The New Villa
Новая дача
Headnote
1 “The New Villa” (“Новая дача”) appeared in the Moscow newspaper Russkiye Vedomosti on 3 January 1899. Chekhov wrote it the winter before in Yalta, where his lungs had just sent him for good, and it looks back over his shoulder at seven years of country landowning outside Moscow. Melikhovo, the small estate he had bought in 1892 and was preparing to sell in the very year this story was printed, gave him the material from the inside. There he treated the surrounding villages for nothing, served through a cholera epidemic as an unpaid sanitary inspector, badgered the district council about the roads, and built three schools at his own expense and his own considerable trouble. He knew both halves of the transaction: the goodwill and the exhaustion of the person offering it, and what a village makes of a gentleman who arrives with plans for it. The story belongs beside “Peasants” (1897) and “In the Ravine” (1900) as the middle panel of his late reckoning with rural Russia, and it is the least consoling of the three, because nothing in it is anybody’s fault.
2 That is its whole difficulty and its whole distinction. The engineer and his wife are not satirized. Her long speeches to the villagers are sincere, her wish to be useful is real, and her account of her own unhappiness is true; she is not even gentry, but a governess who married up and was never forgiven for it. The peasants are neither idealized nor arraigned. They are poor in the exact, unpicturesque way Chekhov the doctor had measured – fourteen mouths and two earners in one hut, no money for coal to shoe a horse – and they also steal the bridles and the pincers, dig up the road, and drink the fine money. Every gesture from the house lands as an injury or an opportunity, and every answer from the village arrives at the house as ingratitude. There is no scene in which the misunderstanding could have been repaired, and Chekhov supplies no figure standing outside it who understands. What he supplies instead, in the last pages, is the question itself, asked by the men who lost by it and left unanswered: what was the fog that hid the important thing and left visible only the trampled crops and the missing tackle. The final word goes to the stupidest man in the story, and it is the one sentence in the story that has never changed.
3 The hinge of the fourth chapter is a mishearing, and it needs a word. Russian has two verbs that differ by a single vowel in the prefix: one means to despise, the other means to take someone into one’s care and provide for them. Ordinary speech confused them, and Chekhov builds his climax on the confusion. The engineer, at the end of his patience, tells the peasants that this will finish with his despising them; Rodion carries home the news that the gentleman has promised, in front of everybody, to look after him and his old woman in their last years, and is so overcome that he nearly bows to the man’s feet. No single English word carries both halves, so the exchange is rendered here with a pair that mishears as readily and means the same two opposite things: the engineer says he will end by looking down on them, and Rodion reports that the master and his wife will be looking out for him. Rodion’s version is repeated unaltered a moment later, in front of his wife, so that a reader can watch a kindness that was never offered harden into something the village now knows.
4 Three smaller notes. The villagers do not call the engineer’s wife by her name; they use a rough feminine coined from her husband’s surname, a form that is neither respectful nor hostile but simply not hers, and it is given here as “the Kucherov woman.” Kozov’s joke about the raven and the rook turns on the name of Voronov, the rich peasant who promised a school and put up only the frame: the Russian for raven sits inside that name, and the new bird flying into the district is the engineer. And the closing chapter moves from past tense into the present and stays there, which turns a history into a condition – the sawyers are still walking home, the question is still unanswered – so the shift is preserved rather than smoothed away. The song the bridge workers sing across the water, “Dubinushka,” is the heaving-chant of Russian gang labor, and the thing that replaces it, hour by hour, is the noise of the train the bridge was built to carry.
I
I
Three versts from the village of Obruchanovo an enormous bridge was being built. From the village, which stood high on the steep bank, its latticed skeleton was visible, and in foggy weather and on still winter days, when its thin iron trusses and all the scaffolding around were covered with hoarfrost, it made a picturesque and even fantastic sight. Now and then the engineer Kucherov, the builder of the bridge, drove through the village in a racing droshky or a carriage – a stout, broad-shouldered, bearded man in a soft, crumpled cap; sometimes on holidays the tramps who worked on the bridge came; they begged for alms, laughed at the women, and now and then carried something off. But that happened rarely; ordinarily the days passed quietly and peacefully, as though there were no construction at all, and only in the evenings, when the bonfires glowed near the bridge, did the wind faintly carry over the tramps’ song. And by day too there was sometimes a mournful metallic sound: don... don... don...
В трех верстах от деревни Обручановой строился громадный мост. Из деревни, стоявшей высоко на крутом берегу, был виден его решётчатый остов, и в туманную погоду и в тихие зимние дни, когда его тонкие железные стропила и все леса кругом были покрыты инеем, он представлял живописную и даже фантастическую картину. Через деревню проезжал иногда на беговых дрожках или в коляске инженер Кучеров, строитель моста, полный, плечистый, бородатый мужчина в мягкой, помятой фуражке; иногда в праздники приходили босяки, работавшие на мосту; они просили милостыню, смеялись над бабами и, случалось, уносили что-нибудь. Но это бывало редко; обыкновенно же дни проходили тихо и спокойно, как будто постройки не было вовсе, и только по вечерам, когда около моста светились костры, ветер слабо доносил песню босяков. И днем иногда слышался печальный металлический звук: дон... дон... дон...
