest things he wrote. Contemporaries read the story as a satire on women’s want of an independent self, a thrust in the long Russian argument about the “woman question,” and Gorky among others took it that way. Tolstoy took it the opposite way. He is said to have read it aloud to visitors again and again, and when he later anthologized it he attached an afterword arguing that Chekhov, like Balaam, had come to curse and had ended by blessing: that the author meant to mock Olenka and that the god of poetry overruled him, so that what stands on the page is the highest and truest form of love a human being is capable of. Both readings are available in the text and neither is confirmed by it. The narration reports what Olenka says, what she cooks, what she dreams, and how a stray boy’s cap can undo her, and it declines to hand down a verdict. A translation that tips the English even slightly – toward ridicule on one side, toward sentiment on the other – destroys the thing that makes the story famous, and the aim throughout here has been to keep the balance exactly where Chekhov left it.
3 The title is the hardest word in it. Душечка is a diminutive of душа, “soul” – an ordinary, warm, faintly condescending endearment that Russians apply to someone sweet and undemanding, and it is what everyone in this town calls Olenka: the lady visitors who seize her hand, her first husband on his wedding night, the actors who take her small loans, the neighbor women watching her grieve, the passers-by who greet her in the last pages. The critical tradition in English has settled on “darling,” and that is what is used here, at every occurrence and in the title alike. It is worth knowing what it gives up. The English word has no soul in it, and the Russian does; the story’s last movement, in which Olenka’s soul at last “submitted so utterly, so disinterestedly,” quietly redeems the pet name she has been carrying since the first page. A reader who holds the literal sense in mind – little soul, dear little soul – will hear a chord the English can only approximate.
4 Three further notes on the rendering. First, Olenka’s opinions are not paraphrases of her husbands’ opinions; they are verbatim repetitions, and the comedy and the pathos both depend on the reader recognizing the borrowed sentence when it comes back in her mouth. Where Chekhov repeats his Russian word for word – the impresario’s contempt for a public that wants a fairground booth, the timber merchant’s gravity, the veterinary surgeon’s public-health opinions, the schoolboy’s complaints about his lessons – the English is repeated word for word too. Second, the telegram that brings the news of her first husband’s death is garbled in the original, and the narration stops to point at the garbling: two words came off the wire wrong, one of them a mangled “funeral” and the other not recognizable as any word at all. Two comparable garbles stand in their place here, so that the sentence which quotes them still has something to quote. Third, in the final stretch – from the half-year of the boy’s residence onward – Chekhov shifts from past tense into the present and never shifts back, a stroke he used in the same year to end “Ionych,” and which turns a completed history into a standing condition. That shift is preserved. The trade names of the timber yard, which Olenka finds “homely and touching,” are likewise kept as a litany of real English yard terms rather than smoothed into a general word for wood; the sound of the list is what she is in love with.
Olenka, the daughter of the retired collegiate assessor Plemyannikov, was sitting in her own yard on the little porch, lost in thought. It was hot, the flies pestered her insistently, and it was so pleasant to think that evening would soon be here. Dark rain clouds were moving up from the east, and from that direction there came now and then a breath of damp.
Оленька, дочь отставного коллежского асессора Племянникова, сидела у себя во дворе на крылечке, задумавшись. Было жарко, назойливо приставали мухи, и было так приятно думать, что скоро уже вечер. С востока надвигались темные дождевые тучи, и оттуда изредка потягивало влагой.
In the middle of the yard stood Kukin, the impresario and proprietor of the “Tivoli” pleasure gardens, who lodged in that same yard, in the wing, and he was looking at the sky.
Среди двора стоял Кукин, антрепренер и содержатель увеселительного сада "Тиволи", квартировавший тут же во дворе, во флигеле, и глядел на небо.
“Again!” he said in despair. “It’s going to rain again! Every day rain, every day rain – as if on purpose! It’s a noose, that’s what it is! It’s ruin! Every day frightful losses!”
– Опять! – говорил он с отчаянием. – Опять будет дождь! Каждый день дожди, каждый день дожди – точно нарочно! Ведь это петля! Это разоренье! Каждый день страшные убытки!
He flung up his hands and went on, turning to Olenka:
Он всплеснул руками и продолжал, обращаясь к Оленьке:
“There you have it, Olga Semyonovna, that’s our life. You could weep! You work, you try, you torment yourself, you don’t sleep at night, you keep thinking how to make it better – and what comes of it? On the one hand, the public, ignorant, savage. I give it the very best operetta, a fairy spectacle, magnificent couplet singers – but is that what it wants? Does it understand any of it? What it wants is a fairground booth! Vulgarity is what you have to serve it! On the other hand, look at the weather. Rain almost every evening. It set in on the tenth of May and kept on all through May and June – simply awful! The public doesn’t come, but don’t I still pay the rent? Don’t I pay the performers?”
– Вот вам, Ольга Семеновна, наша жизнь. Хоть плачь! Работаешь, стараешься, мучишься, ночей не спишь, всё думаешь, как бы лучше, – и что же? С одной стороны, публика, невежественная, дикая. Даю ей самую лучшую оперетку, феерию, великолепных куплетистов, но разве ей это нужно? Разве она в этом понимает что-нибудь? Ей нужен балаган! Ей подавай пошлость! С другой стороны, взгляните на погоду. Почти каждый вечер дождь. Как зарядило с десятого мая, так потом весь май и июнь, просто ужас! Публика не ходит, но ведь я за аренду плачу? Артистам плачу?
The next day toward evening the clouds moved up again, and Kukin said with a hysterical laugh:
На другой день под вечер опять надвигались тучи, и Кукин говорил с истерическим хохотом:
“Well, what of it? Let it! Let it flood the whole garden, let it flood me along with it! May I have no happiness in this world or the next! Let the performers take me to court! What is a court to me? Let it be hard labor in Siberia! Let it be the scaffold! Ha-ha-ha!”
– Ну что ж? И пускай! Пускай хоть весь сад зальет, хоть меня самого! Чтоб мне не было счастья ни на этом, ни на том свете! Пускай артисты подают на меня в суд! Что суд? Хоть на каторгу в Сибирь! Хоть на эшафот! Ха-ха-ха!
And on the third day the same...
И на третий день то же...
Olenka listened to Kukin in silence, gravely, and sometimes tears came into her eyes. In the end Kukin’s misfortunes moved her, and she fell in love with him. He was short, thin, with a yellow face and his hair combed forward at the temples; he spoke in a thin tenor, and when he spoke he twisted his mouth; and despair was always written on his face – and yet he stirred a real, deep feeling in her. She was always loving somebody, and could not do without it. Earlier she had loved her papa, who now sat ill in a dark room, in an armchair, breathing heavily; she had loved her aunt, who came from Bryansk sometimes, once in two years; and earlier still, when she was at the progymnasium, she had loved her French teacher. She was a quiet, good-natured, tenderhearted young lady with a gentle, soft gaze, and very healthy. Looking at her full rosy cheeks, at her soft white neck with the dark mole on it, at the kind, naive smile that came over her face when she listened to something pleasant, men thought: “Yes, not bad at all...” and smiled too, and the lady visitors could not keep themselves from suddenly seizing her hand in the middle of the conversation and saying, in a rush of pleasure:
Оленька слушала Кукина молча, серьезно, и, случалось, слезы выступали у нее на глазах. В конце концов несчастья Кукина тронули ее, она его полюбила. Он был мал ростом, тощ, с желтым лицом, с зачесанными височками, говорил жидким тенорком, и когда говорил, то кривил рот; и на лице у него всегда было написано отчаяние, но всё же он возбудил в ней настоящее, глубокое чувство. Она постоянно любила кого-нибудь и не могла без этого. Раньше она любила своего папашу, который теперь сидел больной, в темной комнате, в кресле, и тяжело дышал; любила свою тетю, которая иногда, раз в два года, приезжала из Брянска; а еще раньше, когда училась в прогимназии, любила своего учителя французского языка. Это была тихая, добродушная, жалостливая барышня с кротким, мягким взглядом, очень здоровая. Глядя на ее полные розовые щёки, на мягкую белую шею с темной родинкой, на добрую наивную улыбку, которая бывала на ее лице, когда она слушала что-нибудь приятное, мужчины думали: "Да, ничего себе..." и тоже улыбались, а гостьи-дамы не могли удержаться, чтобы вдруг среди разговора не схватить ее за руку и не проговорить в порыве удовольствия:
“Darling!”
– Душечка!
The house she had lived in since the day she was born, and which was made over to her name in the will, stood on the edge of town, in the Gypsy Slobodka, not far from the “Tivoli” gardens; in the evenings and at night she could hear the band playing in the garden and the rockets bursting with a crack, and it seemed to her that this was Kukin doing battle with his fate and taking his chief enemy – the indifferent public – by storm; her heart stopped sweetly, she had no wish at all to sleep, and when he came home toward morning she tapped softly at the window from her bedroom and, showing him only her face and one shoulder through the curtains, smiled at him tenderly...
Дом, в котором она жила со дня рождения и который в завещании был записан на ее имя, находился на окраине города, в Цыганской Слободке, недалеко от сада "Тиволи"; по вечерам и по ночам ей слышно было, как в саду играла музыка, как лопались с треском ракеты, и ей казалось, что это Кукин воюет со своей судьбой и берет приступом своего главного врага – равнодушную публику; сердце у нее сладко замирало, спать совсем не хотелось, и, когда под утро он возвращался домой, она тихо стучала в окошко из своей спальни и, показывая ему сквозь занавески только лицо и одно плечо, ласково улыбалась...
He proposed, and they were married. And when he had a proper look at her neck and her full healthy shoulders, he flung up his hands and said:
Он сделал предложение, и они повенчались. И когда он увидал как следует ее шею и полные здоровые плечи, то всплеснул руками и проговорил:
“Darling!”
– Душечка!
He was happy, but since it rained on the wedding day and again in the night, the expression of despair did not leave his face.
Он был счастлив, но так как в день свадьбы и потом ночью шел дождь, то с его лица не сходило выражение отчаяния.
After the wedding they lived well. She sat in his ticket office, kept an eye on order in the garden, entered the expenses, paid out the wages, and her rosy cheeks and her sweet, naive smile, like a radiance, flashed now in the little window of the ticket office, now behind the scenes, now in the refreshment room. And she was already telling her acquaintances that the most remarkable, the most important and necessary thing in the world was the theater, and that only in the theater could one get true enjoyment and become educated and humane.
После свадьбы жили хорошо. Она сидела у него в кассе, смотрела за порядками в саду, записывала расходы, выдавала жалованье, и ее розовые щеки, милая, наивная, похожая на сияние улыбка мелькали то в окошечке кассы, то за кулисами, то в буфете. И она уже говорила своим знакомым, что самое замечательное, самое важное и нужное на свете – это театр и что получить истинное наслаждение и стать образованным и гуманным можно только в театре.
“But does the public understand that?” she would say. “What it wants is a fairground booth! Yesterday we gave ‘Faust Inside Out,’ and almost all the boxes were empty, but if Vanichka and I had put on some vulgarity, then, believe me, the theater would have been packed. Tomorrow Vanichka and I are giving ‘Orpheus in the Underworld’ – do come.”
– Но разве публика понимает это? – говорила она. – Ей нужен балаган! Вчера у нас шел "Фауст наизнанку", и почти все ложи были пустые, а если бы мы с Ваничкой поставили какую-нибудь пошлость, то, поверьте, театр был бы битком набит. Завтра мы с Ваничкой ставим "Орфея в аду", приходите.
And whatever Kukin said about the theater and about the actors, she repeated after him. Like him, she despised the public for its indifference to art and for its ignorance, she interfered at rehearsals, corrected the actors, kept an eye on the behavior of the musicians, and when the local paper spoke disapprovingly of the theater, she wept and then went to the editorial office to have it out with them.
И что говорил о театре и об актерах Кукин, то повторяла и она. Публику она так же, как и он, презирала за равнодушие к искусству и за невежество, на репетициях вмешивалась, поправляла актеров, смотрела за поведением музыкантов, и когда в местной газете неодобрительно отзывались о театре, то она плакала и потом ходила в редакцию объясняться.
The actors were fond of her and called her “Vanichka and I” and “the darling”; she was sorry for them and lent them small sums, and if she was cheated now and then, she only wept quietly about it and did not complain to her husband.
Актеры любили ее и называли "мы с Ваничкой" и "душечкой"; она жалела их и давала им понемножку взаймы, и если, случалось, ее обманывали, то она только потихоньку плакала, но мужу не жаловалась.