One day the engineer Kucherov’s wife came to join him. She liked the banks of the river and the magnificent view of the green valley with its hamlets, churches, and herds, and she began asking her husband to buy a small piece of land and build a villa there. The husband gave in. They bought twenty desyatinas of land, and on the high bank, in a clearing where the Obruchanovo cows had wandered before, they built a handsome two-storey house with a terrace, with balconies, with a tower and a spire on which a flag was run up on Sundays – built it in something like three months, and then all winter they planted big trees, and when spring came and everything turned green around, there were already avenues in the new place, a gardener and two workmen in white aprons were digging near the house, a little fountain played, and a mirrored globe blazed so brightly that it hurt to look at it. And the place already had a name: the New Villa.
Как-то к инженеру Кучерову приехала его жена. Ей понравились берега реки и роскошный вид на зеленую долину с деревушками, церквами, стадами, и она стала просить мужа, чтобы он купил небольшой участок земли и выстроил здесь дачу. Муж послушался. Купили двадцать десятин земли, и на высоком берегу, на полянке, где раньше бродили обручановские коровы, построили красивый двухэтажный дом с террасой, с балконами, с башней и со шпилем, на котором по воскресеньям взвивался флаг, – построили в какие-нибудь три месяца и потом всю зиму сажали большие деревья, и, когда наступила весна и всё зазеленело кругом, в новой усадьбе были уже аллеи, садовник и двое рабочих в белых фартуках копались около дома, бил фонтанчик, и зеркальный шар горел так ярко, что было больно смотреть. И уже было название у этой усадьбы: Новая дача.
On a clear, warm morning at the end of May, two horses were brought to Obruchanovo, to the local blacksmith Rodion Petrov, to be reshod. They were from the New Villa. The horses were white as snow, well made, well fed, and strikingly like one another.
В ясное, теплое утро, в конце мая, в Обручаново к здешнему кузнецу Родиону Петрову привели перековывать двух лошадей. Это из Новой дачи. Лошади были белые, как снег, стройные, сытые и поразительно похожие одна на другую.
– Perfect swans! – said Rodion, looking at them with reverence.
– Чистые лебеди! – проговорил Родион, глядя на них с благоговением.
His wife Stepanida, the children and the grandchildren came out into the street to look. Little by little a crowd gathered. The Lychkovs came up, father and son, both beardless from birth, with swollen faces and without caps. Kozov came up too, a tall, thin old man with a long, narrow beard and a hooked stick; he kept winking his sly eyes and smiling mockingly, as though he knew something.
Его жена Степанида, дети и внуки вышли на улицу, чтобы посмотреть. Мало-помалу собралась толпа. Подошли Лычковы, отец и сын, оба безбородые с рождения, с опухшими лицами и без шапок. Подошел и Козов, высокий худой старик с длинной, узкой бородой, с палкой крючком; он всё подмигивал своими хитрыми глазами и насмешливо улыбался, как будто знал что-то.
– White, that’s all they are, but what’s in them? – he said. – Put mine on oats and they’d be just as sleek. Into the plow with them, and the whip...
– Только что белые, а что в них? – сказал он. – Поставь моих на овес, такие же будут гладкие. В соху бы их да кнутом...
The coachman only looked at him with contempt, but did not say a word. And afterwards, while they were getting the fire going in the smithy, the coachman talked, smoking cigarettes. The peasants learned a great many details from him: his masters were rich; the mistress, Elena Ivanovna, had lived poorly in Moscow before her marriage, as a governess; she was kind and compassionate and liked helping the poor. On the new estate, he said, they would neither plow nor sow, but would only live for their own pleasure, live only in order to breathe clean air. When he had finished and was leading the horses back, a crowd of boys followed him, dogs barked, and Kozov, looking after him, winked mockingly.
Кучер только посмотрел на него с презрением, но не сказал ни слова. И пока потом в кузнице разводили огонь, кучер рассказывал, покуривая папиросы. Мужики узнали от него много подробностей: господа у него богатые; барыня Елена Ивановна раньше, до замужества, жила в Москве бедно, в гувернантках; она добрая, жалостливая и любит помогать бедным. В новом имении, рассказывал он, не будут ни пахать, ни сеять, а будут только жить в свое удовольствие, жить только для того, чтобы дышать чистым воздухом. Когда он кончил и повел лошадей назад, за ним шла толпа мальчишек, лаяли собаки, и Козов, глядя вслед, насмешливо подмигивал.
– Some la-andowners! – he said. – Built a house, set up horses, and I’ll be bound there’s nothing for them to eat. Some la-andowners!
– То-оже помещики! – говорил он. – Дом построили, лошадей завели, а самим небось есть нечего. То-оже помещики!