In winter, too, they lived well. They took the town theater for the whole winter and sublet it for short runs, now to a Ukrainian company, now to a conjuror, now to the local amateurs. Olenka filled out and was radiant with contentment, while Kukin grew thinner and yellower and complained of frightful losses, though business went well enough all winter. At night he coughed, and she gave him raspberry and lime-flower tea to drink, rubbed him with eau de cologne, and wrapped him in her soft shawls.
И зимой жили хорошо. Сняли городской театр на всю зиму и сдавали его на короткие сроки то малороссийской труппе, то фокуснику, то местным любителям. Оленька полнела и вся сияла от удовольствия, а Кукин худел и желтел и жаловался на страшные убытки, хотя всю зиму дела шли недурно. По ночам он кашлял, а она поила его малиной и липовым цветом, натирала одеколоном, кутала в свои мягкие шали.
“What a splendid little man I have in you!” she would say, perfectly sincerely, smoothing his hair. “What a handsome little man I have in you!”
– Какой ты у меня славненький! – говорила она совершенно искренно, приглаживая ему волосы. – Какой ты у меня хорошенький!
During Lent he went off to Moscow to get a company together, and without him she could not sleep, but sat at the window all the time and looked at the stars. And at such times she compared herself to the hens, which also do not sleep all night and are uneasy when there is no cock in the henhouse. Kukin was delayed in Moscow and wrote that he would be back by Easter, and in his letters he was already giving orders about the “Tivoli.” But on the eve of Monday in Holy Week, late in the evening, there came a sudden ominous knocking at the gate; somebody was beating on the wicket as on a barrel: boom! boom! boom! The sleepy cook, splashing barefoot through the puddles, ran to open it.
В великом посту он уехал в Москву набирать труппу, а она без него не могла спать, всё сидела у окна и смотрела на звезды. И в это время она сравнивала себя с курами, которые тоже всю ночь не спят и испытывают беспокойство, когда в курятнике нет петуха. Кукин задержался в Москве и писал, что вернется к Святой, и в письмах уже делал распоряжения насчет "Тиволи". Но под страстной понедельник, поздно вечером, вдруг раздался зловещий стук в ворота; кто-то бил в калитку, как в бочку: бум! бум! бум! Сонная кухарка, шлепая босыми ногами по лужам, побежала отворять.
“Open, if you please!” somebody outside the gate was saying in a hollow bass. “There’s a telegram for you!”
– Отворите, сделайте милость! – говорил кто-то за воротами глухим басом. – Вам телеграмма!
Olenka had had telegrams from her husband before, but now for some reason she went numb. With trembling hands she tore open the telegram and read the following:
Оленька и раньше получала телеграммы от мужа, но теперь почему-то так и обомлела. Дрожащими руками она распечатала телеграмму и прочла следующее:
"Иван Петрович скончался сегодня скоропостижно сючала ждем распоряжений хохороны вторник".
That was just how it was printed in the telegram, “hunneral,” and some other incomprehensible word besides, “sichalla”; the signature was the stage manager’s of the operetta company.
Так и было напечатано в телеграмме "хохороны" и какое-то еще непонятное слово "сючала"; подпись была режиссера опереточной труппы.
“My dear one!” Olenka sobbed. “Vanichka, my sweet, my dear one! Why did I ever meet you? Why did I come to know you and love you? Who have you left your poor Olenka to, poor and wretched as she is?..”
– Голубчик мой! – зарыдала Оленька. – Ваничка мой миленький, голубчик мой! Зачем же я с тобой повстречалася? Зачем я тебя узнала и полюбила? На кого ты покинул свою бедную Оленьку, бедную, несчастную?..
Kukin was buried on Tuesday, in Moscow, at Vagankovo; Olenka came home on Wednesday, and as soon as she got indoors she fell on her bed and sobbed so loudly that she could be heard in the street and in the neighboring yards.
Кукина похоронили во вторник, в Москве, на Ваганькове; Оленька вернулась домой в среду, и как только вошла к себе, то повалилась на постель и зарыдала так громко, что слышно было на улице и в соседних дворах.
“Darling!” the neighbor women said, crossing themselves. “Darling Olga Semyonovna, poor soul, how she takes on!”
– Душечка! – говорили соседки, крестясь. – Душечка Ольга Семеновна, матушка, как убивается!
Three months later Olenka happened to be coming home from mass, sorrowful, in deep mourning. It happened that beside her walked one of her neighbors, also on his way back from church, Vasily Andreich Pustovalov, the manager of the merchant Babakayev’s timber yard. He was wearing a straw hat and a white waistcoat with a gold watch chain, and he looked more like a landowner than a tradesman.
Три месяца спустя как-то Оленька возвращалась от обедни, печальная, в глубоком трауре. Случилось, что с нею шел рядом тоже возвращавшийся из церкви один из ее соседей Василий Андреич Пустовалов, управляющий лесным складом купца Бабакаева. Он был в соломенной шляпе и в белом жилете с золотой цепочкой и походил больше на помещика, чем на торговца.
“Everything has its own order, Olga Semyonovna,” he said gravely, with sympathy in his voice, “and if one of those close to us dies, then it means that such is God’s will, and in that case we must keep hold of ourselves and bear it with submission.”
– Всякая вещь имеет свой порядок, Ольга Семеновна, – говорил он степенно, с сочувствием в голосе, – и если кто из наших ближних умирает, то, значит, так богу угодно, и в этом случае мы должны себя помнить и переносить с покорностью.
Having seen Olenka to her gate, he took his leave and walked on. After that she heard his grave voice all day long, and the moment she shut her eyes she saw his dark beard. She liked him very much. And apparently she had made an impression on him too, because a little while later an elderly lady she barely knew came to drink coffee with her, and no sooner had she sat down at the table than she began at once to talk about Pustovalov, about what a good, solid man he was and how any bride would be glad to marry him. Three days later Pustovalov himself came to call; he did not stay long, some ten minutes, and said little, but Olenka fell in love with him, so much in love that she did not sleep all night and burned as if in a fever, and in the morning she sent for the elderly lady. Soon the match was made, and then came the wedding.
Доведя Оленьку до калитки, он простился и пошел далее. После этого весь день слышался ей его степенный голос, и едва она закрывала глаза, как мерещилась его темная борода. Он ей очень понравился. И, по-видимому, она тоже произвела на него впечатление, потому что немного погодя к ней пришла пить кофе одна пожилая дама, мало ей знакомая, которая как только села за стол, то немедля заговорила о Пустовалове, о том, что он хороший, солидный человек и что за него с удовольствием пойдет всякая невеста. Через три дня пришел с визитом и сам Пустовалов; он сидел недолго, минут десять, и говорил мало, но Оленька его полюбила, так полюбила, что всю ночь не спала и горела, как в лихорадке, а утром послала за пожилой дамой. Скоро ее просватали, потом была свадьба.
Pustovalov and Olenka, once married, lived well. He usually sat in the timber yard until dinner, then went out on business, and Olenka took his place; she sat in the office until evening, writing out accounts there and giving out the goods.
Пустовалов и Оленька, поженившись, жили хорошо. Обыкновенно он сидел в лесном складе до обеда, потом уходил по делам, и его сменяла Оленька, которая сидела в конторе до вечера и писала там счета и отпускала товар.
“Timber goes up twenty per cent every year now,” she would tell customers and acquaintances. “Only think, we used to trade in local timber, and now Vasichka has to travel every year to Mogilev province for timber. And the tariff!” she would say, covering both cheeks with her hands in horror. “The tariff!”
– Теперь лес с каждым годом дорожает на двадцать процентов, – говорила она покупателям и знакомым. – Помилуйте, прежде мы торговали местным лесом, теперь же Васичка должен каждый год ездить за лесом в Могилевскую губернию. А какой тариф! – говорила она, в ужасе закрывая обе щеки руками. – Какой тариф!
It seemed to her that she had been trading in timber for ever so long, that the most important and necessary thing in life was timber, and she heard something homely and touching in the words: beam, roundwood, boards, weatherboard, no-name, lathing, squared log, slabwood... At night, when she slept, she dreamed of whole mountains of planks and boards, of long, endless strings of carts hauling timber somewhere far out of town; she dreamed of a whole regiment of logs, twelve arshins long and five vershoks thick, marching upright to war against the timber yard, of logs, beams and slabs knocking together with the hollow sound of dry wood, everything falling and standing up again, piling itself one on another; Olenka would cry out in her sleep, and Pustovalov would say to her tenderly:
Ей казалось, что она торгует лесом уже давно-давно, что в жизни самое важное и нужное это лес, и что-то родное, трогательное слышалось ей в словах: балка, кругляк, тес, шелёвка, безымянка, решётник, лафет, горбыль... По ночам, когда она спала, ей снились целые горы досок и теса, длинные, бесконечные вереницы подвод, везущих лес куда-то далеко за город; снилось ей, как целый полк двенадцатиаршинных, пятивершковых бревен стоймя шел войной на лесной склад, как бревна, балки и горбыли стукались, издавая гулкий звук сухого дерева, всё падало и опять вставало, громоздясь друг на друга; Оленька вскрикивала во сне, и Пустовалов говорил ей нежно:
“Olenka, what is it, my dear? Cross yourself!”
– Оленька, что с тобой, милая? Перекрестись!
Whatever thoughts her husband had, she had them too. If he thought the room was hot, or that trade had gone slack now, she thought so too. Her husband cared for no amusements and stayed at home on holidays, and so did she.
Какие мысли были у мужа, такие и у нее. Если он думал, что в комнате жарко или что дела теперь стали тихие, то так думала и она. Муж ее не любил никаких развлечений и в праздники сидел дома, и она тоже.
“You’re always at home or in the office,” her acquaintances would say. “You ought to go to the theater, darling, or to the circus.”
– И всё вы дома или в конторе, – говорили знакомые. – Вы бы сходили в театр, душечка, или в цирк.
“Vasichka and I have no time to go to theaters,” she would answer gravely. “We are working people, we have no time for trifles. What good is there in these theaters?”
– Нам с Васичкой некогда по театрам ходить, – отвечала она степенно. – Мы люди труда, нам не до пустяков. В театрах этих что хорошего?
On Saturdays Pustovalov and she went to the all-night vigil, on holidays to early mass, and coming back from church they walked side by side with softened faces, both of them smelling sweet, and her silk dress rustling agreeably; and at home they drank tea with rich white bread and all kinds of jam, and then ate pie. Every day at noon there was a savory smell of borshch in the yard and outside the gate in the street, and of roast mutton or duck, and on fast days of fish, and one could not walk past the gate without wanting to eat. In the office the samovar was always boiling, and the customers were given tea and bagels. Once a week the couple went to the bathhouse and came back side by side, both of them red.
По субботам Пустовалов и она ходили ко всенощной, в праздники к ранней обедне и, возвращаясь из церкви, шли рядышком, с умиленными лицами, от обоих хорошо пахло, и ее шелковое платье приятно шумело; а дома пили чай со сдобным хлебом и с разными вареньями, потом кушали пирог. Каждый день в полдень во дворе и за воротами на улице вкусно пахло борщом и жареной бараниной или уткой, а в постные дни – рыбой, и мимо ворот нельзя было пройти без того, чтобы не захотелось есть. В конторе всегда кипел самовар, и покупателей угощали чаем с бубликами. Раз в неделю супруги ходили в баню и возвращались оттуда рядышком, оба красные.
“It’s all right, we live well,” Olenka would tell her acquaintances, “thank God. God grant everyone to live as Vasichka and I do.”
– Ничего, живем хорошо, – говорила Оленька знакомым, – слава богу. Дай бог всякому жить, как мы с Васичкой.
When Pustovalov went off to Mogilev province for timber, she missed him terribly and did not sleep at night, and wept. Sometimes in the evenings Smirnin, the regimental veterinary surgeon, a young man who lodged in her wing, would come to see her. He would tell her something or play cards with her, and this was a distraction for her. Most interesting of all were the stories out of his own family life; he was married and had a son, but he had separated from his wife because she had been unfaithful to him, and now he hated her and sent her forty rubles a month for the boy’s keep. And listening to this, Olenka sighed and shook her head, and she was sorry for him.
Когда Пустовалов уезжал в Могилевскую губернию за лесом, она сильно скучала и по ночам не спала, плакала. Иногда по вечерам приходил к ней полковой ветеринарный врач Смирнин, молодой человек, квартировавший у нее во флигеле. Он рассказывал ей что-нибудь или играл с нею в карты, и это ее развлекало. Особенно интересны были рассказы из его собственной семейной жизни; он был женат и имел сына, но с женой разошелся, так как она ему изменила, и теперь он ее ненавидел и высылал ей ежемесячно по сорока рублей на содержание сына. И, слушая об этом, Оленька вздыхала и покачивала головой, и ей было жаль его.