Kozov somehow took an instant hatred to the new place, and to the white horses, and to the sleek handsome coachman. He was a solitary man, a widower; he lived a dull life (he was kept from working by some illness which he called sometimes a rupture and sometimes worms), got his keep from his son, who worked in a confectioner’s shop in Kharkov, and from early morning till evening wandered idly along the bank or about the village, and if he saw, for instance, a peasant hauling a log or fishing, he would say: “That log’s deadwood, it’s rotten,” or: “In weather like this they won’t bite.” In a drought he said there would be no rain until the frosts came, and when the rains came he said that now everything would rot in the fields, everything was lost. And all the while he kept winking, as though he knew something.
Козов как-то сразу возненавидел и новую усадьбу, и белых лошадей, и сытого красивого кучера. Это был человек одинокий, вдовец; жил он скучно (работать ему мешала какая-то болезнь, которую он называл то грызью, то глистами), деньги на пропитание получал от сына, служившего в Харькове в кондитерской, и с раннего утра до вечера праздно бродил по берегу или по деревне, и если видел, например, что мужик везет бревно или удит рыбу, то говорил: "Это бревно из сухостоя, трухлявое" или: "В такую погоду не будет клевать". В засуху он говорил, что дождей не будет до самых морозов, а когда шли дожди, то говорил, что теперь всё погниет в поле, всё пропало. И при этом всё подмигивал, как будто знал что-то.
In the evenings they burned Bengal lights and rockets at the villa, and a boat with red lanterns sailed past Obruchanovo. One morning the engineer’s wife, Elena Ivanovna, drove into the village with her little daughter in a carriage with yellow wheels, drawn by a pair of dark bay ponies; both of them, mother and daughter, wore straw hats with broad brims bent down to their ears.
В усадьбе по вечерам жгли бенгальские огни и ракеты, и мимо Обручанова проходила на парусах лодка с красными фонариками. Однажды утром приехала на деревню жена инженера Елена Ивановна с маленькой дочерью в коляске с желтыми колесами, на паре темно-гнедых пони; обе, мать и дочь, были в соломенных шляпах с широкими полями, пригнутыми к ушам.
It happened to be just at the manure carting, and the blacksmith Rodion, a tall, gaunt old man, without a cap, barefoot, with a pitchfork over his shoulder, was standing beside his dirty, misshapen cart and staring dumbfounded at the ponies, and it could be seen from his face that he had never before seen such small horses.
Это было как раз в навозницу, и кузнец Родион, высокий, тощий старик, без шапки, босой, с вилами через плечо, стоял около своей грязной, безобразной телеги и, оторопев, смотрел на пони, и видно было по его лицу, что он раньше никогда не видел таких маленьких лошадей.
– Кучериха приехала! – слышался кругом шёпот. – Гляди, Кучериха приехала!
Elena Ivanovna glanced at the huts as though choosing, then stopped the horses beside the very poorest hut, where there were so many children’s heads in the windows – fair, dark, red. Stepanida, Rodion’s wife, a stout old woman, ran out of the hut; her kerchief had slipped from her gray head, she looked at the carriage against the sun, and her face smiled and puckered as though she were blind.
Елена Ивановна посматривала на избы, как бы выбирая, потом остановила лошадей около самой бедной избы, где в окнах было столько детских голов – белокурых, темных, рыжих. Степанида, жена Родиона, полная старуха, выбежала из избы, платок у нее сполз с седой головы, она смотрела на коляску против солнца, и лицо у нее улыбалось и морщилось, точно она была слепая.
– This is for your children, – said Elena Ivanovna, and handed her three rubles.
– Это твоим детям, – сказала Елена Ивановна и подала ей три рубля.
Stepanida suddenly began to cry and bowed to the ground; Rodion sank down too, showing his broad brown bald patch, and in doing so very nearly caught his wife in the side with the pitchfork. Elena Ivanovna was embarrassed and drove back.
Степанида вдруг заплакала и поклонилась в землю; Родион тоже повалился, показывая свою широкую коричневую лысину, и при этом едва не зацепил вилами свою жену за бок. Елена Ивановна сконфузилась и поехала назад.
II
II
The Lychkovs, father and son, caught two workhorses, a pony, and a broad-muzzled Allgäu bull calf on their meadow and, together with red-haired Volodka, the blacksmith Rodion’s son, drove them into the village. They called the village elder, collected witnesses, and went to look at the damage.
Лычковы, отец и сын, захватили у себя на лугу двух рабочих лошадей, одного пони и мордатого альгауского бычка и вместе с рыжим Володькой, сыном кузнеца Родиона, пригнали в деревню. Позвали старосту, набрали понятых и пошли смотреть на потраву.
– All right, let them! – said Kozov, winking. – Le-et them! Let them squirm now, these engineers. No court, you think? All right! Send for the constable, draw up a report!..
– Ладно, пускай! – говорил Козов, подмигивая. – Пуска-ай! Пускай теперь повертятся, инженеры-то. Суда нет, думаешь? Ладно! За урядником послать, акт составить!..