“Well, God save you,” she would say, taking leave of him and lighting him to the stairs with a candle. “Thank you for sitting out the dullness with me, God give you health, Queen of Heaven...”
– Ну, спаси вас господи, – говорила она, прощаясь с ним и провожая его со свечой до лестницы. – Спасибо, что поскучали со мной, дай бог вам здоровья, царица небесная...
And she always expressed herself so gravely, so judiciously, in imitation of her husband; the veterinary surgeon would already be disappearing below behind the door, and she would call after him and say:
И всё она выражалась так степенно, так рассудительно, подражая мужу; ветеринар уже скрывался внизу за дверью, а она окликала его и говорила:
“You know, Vladimir Platonych, you ought to make it up with your wife. You ought to forgive her, if only for your son’s sake!.. The little boy understands everything, I’m sure.”
– Знаете, Владимир Платоныч, вы бы помирились с вашей женой. Простили бы ее хоть ради сына!.. Мальчишечка-то небось всё понимает.
And when Pustovalov came back, she would tell him in an undertone about the veterinary surgeon and his unhappy family life, and both of them would sigh and shake their heads and talk about the boy, who was probably missing his father; then, by some strange train of thought, they would both stand before the icons, bow to the ground, and pray that God would send them children.
А когда возвращался Пустовалов, она рассказывала ему вполголоса про ветеринара и его несчастную семейную жизнь, и оба вздыхали и покачивали головами и говорили о мальчике, который, вероятно, скучает по отце, потом, по какому-то странному течению мыслей, оба становились перед образами, клали земные поклоны и молились, чтобы бог послал им детей.
And so the Pustovalovs lived quietly and peaceably, in love and complete harmony, for six years. But then one winter Vasily Andreich, after drinking hot tea at the yard, went out bareheaded to give out timber, caught cold and fell ill. He was treated by the best doctors, but the illness had its way, and he died after being ill four months. And Olenka was a widow again.
И так прожили Пустоваловы тихо и смирно, в любви и полном согласии шесть лет. Но вот как-то зимой Василий Андреич в складе, напившись горячего чаю, вышел без шапки отпускать лес, простудился и занемог. Его лечили лучшие доктора, но болезнь взяла свое, и он умер, проболев четыре месяца. И Оленька опять овдовела.
“Who have you left me to, my dear one?” she sobbed after she had buried her husband. “How am I to live now without you, bitter and wretched as I am? Good people, pity me, an orphan with nobody in the world...”
– На кого же ты меня покинул, голубчик мой? – рыдала она, похоронив мужа. – Как же я теперь буду жить без тебя, горькая я и несчастная? Люди добрые, пожалейте меня, сироту круглую...
She went about in a black dress with crape weepers, and had given up hat and gloves forever; she went out of the house rarely, only to church or to her husband’s grave, and she lived at home like a nun. And only when six months had passed did she take off the weepers and begin opening the shutters on the windows. Sometimes she was seen in the mornings going to market for provisions with her cook, but how she lived at home now and what went on in her house could only be guessed at. It was guessed, for instance, from the fact that she was seen drinking tea in her little garden with the veterinary surgeon while he read the newspaper aloud to her, and also from the fact that, meeting a lady of her acquaintance at the post office, she said:
Она ходила в черном платье с плерезами и уже отказалась навсегда от шляпки и перчаток, выходила из дому редко, только в церковь или на могилку мужа, и жила дома, как монашенка. И только когда прошло шесть месяцев, она сняла плерезы и стала открывать на окнах ставни. Иногда уже видели по утрам, как она ходила за провизией на базар со своей кухаркой, но о том, как она жила у себя теперь и что делалось у нее в доме, можно было только догадываться. По тому, например, догадывались, что видели, как она в своем садике пила чай с ветеринаром, а он читал ей вслух газету, и еще по тому, что, встретясь на почте с одной знакомой дамой, она сказала:
“There is no proper veterinary supervision in our town, and that is why there is so much disease. You constantly hear of people falling ill from milk and catching infections from horses and cows. The health of domestic animals ought really to be looked after just as the health of people is.”
– У нас в городе нет правильного ветеринарного надзора и от этого много болезней. То и дело слышишь, люди заболевают от молока и заражаются от лошадей и коров. О здоровье домашних животных в сущности надо заботиться так же, как о здоровье людей.
She was repeating the veterinary surgeon’s ideas, and now she was of exactly the same opinion as he about everything. It was clear that she could not live a single year without an attachment, and she had found her new happiness in her own wing. Anyone else would have been condemned for it, but nobody could think ill of Olenka, and everything in her life was so understandable. She and the veterinary surgeon told nobody of the change that had taken place in their relations and tried to conceal it, but they did not succeed, because Olenka could not have secrets. When his colleagues from the regiment came to see him, she would begin, as she poured out their tea or served supper, to talk about cattle plague, about pearl disease, about the town slaughterhouses, and he would be dreadfully embarrassed, and when the guests had gone he would seize her by the arm and hiss angrily:
Она повторяла мысли ветеринара и теперь была обо всем такого же мнения, как он. Было ясно, что она не могла прожить без привязанности и одного года и нашла свое новое счастье у себя во флигеле. Другую бы осудили за это, но об Оленьке никто не мог подумать дурно, и всё было так понятно в ее жизни. Она и ветеринар никому не говорили о перемене, какая произошла в их отношениях, и старались скрыть, но это им не удавалось, потому что у Оленьки не могло быть тайн. Когда к нему приходили гости, его сослуживцы по полку, то она, наливая им чай или подавая ужинать, начинала говорить о чуме на рогатом скоте, о жемчужной болезни, о городских бойнях, а он страшно конфузился и, когда уходили гости, хватал ее за руку и шипел сердито:
“I asked you not to talk about what you don’t understand! When we veterinaries are talking among ourselves, please don’t put in. It really is too tiresome!”
– Я ведь просил тебя не говорить о том, чего ты не понимаешь! Когда мы, ветеринары, говорим между собой, то, пожалуйста, не вмешивайся. Это, наконец, скучно!
And she would look at him in astonishment and alarm and ask:
А она смотрела на него с изумлением и с тревогой и спрашивала:
“Volodichka, then what am I to talk about?!”