– I don’t intend to leave it at that! – shouted Lychkov the son, shouting louder and louder, and from this his beardless face seemed to swell more and more. – What a fashion they’ve taken up! Give them their way and they’ll trample every meadow! You’ve no full right to wrong the people! There’s no serfs now!
– Этого так оставить я не желаю! – кричал Лычков-сын, кричал всё громче и громче, и от этого, казалось, его безбородое лицо распухало всё больше. – Моду какую взяли! Дай им волю, так они все луга потравят! Не имеете полного права обижать народ! Крепостных теперь нету!
– We lived without a bridge, – said Lychkov the father gloomily, – we didn’t ask for one, what do we want with a bridge? We don’t want it!
– Жили мы без моста, – проговорил Лычков-отец мрачно, – не просили, зачем нам мост? Не желаем!
– Brothers, good Christian folk! It can’t be left at that!
– Братцы, православные! Этого так оставить нельзя!
– All right, le-et them! – Kozov winked. – Let them squirm now! Some la-andowners!
– Ладно, пуска-ай! – подмигивал Козов. – Пускай теперь повертятся! То-оже помещики!
They turned back toward the village, and as they walked Lychkov the son kept beating his breast with his fist and shouting, and Volodka shouted too, repeating his words. Meanwhile in the village a whole crowd had gathered around the pedigree bull calf and the horses. The calf was abashed and looked out from under its brows, but suddenly it lowered its muzzle to the ground and ran, kicking up its hind legs; Kozov took fright and waved his stick at it, and everyone roared with laughter. Then they shut the animals up and settled down to wait.
Повернули назад в деревню, и, пока шли, Лычков-сын всё время бил себя кулаком по груди и кричал, и Володька тоже кричал, повторяя его слова. А в деревне между тем около породистого бычка и лошадей собралась целая толпа. Бычок был сконфужен и глядел исподлобья, но вдруг опустил морду к земле и побежал, выбрыкивая задними ногами; Козов испугался и замахал на него палкой, и все захохотали. Потом скотину заперли и стали ждать.
In the evening the engineer sent five rubles for the damage, and both horses, the pony, and the bull calf went home unfed and unwatered, their heads hanging like guilty things, as though they were being led to execution.
Вечером инженер прислал за потраву пять рублей, и обе лошади, пони и бычок, некормленые и непоеные, возвращались домой, понурив головы, как виноватые, точно их вели на казнь.
Having got the five rubles, the Lychkovs, father and son, the village elder, and Volodka rowed across the river and went over to the village of Kryakovo on the other side, where there was a tavern, and made a long night of it there. They could be heard singing, and young Lychkov shouting. In the village the women did not sleep all night and were uneasy. Rodion did not sleep either.
– It’s a bad business, – he said, turning from side to side and sighing. – The master will be angry, and then there’ll be going to law... We’ve wronged the master... okh, we’ve wronged him, it’s not right...
– Нехорошее дело, – говорил он, ворочаясь с боку на бок и вздыхая. – Осерчает барин, тягайся потом... Обидели барина... ох, обидели, нехорошо...
One day the peasants, Rodion among them, went to their wood to divide the mowing, and as they were returning home they met the engineer. He was wearing a red calico shirt and high boots; behind him, its long tongue hanging out, walked a setter.
Как-то мужики, и Родион в их числе, ходили в свой лес делить покос, и, когда возвращались домой, им встретился инженер. Он был в красной кумачовой рубахе и в высоких сапогах; за ним следом, высунув длинный язык, шла легавая собака.
– Good day, brothers! – he said.
– Здравствуйте, братцы! – сказал он.
The peasants stopped and took off their caps.
Мужики остановились и поснимали шапки.
– I have been wanting to talk to you for a long time, brothers, – he went on. – The matter is this. Since the very beginning of spring your herd has been in my garden and my wood every day. Everything is trampled, the pigs have rooted up the meadow, they are ruining the kitchen garden, and in the wood all the young growth is gone. There is no doing anything with your herdsmen; you ask them and they are rude. Every day there is damage on my land, and I do nothing, I don’t fine you, I don’t complain, and meanwhile you have penned up my horses and my bull calf and taken five rubles. Is that good? Is that neighborly? – he went on, and his voice was so soft and persuasive, and his look not severe. – Is that how decent people behave? A week ago someone of yours cut down two young oaks in my wood. You have dug up the road to Yeresnevo, and now I have to go three versts round. Why do you do me harm at every step? What wrong have I done you, tell me for God’s sake? My wife and I try with all our might to live with you in peace and concord, we help the peasants as we can. My wife is a kind, warm-hearted woman, she never refuses help, it is her dream to be of use to you and your children. And you repay our good with evil. You are unjust, brothers. Think about it. I earnestly beg you to think about it. We treat you like human beings; pay us back in the same coin.