– Володичка, о чем же мне говорить?!
And with tears in her eyes she would embrace him and beg him not to be angry, and both of them were happy.
И она со слезами на глазах обнимала его, умоляла не сердиться, и оба были счастливы.
But this happiness did not last long. The veterinary surgeon went away with the regiment, went away for good, since the regiment was transferred somewhere very far off, all but to Siberia. And Olenka was left alone.
Но, однако, это счастье продолжалось недолго. Ветеринар уехал вместе с полком, уехал навсегда, так как полк перевели куда-то очень далеко, чуть ли не в Сибирь. И Оленька осталась одна.
Now she was completely alone. Her father had died long ago, and his armchair lay about in the attic, dusty and short of one leg. She grew thin and plain, and in the street the people she met no longer looked at her as they used to, and did not smile at her; evidently the best years were over now, left behind, and now some new life was beginning, an unknown one, better not thought about. In the evenings Olenka sat on the little porch, and she could hear the band playing in the “Tivoli” and the rockets bursting, but this no longer called up any thoughts in her. She looked indifferently at her empty yard, thought of nothing, wanted nothing, and afterward, when night came, she went to bed and dreamed of her empty yard. She ate and drank as though against her will.
Теперь уже она была совершенно одна. Отец давно уже умер, и кресло его валялось на чердаке, запыленное, без одной ножки. Она похудела и подурнела, и на улице встречные уже не глядели на нее, как прежде, и не улыбались ей; очевидно, лучшие годы уже прошли, остались позади, и теперь начиналась какая-то новая жизнь, неизвестная, о которой лучше не думать. По вечерам Оленька сидела на крылечке, и ей слышно было, как в "Тиволи" играла музыка и лопались ракеты, но это уже не вызывало никаких мыслей. Глядела она безучастно на свой пустой двор, ни о чем не думала, ничего не хотела, а потом, когда наступала ночь, шла спать и видела во сне свой пустой двор. Ела и пила она, точно поневоле.
And the chief thing, the worst of all, was that she no longer had any opinions of any kind. She saw the objects around her and understood everything that was going on around her, but she could not form an opinion about anything and did not know what to talk about. And how terrible it is to have no opinion! You see, for instance, a bottle standing there, or the rain falling, or a peasant driving by in his cart, but what that bottle is for, or the rain, or the peasant, what sense there is in them, you cannot say, and you could not say it for a thousand rubles. In Kukin’s time, and in Pustovalov’s, and later in the veterinary surgeon’s, Olenka could explain everything and would have given her opinion about anything you liked, but now there was the same emptiness among her thoughts and in her heart as there was in her yard. And it was as eerie and as bitter as if she had eaten her fill of wormwood.
А главное, что хуже всего, у нее уже не было никаких мнений. Она видела кругом себя предметы и понимала всё, что происходило кругом, но ни о чем не могла составить мнения и не знала, о чем ей говорить. А как это ужасно не иметь никакого мнения! Видишь, например, как стоит бутылка, или идет дождь, или едет мужик на телеге, но для чего эта бутылка, или дождь, или мужик, какой в них смысл, сказать не можешь и даже за тысячу рублей ничего не сказал бы. При Кукине и Пустовалове и потом при ветеринаре Оленька могла объяснить всё и сказала бы свое мнение о чем угодно, теперь же и среди мыслей и в сердце у нее была такая же пустота, как на дворе. И так жутко, и так горько, как будто объелась полыни.
The town was gradually spreading in every direction; the Gypsy Slobodka was already being called a street, and where the “Tivoli” gardens and the timber yards had been, houses had already grown up and a row of side streets had formed. How fast time runs! Olenka’s house had darkened, the roof had rusted, the shed had sagged, and the whole yard was overgrown with weeds and stinging nettles. Olenka herself had aged and grown plain; in summer she sits on the little porch, and her soul is as empty and as dreary as before, and tastes of wormwood, and in winter she sits at the window and looks at the snow. Let there come a breath of spring, or the wind bring the ringing of the cathedral bells, and memories of the past come flooding over her all at once, her heart contracts sweetly, and abundant tears pour from her eyes – but that lasts only a minute, and then there is emptiness again, and one does not know why one is alive. The little black cat Bryska rubs against her and purrs softly, but these feline caresses do not touch Olenka. Is that what she needs? What she needs is the kind of love that would take hold of her whole being, her whole soul and reason, that would give her thoughts, a direction in life, that would warm her aging blood. And she shakes the black Bryska off her skirt and says to her crossly:
Город мало-помалу расширялся во все стороны; Цыганскую Слободку уже называли улицей, и там, где были сад "Тиволи" и лесные склады, выросли уже дома и образовался ряд переулков. Как быстро бежит время! Дом у Оленьки потемнел, крыша заржавела, сарай покосился, и весь двор порос бурьяном и колючей крапивой. Сама Оленька постарела, подурнела; летом она сидит на крылечке, и на душе у нее по-прежнему и пусто, и нудно, и отдает полынью, а зимой сидит она у окна и глядит на снег. Повеет ли весной, донесет ли ветер звон соборных колоколов, и вдруг нахлынут воспоминания о прошлом, сладко сожмется сердце, и из глаз польются обильные слезы, но это только на минуту, а там опять пустота, и неизвестно, зачем живешь. Черная кошечка Брыска ласкается и мягко мурлычет, но не трогают Оленьку эти кошачьи ласки. Это ли ей нужно? Ей бы такую любовь, которая захватила бы всё ее существо, всю душу, разум, дала бы ей мысли, направление жизни, согрела бы ее стареющую кровь. И она стряхивает с подола черную Брыску и говорит ей с досадой:
“Off with you, off... Nothing for you here!”
– Поди, поди... Нечего тут!
And so day after day, year after year – and not a single joy, and no opinion of any kind. Whatever Mavra the cook said was good enough.
И так день за днем, год за годом, – и ни одной радости, и нет никакого мнения. Что сказала Мавра-кухарка, то и хорошо.
One hot day in July, toward evening, when the town herd was being driven along the street and the whole yard was filled with clouds of dust, somebody suddenly knocked at the wicket gate. Olenka went to open it herself and, when she looked, went numb: outside the gate stood Smirnin the veterinary surgeon, gray-haired now and in civilian dress. Everything came back to her all at once, she could not restrain herself, she burst into tears and laid her head on his chest without saying a single word, and in her great agitation she did not notice how the two of them afterward went into the house, how they sat down to tea.