– Я давно уже хочу поговорить с вами, братцы, – продолжал он. – Дело вот в чем. С самой ранней весны каждый день у меня в саду и в лесу бывает ваше стадо. Всё вытоптано, свиньи изрыли луг, портят в огороде, а в лесу пропал весь молодняк. Сладу нет с вашими пастухами; их просишь, а они грубят. Каждый день у меня потрава, и я ничего, я не штрафую вас, не жалуюсь, между тем вы загнали моих лошадей и бычка, взяли пять рублей. Хорошо ли это? Разве это по-соседски? – продолжал он, и голос у него был такой мягкий, убедительный и взгляд не суровый. – Разве так поступают порядочные люди? Неделю назад кто-то из ваших срубил у меня в лесу два дубка. Вы перекопали дорогу в Ереснево, и теперь мне приходится делать три версты кругу. За что же вы вредите мне на каждом шагу? Что я сделал вам дурного, скажите бога ради? Я и жена изо всех сил стараемся жить с вами в мире и согласии, мы помогаем крестьянам, как можем. Жена моя добрая, сердечная женщина, она не отказывает в помощи, это ее мечта быть полезной вам и вашим детям. Вы же за добро платите нам злом. Вы несправедливы, братцы. Подумайте об этом. Убедительно прошу вас, подумайте. Мы относимся к вам по-человечески, платите и вы нам тою же монетою.
He turned and went away. The peasants stood a little longer, put on their caps, and walked on. Rodion, who understood what was said to him not as it was meant but always somehow in his own way, sighed and said:
Повернулся и ушел. Мужики постояли еще немного, надели шапки и пошли. Родион, который понимал то, что ему говорили, не так, как нужно, а всегда как-то по-своему, вздохнул и сказал:
– We must pay. Pay, he says, brothers, pay in coin...
– Платить надо. Платите, говорит, братцы, монетой...
They reached the village in silence. Coming home, Rodion said his prayers, took off his boots, and sat down on the bench beside his wife. He and Stepanida, when they were at home, always sat side by side, and always walked side by side in the street; they ate, drank, and slept always together, and the older they grew the more they loved each other. It was cramped and hot in their hut, and there were children everywhere – on the floor, in the windows, on the stove... Stepanida, in spite of her years, was still bearing children, and now, looking at the heap of them, it was hard to make out which were Rodion’s and which were Volodka’s. Volodka’s wife Lukerya, a young, plain woman with bulging eyes and a bird’s nose, was kneading dough in a tub; Volodka himself sat on the stove with his legs dangling.
До деревни дошли молча. Придя домой, Родион помолился, разулся и сел на лавку рядом с женой. Он и Степанида, когда были дома, всегда сидели рядом и по улице всегда ходили рядом, ели, пили и спали всегда вместе, и чем старше становились, тем сильнее любили друг друга. В избе у них было тесно, жарко, и везде были дети – на полу, на окнах, на печке... Степанида, несмотря на пожилые годы, еще рожала, и теперь, глядя на кучу детей, трудно было разобрать, где Родионовы и где Володькины. Жена Володьки – Лукерья, молодая некрасивая баба, с глазами навыкате и с птичьим носом, месила в кадке тесто; сам Володька сидел на печи, свесив ноги.
– On the road by Nikita’s buckwheat, there... the engineer with his little dog... – Rodion began, when he had rested, scratching his sides and elbows. – We must pay, he says... In coin, he says... Coin or no coin, we ought to put up a ten-kopeck piece from every household. We wrong the master too much. I’m sorry for him...
– По дороге около Никитовой гречи того... инженер с собачкой... – начал Родион, отдохнув, почесывая себе бока и локти. – Платить, говорит, надо... Монетой, говорит... Монетой не монетой, а уж по гривеннику со двора надо бы. Уж очень обижаем барина. Жалко мне...
– We lived without a bridge, – said Volodka, looking at no one, – and we don’t want it.
– Жили мы без моста, – сказал Володька, ни на кого не глядя, – и не желаем.
– What of it! The bridge belongs to the government.
– Чего там! Мост казенный.
– We don’t want it.
– Не желаем.
– Nobody will ask you. What’s the matter with you!
– Тебя и не спросят. Чего ты!
– “Won’t ask you”... – Volodka mimicked. – We’ve nowhere to drive to, what do we want with a bridge? If we need to, we’ll row across.
– "Не спросят"... – передразнил Володька. – Нам ездить некуда, на что нам мост? Нужно, так и на лодке переплывем.
Someone outside knocked at the window so hard that the whole hut seemed to shake.
Кто-то со двора постучал в окно так сильно, что, казалось, задрожала вся изба.
– Is Volodka home? – came the voice of Lychkov the son. – Volodka, come out, let’s go!
– Володька дома? – послышался голос Лычкова-сына. – Володька, выходи, пойдем!
Volodka jumped down from the stove and began looking for his cap.
Володька прыгнул с печки и стал искать свою фуражку.
– Don’t go, son! – Stepanida begged, and blinked, on the point of crying. – I’ll be bound it’s the tavern they’re calling you to.
– Не ходи, сынок! – попросила Степанида и заморгала глазами, собираясь заплакать. – Небось в кабак зовут.
– You’ll come back drunk again, you dog of a Herod! – said Lukerya, looking at him with malice. – Go on, go, and may the vodka burn you up, you tailless Satan!
– Опять пьяный вернешься, ирод собачий! – сказала Лукерья, глядя на него со злобой. – Иди, иди и чтоб ты сгорел от водки, сатана бесхвостая!
– They married me to a fool, they ruined me, wretched orphan that I am, you red-haired drunkard... – Lukerya wailed, wiping her face with a hand all covered in dough. – I wish my eyes had never looked at you!
– Выдали меня за дурака, сгубили меня, сироту несчастную, пьяница рыжий... – заголосила Лукерья, утирая лицо рукой, которая была вся в тесте. – Глаза бы мои на тебя не глядели!
III
III
Elena Ivanovna and her little daughter came to the village on foot. They were out for a walk. It happened to be Sunday, and the women and girls had come out into the street in their bright dresses. Rodion and Stepanida, sitting side by side on their porch, bowed and smiled to Elena Ivanovna and her little girl, as to acquaintances now. And more than a dozen children looked at them out of the windows; their faces expressed bewilderment and curiosity, and a whisper could be heard:
Елена Ивановна и ее маленькая дочь пришли в деревню пешком. Они прогуливались. Как раз было воскресенье, и на улицу повыходили бабы и девушки в своих ярких платьях. Родион и Степанида, сидевшие на крыльце рядышком, кланялись и улыбались Елене Ивановне и ее девочке, уже как знакомым. И из окон смотрело на них больше десятка детей; лица выражали недоумение и любопытство, слышался шёпот:
– Good day, – said Elena Ivanovna, and stopped; she was silent a moment, then asked: – Well, how are you getting on?
– Здравствуйте, – сказала Елена Ивановна и остановилась; она помолчала и спросила: – Ну, как поживаете?
– We get on well enough, thank God, – Rodion answered rapidly. – We get on, as you’d expect.
– Живем ничего, благодарить бога, – ответил Родион скороговоркой. – Известно, живем.
– What sort of life is ours! – Stepanida laughed. – You can see for yourself, mistress, my dear – poverty! Fourteen souls in the family altogether, and two breadwinners. Blacksmiths in name only: they bring a horse to be shod, and there’s no coal and nothing to buy it with. We’re worn out, mistress, – she went on, and laughed, – e-ekh, how worn out we are!
– Какая наша жизнь! – усмехнулась Степанида. – Сами видите, барыня, голубушка, бедность! Всего семейства четырнадцать душ, а добытчиков двое. Одно звание – кузнецы, а приведут лошадь ковать, угля нет, купить не на что. Замучились, барыня, – продолжала она и засмеялась, – и-их как замучились!
Elena Ivanovna sat down on the porch and, with her arm around her little girl, fell to thinking of something, and the girl too, to judge by her face, had some cheerless thoughts wandering in her head; lost in thought, she played with the fine lace parasol she had taken out of her mother’s hands.
Елена Ивановна села на крыльце и, обняв свою девочку, задумалась о чем-то, и у девочки тоже, судя по ее лицу, бродили в голове какие-то невеселые мысли; в раздумье она играла нарядным кружевным зонтиком, который взяла из рук у матери.
– Poverty! – said Rodion. – Cares enough and to spare, we work – and there’s no end in sight. Now God sends no rain... We live badly, there’s no denying it.
– Бедность! – сказал Родион. – Заботы много, работаем – конца-краю не видать. Вот дождя бог не дает... Неладно живем, что говорить.
– Life is hard for you here, – said Elena Ivanovna, – but in the next world you will be happy.
– В этой жизни вам тяжело, – сказала Елена Ивановна, – зато на том свете вы будете счастливы.
– Mistress, my dear, it’s the rich man who does well in the next world too. The rich man sets up candles, has services said, the rich man gives to beggars, and what can a peasant do? No time even to cross his forehead, a beggar of beggars himself – what chance has he of being saved? And there’s a heap of sins that come from poverty, and it’s all out of misery: we bark at each other like dogs, never a good word, and the things that happen, mistress, my dear – God forbid! It must be there’s no happiness for us in the next world or in this one. All the happiness has gone to the rich.
– Барыня, голубушка, богатому и на том свете ладно. Богатый свечи ставит, молебны служит, богатый нищим подает, а мужик что? Лба перекрестить некогда, сам нищий-разнищий, уж где там спасаться. И грехов много от бедности, да с горя всё, как псы, лаемся, хорошего слова не скажем, и чего не бывает, барыня-голубушка, – не дай бог! Должно, нет нам счастья ни на том, ни на этом свете. Всё счастье богатым досталось.
She spoke cheerfully; evidently she had long been used to talking about her hard life. And Rodion smiled too; it pleased him that his old woman was so clever and ready of speech.