В один жаркий июльский день, под вечер, когда по улице гнали городское стадо и весь двор наполнился облаками пыли, вдруг кто-то постучал в калитку. Оленька пошла сама отворять и, как взглянула, так и обомлела: за воротами стоял ветеринар Смирнин, уже седой и в штатском платье. Ей вдруг вспомнилось всё, она не удержалась, заплакала и положила ему голову на грудь, не сказавши ни одного слова, и в сильном волнении не заметила, как оба потом вошли в дом, как сели чай пить.
“My dear one!” she murmured, trembling with joy. “Vladimir Platonych! Where has God brought you from?”
– Голубчик мой! – бормотала она, дрожа от радости. – Владимир Платоныч! Откуда бог принес?
“I want to settle here for good,” he told her. “I’ve sent in my resignation, and here I am, come to try my luck at liberty, to live a settled life. And it’s time my son went to the gymnasium. He has grown. And I’ve made it up with my wife, you know.”
– Хочу здесь совсем поселиться, – рассказывал он. – Подал в отставку и вот приехал попробовать счастья на воле, пожить оседлой жизнью. Да и сына пора уж отдавать в гимназию. Вырос. Я-то, знаете ли, помирился с женой.
“And where is she?” asked Olenka.
– А где же она? – спросила Оленька.
“She’s at the hotel with our son, and here I am going about looking for lodgings.”
– Она с сыном в гостинице, а я вот хожу и квартиру ищу.
“Good Lord, my dear man, take my house! What better lodgings could you want? Ah, Lord, I won’t take anything from you at all,” Olenka said in agitation, and began to cry again. “Live here, and the wing will be quite enough for me. Such joy, Lord!”
– Господи, батюшка, да возьмите у меня дом! Чем не квартира? Ах, господи, да я с вас ничего и не возьму, – заволновалась Оленька и опять заплакала. – Живите тут, а с меня и флигеля довольно. Радость-то, господи!
The next day they were already painting the roof of the house and whitewashing the walls, and Olenka, arms akimbo, went about the yard giving orders. Her old smile lit up her face, and she came alive all over, freshened, as though she had woken from a long sleep. The veterinary surgeon’s wife arrived, a thin, plain lady with short hair and a peevish expression, and with her a boy, Sasha, small for his years (he was already in his tenth year), plump, with clear blue eyes and dimples in his cheeks. And no sooner had the boy come into the yard than he ran after the cat, and at once his gay, happy laughter was heard.
На другой день уже красили на доме крышу и белили стены, и Оленька, подбоченясь, ходила по двору и распоряжалась. На лице ее засветилась прежняя улыбка, и вся она ожила, посвежела, точно очнулась от долгого сна. Приехала жена ветеринара, худая, некрасивая дама с короткими волосами и с капризным выражением, и с нею мальчик, Саша, маленький не по летам (ему шел уже десятый год), полный, с ясными голубыми глазами и с ямочками на щеках. И едва мальчик вошел во двор, как побежал за кошкой, и тотчас же послышался его веселый, радостный смех.
“Auntie, is that your cat?” he asked Olenka. “When she has puppies, please give us one of the kittens. Mama is very much afraid of mice.”
– Тетенька, это ваша кошка? – спросил он у Оленьки. – Когда она у вас ощенится, то, пожалуйста, подарите нам одного котеночка. Мама очень боится мышей.
Olenka talked with him, gave him tea, and her heart in her breast suddenly grew warm and contracted sweetly, as though this boy were her own son. And in the evening, when he sat in the dining room going over his lessons, she looked at him with tenderness and pity and whispered:
Оленька поговорила с ним, напоила его чаем, и сердце у нее в груди стало вдруг теплым и сладко сжалось, точно этот мальчик был ее родной сын. И когда вечером он, сидя в столовой, повторял уроки, она смотрела на него с умилением и с жалостью и шептала:
“My dear one, my beauty... My little child, and what a clever little thing you were born, and what a fair little thing.”
– Голубчик мой, красавчик... Деточка моя, и уродился же ты такой умненький, такой беленький.
“An island,” he read, “is a piece of land surrounded on all sides by water.”
– Островом называется, – прочел он, – часть суши, со всех сторон окруженная водою.
“An island is a piece of land...” she repeated, and this was the first opinion she had expressed with conviction after so many years of silence and emptiness of mind.
– Островом называется часть суши... – повторила она, и это было ее первое мнение, которое она высказала с уверенностью после стольких лет молчания и пустоты в мыслях.
And now she had opinions of her own, and at supper she talked with Sasha’s parents about how hard it was for children to study in the gymnasiums nowadays, but that all the same a classical education was better than a modern one, since from the gymnasium every road is open: you want to be a doctor, go and be one; you want to be an engineer, go and be one.
И она уже имела свои мнения и за ужином говорила с родителями Саши о том, как теперь детям трудно учиться в гимназиях, но что все-таки классическое образование лучше реального, так как из гимназии всюду открыта дорога: хочешь – иди в доктора, хочешь – в инженеры.
Sasha began going to the gymnasium. His mother went off to Kharkov to her sister and did not come back; his father went off every day somewhere to inspect herds of cattle, and it happened that he would not be home for three days at a stretch, and it seemed to Olenka that Sasha was being entirely neglected, that he was in the way in the house, that he was dying of hunger; and she moved him into her own wing and settled him there in a little room.
Саша стал ходить в гимназию. Его мать уехала в Харьков к сестре и не возвращалась; отец его каждый день уезжал куда-то осматривать гурты и, случалось, не живал дома дня по три, и Оленьке казалось, что Сашу совсем забросили, что он лишний в доме, что он умирает с голоду; и она перевела его к себе во флигель и устроила его там в маленькой комнате.
And now half a year has already gone by since Sasha came to live in her wing. Every morning Olenka goes into his room; he is fast asleep, his hand under his cheek, not breathing. She is sorry to wake him.
И вот уже прошло полгода, как Саша живет у нее во флигеле. Каждое утро Оленька входит в его комнату; он крепко спит, подложив руку под щеку, не дышит. Ей жаль будить его.
“Sashenka,” she says sadly, “get up, dear! It’s time for the gymnasium.”
– Сашенька, – говорит она печально, – вставай, голубчик! В гимназию пора.
He gets up, dresses, says his prayers, then sits down to tea; he drinks three glasses of tea and eats two big bagels and half a French loaf with butter. He is not quite awake yet and so is out of temper.