Она говорила весело; очевидно, давно уже привыкла говорить о своей тяжелой жизни. И Родион тоже улыбался; ему было приятно, что у него старуха такая умная, словоохотливая.
– It only seems that things are easy for the rich, – said Elena Ivanovna. – Every person has a grief of his own. Take us, my husband and me: we don’t live poorly, we have means, but are we happy? I am still young, but I have four children already; the children are always ill, I am ill myself, always under treatment.
– Это только так кажется, что богатым легко, – сказала Елена Ивановна. – У каждого человека свое горе. Вот мы, я и мой муж, живем не бедно, у нас есть средства, но разве мы счастливы? Я еще молода, но у меня уже четверо детей; дети всё болеют, я тоже больна, постоянно лечусь.
– A woman’s illness. I don’t sleep, headaches give me no peace. Here I sit talking, and there’s something wrong in my head, a weakness all through my body, and I would rather have the heaviest work than a state like this. And my soul is not at peace either. One is always afraid for the children, for one’s husband. Every family has some grief of its own, and we have ours. I am not of the gentry. My grandfather was a simple peasant, my father traded in Moscow and was a simple man too. But my husband’s parents are of high family and rich. They did not want him to marry me, but he disobeyed them, quarreled with them, and to this day they have not forgiven us. It troubles my husband, upsets him, keeps him in constant anxiety; he loves his mother, loves her very much. And so I am anxious too. My soul aches.
– Женская. У меня нет сна, не дают покою головные боли. Я вот сижу, говорю, а в голове нехорошо, слабость во всем теле, и я согласна, пусть лучше самый тяжелый труд, чем такое состояние. И душа тоже непокойна. Постоянно боишься за детей, за мужа. У каждой семьи есть свое какое-нибудь горе, есть оно и у нас. Я не дворянка. Дед мой был простой крестьянин, отец торговал в Москве и тоже был простой человек. А у моего мужа родители знатные и богатые. Они не хотели, чтобы он женился на мне, но он ослушался, поссорился с ними, и вот они до сих пор не прощают нас. Это беспокоит мужа, волнует, держит в постоянной тревоге; он любит свою мать, очень любит. Ну, и я беспокоюсь. Душа болит.
Peasants, men and women, were already standing near Rodion’s hut, listening. Kozov came up too and stopped, shaking his long, narrow little beard. The Lychkovs came up, father and son.
Около избы Родиона уже стояли мужики и бабы и слушали. Подошел и Козов и остановился, потряхивая своей длинной, узкой бородкой. Подошли Лычковы, отец и сын.
– And it must be said, one cannot be happy and content if one does not feel oneself in one’s own place, – Elena Ivanovna went on. – Each of you has his own strip of land, each of you works and knows what he works for; my husband builds bridges – in a word, everyone has his place. And I? I only walk about. I have no strip of my own, I do no work, and I feel like a stranger. I say all this so that you should not judge by outward appearance; if a person is richly dressed and has means, that still does not mean he is content with his life.
– И то сказать, нельзя быть счастливым и довольным, если не чувствуешь себя на своем месте, – продолжала Елена Ивановна. – Каждый из вас имеет свою полосу, каждый из вас трудится и знает, для чего трудится; муж мой строит мосты, одним словом, у каждого свое место. А я? Я только хожу. Полосы у меня своей нет, я не тружусь и чувствую себя как чужая. Всё это я говорю, чтобы вы не судили по наружному виду; если человек одет богато и имеет средства, то это еще не значит, что он доволен своей жизнью.
She stood up to go and took her daughter by the hand.
Она встала, чтобы уходить, и взяла за руку дочь.
– I like it very much here with you, – she said, and smiled, and from that faint, diffident smile one could judge how truly unwell she was, how young still, and how handsome; she had a pale, thin face with dark brows and fair hair. And the little girl was just like her mother, thin, fair, and slight. There was a smell of scent about them.
– Мне у вас здесь очень нравится, – сказала она и улыбнулась, и по этой слабой, несмелой улыбке можно было судить, как она в самом деле нездорова, как еще молода и как хороша собой; у нее было бледное, худощавое лицо с темными бровями и белокурые волосы. И девочка была такая же, как мать, худощавая, белокурая и тонкая. Пахло от них духами.
– And I like the river, and the wood, and the village... – Elena Ivanovna went on. – I could live here all my life, and it seems to me that here I would get well and find my place. I want, I passionately want, to help you, to be useful to you, close to you. I know your need, and what I don’t know I feel, I guess it with my heart. I am ill and weak, and for me, perhaps, it is already impossible to change my life as I would wish. But I have children, and I will try to bring them up so that they grow used to you and come to love you. I will impress on them constantly that their life belongs not to themselves but to you. Only I beg you earnestly, I implore you, trust us, live with us as friends. My husband is a kind, good man. Don’t upset him, don’t irritate him. He is sensitive to every little thing, and yesterday, for instance, your herd was in our kitchen garden, and someone of yours broke the wattle fence at our apiary, and being treated like that drives my husband to despair. I beg you, – she went on in an imploring voice, and folded her hands on her breast, – I beg you, treat us as good neighbors, let us live in peace! It is said, after all, that a bad peace is better than a good quarrel, and: don’t buy the property, buy the neighbor. I repeat, my husband is a kind man, a good one; if everything goes well, then we – I promise you – will do everything in our power; we will mend the roads, we will build a school for your children. I promise you.