Он встает, одевается, молится богу, потом садится чай пить; выпивает три стакана чаю и съедает два больших бублика и пол французского хлеба с маслом. Он еще не совсем очнулся от сна и потому не в духе.
“You didn’t learn that fable properly, Sashenka,” says Olenka, and looks at him as though she were seeing him off on a long journey. “You are a worry to me. Do try, dear, do learn... Mind your teachers.”
– А ты, Сашенька, не твердо выучил басню, – говорит Оленька и глядит на него так, будто провожает его в дальнюю дорогу. – Забота мне с тобой. Уж ты старайся, голубчик, учись... Слушайся учителей.
“Oh, do leave me alone, please!” says Sasha.
– Ах, оставьте, пожалуйста! – говорит Саша.
Then he walks down the street to the gymnasium, a small figure himself but in a big cap, with a satchel on his back. Olenka walks behind him without a sound.
Затем он идет по улице в гимназию, сам маленький, но в большом картузе, с ранцем на спине. За ним бесшумно идет Оленька.
“Sashenka-a!” she calls.
– Сашенька-а! – окликает она.
He looks around, and she thrusts a date or a caramel into his hand. When they turn into the side street where the gymnasium stands, he begins to feel ashamed that a tall, stout woman is following him; he looks around and says:
Он оглядывается, а она сует ему в руку финик или карамельку. Когда поворачивают в тот переулок, где стоит гимназия, ему становится совестно, что за ним идет высокая, полная женщина; он оглядывается и говорит:
“You go home, Auntie, I can get there by myself now.”
– Вы, тетя, идите домой, а теперь уже я сам дойду.
She stops and gazes after him without blinking until he disappears into the gymnasium doorway. Ah, how she loves him! Of all her earlier attachments not one was so deep, never before had her soul submitted so utterly, so disinterestedly, and with such gladness as now, when the maternal feeling blazed up in her more and more. For this boy who was nothing to her, for his dimpled cheeks, for his cap, she would have given her whole life, given it gladly, with tears of tenderness. Why? And who knows why?
Она останавливается и смотрит ему вслед, не мигая, пока он не скрывается в подъезде гимназии. Ах, как она его любит! Из ее прежних привязанностей ни одна не была такою глубокой, никогда еще раньше ее душа не покорялась так беззаветно, бескорыстно и с такой отрадой, как теперь, когда в ней всё более и более разгоралось материнское чувство. За этого чужого ей мальчика, за его ямочки на щеках, за картуз она отдала бы всю свою жизнь, отдала бы с радостью, со слезами умиления. Почему? А кто ж его знает – почему?
Having seen Sasha off to the gymnasium, she goes home quietly, so contented, so at peace, so full of love; her face, grown younger these last six months, smiles and shines; people meeting her feel pleasure at the sight of her and say to her:
Проводив Сашу в гимназию, она возвращается домой тихо, такая довольная, покойная, любвеобильная; ее лицо, помолодевшее за последние полгода, улыбается, сияет; встречные, глядя на нее, испытывают удовольствие и говорят ей:
“Good day, darling Olga Semyonovna! How are you keeping, darling?”
– Здравствуйте, душечка Ольга Семеновна! Как поживаете, душечка?
“It has become hard to study at the gymnasium nowadays,” she tells them at the market. “It’s no joke, yesterday in the first form they were set a fable to learn by heart, and a Latin translation, and a problem... Now, how is a little boy to manage that?”
– Трудно теперь стало в гимназии учиться, – рассказывает она на базаре. – Шутка ли, вчера в первом классе задали басню наизусть, да перевод латинский, да задачу... Ну, где тут маленькому?
And she begins to talk about the teachers, about the lessons, about the textbooks – the very same things that Sasha says about them.
И она начинает говорить об учителях, об уроках, об учебниках, – то же самое, что говорит о них Саша.
Between two and three they dine together, in the evening they prepare his lessons together and cry. Putting him to bed, she crosses him a long time and whispers a prayer; then, going to bed herself, she dreams of that far-off, misty future when Sasha, having finished his course, will become a doctor or an engineer, will have a big house of his own, horses, a carriage, will marry and have children... She falls asleep still thinking of the same thing, and tears run down her cheeks from her closed eyes. And the little black cat lies at her side and purrs:
В третьем часу вместе обедают, вечером вместе готовят уроки и плачут. Укладывая его в постель, она долго крестит его и шепчет молитву, потом, ложась спать, грезит о том будущем, далеком и туманном, когда Саша, кончив курс, станет доктором или инженером, будет иметь собственный большой дом, лошадей, коляску, женится и у него родятся дети... Она засыпает и всё думает о том же, и слезы текут у нее по щекам из закрытых глаз. И черная кошечка лежит у нее под боком и мурлычет:
“Purr... purr... purr...”
– Мур... мур... мур...
Suddenly a loud knocking at the wicket gate. Olenka wakes and does not breathe for fear; her heart beats violently. Half a minute passes, and the knocking comes again.
Вдруг сильный стук в калитку. Оленька просыпается и не дышит от страха; сердце у нее сильно бьется. Проходит полминуты, и опять стук.
“It’s a telegram from Kharkov,” she thinks, beginning to tremble all over. “The mother is sending for Sasha to come to her in Kharkov... O Lord!”
"Это телеграмма из Харькова, – думает она, начиная дрожать всем телом. – Мать требует Сашу к себе в Харьков... О господи!"
She is in despair; her head, her legs, her hands turn cold, and it seems to her that there is no one in the whole world unhappier than she. But another minute passes, voices are heard: it is the veterinary surgeon coming home from the club.
Она в отчаянии; у нее холодеют голова, ноги, руки, и кажется, что несчастнее ее нет человека во всем свете. Но проходит еще минута, слышатся голоса: это ветеринар вернулся домой из клуба.
“Well, thank God,” she thinks.
"Ну, слава богу", – думает она.
The weight lifts from her heart little by little, and it grows easy again; she lies down and thinks about Sasha, who is sleeping soundly in the next room and now and then says in his sleep:
От сердца мало-помалу отстает тяжесть, опять становится легко; она ложится и думает о Саше, который спит крепко в соседней комнате и изредка говорит в бреду:
“I’ll sh-show you! Clear off! Don’t fight!”
– Я ттебе! Пошел вон! Не дерись!