– И река нравится, и лес, и деревня... – продолжала Елена Ивановна. – Я могла бы прожить тут всю жизнь, и мне кажется, здесь бы я выздоровела и нашла свое место. Мне хочется, страстно хочется помогать вам, быть вам полезной, близкой. Я знаю вашу нужду, а то, чего не знаю, чувствую, угадываю сердцем. Я больна, слаба, и для меня, пожалуй, уже невозможно изменить свою жизнь, как я хотела бы. Но у меня есть дети, я постараюсь воспитать их так, чтобы они привыкли к вам, полюбили вас. Я буду внушать им постоянно, что их жизнь принадлежит не им самим, а вам. Только прошу вас убедительно, умоляю, доверяйте нам, живите с нами в дружбе. Мой муж добрый, хороший человек. Не волнуйте, не раздражайте его. Он чуток ко всякой мелочи, а вчера, например, ваше стадо было у нас в огороде, и кто-то из ваших сломал плетень у нас на пасеке, и такое отношение к нам приводит мужа в отчаяние. Прошу вас, – продолжала она умоляющим голосом и сложила руки на груди, – прошу, относитесь к нам как добрые соседи, будем жить в мире! Сказано ведь, худой мир лучше доброй ссоры, и не купи имение, а купи соседа. Повторяю, мой муж добрый человек, хороший; если всё будет благополучно, то мы, обещаю вам, сделаем всё, что в наших силах; мы починим дороги, мы построим вашим детям школу. Обещаю вам.
– Well, of course, we thank you humbly, mistress, – said Lychkov the father, looking at the ground. – You’re educated people, you know best. Only there in Yeresnevo, Voronov, a rich peasant, he promised to build a school too, and he talked the same way – I’ll do this for you and I’ll do that – and he put up nothing but the frame and then backed out, and afterwards they made the peasants lay the roof and finish it, and a thousand rubles went on it. Nothing to Voronov, he only strokes his beard, but to the peasants it feels like a wrong.
– Оно, конечно, благодарим покорно, барыня, – сказал Лычков-отец, глядя в землю, – вы образованные, вам лучше знать. А только вот в Ересневе Воронов, богатый мужик, значит, обещал выстроить школу, тоже говорил – я вам да я вам, и поставил только сруб да отказался, а мужиков потом заставили крышу класть и кончать, тысяча рублей пошла. Воронову-то ничего, он только бороду гладит, а мужичкам оно как будто обидно.
– That one was a raven, and now a rook has flown in, – said Kozov, and winked.
– То был ворон, а теперь грач налетел, – сказал Козов и подмигнул.
There was laughter.
Послышался смех.
– We don’t need a school, – said Volodka sullenly. – Our children go to Petrovskoye, and let them. We don’t want it.
– Не надо нам школы, – проговорил Володька угрюмо. – Наши ребята ходят в Петровское, и пускай. Не желаем.
Elena Ivanovna somehow lost heart all at once. She turned pale, her face fell, she shrank all over as though something coarse had touched her, and she walked away without another word. And she walked faster and faster, without looking back.
Елена Ивановна как-то оробела вдруг. Она побледнела, осунулась, вся сжалась, точно к ней прикоснулись чем-то грубым, и пошла, не сказав больше ни слова. И шла всё быстрей и быстрей, не оглядываясь.
– Mistress! – Rodion called, going after her. – Mistress, wait a bit, I’ve something to tell you.
– Барыня! – позвал Родион, идя за ней. – Барыня, погоди-ка, что я тебе скажу.
He walked along behind her, without his cap, speaking softly, as though he were begging alms:
Он шел за ней следом, без шапки, и говорил тихо, как будто просил милостыню:
– Mistress! Wait, I’ve something to tell you.
– Барыня! Погоди, что я тебе скажу.
They came out of the village, and Elena Ivanovna stopped in the shade of an old rowan tree, near somebody’s cart.
Вышли из деревни, и Елена Ивановна остановилась в тени старой рябины, около чьей-то телеги.
– Don’t take offense, mistress, – said Rodion. – What of it! You be patient. Be patient a couple of years. You’ll live here a while, you’ll bear with it, and it will all come right. Our people are good, quiet people... the people are all right, I tell you as before God. Don’t go by Kozov or by the Lychkovs, and don’t go by Volodka either, he’s a bit simple, mine is: whoever speaks first, that’s the one he listens to. The rest are quiet people, they hold their tongues... Now and then, you know, a man would be glad to speak a word in conscience, to stand up for you, that is, only he can’t. There’s a soul in him, and a conscience too, only no tongue. Don’t take offense... be patient... What of it!
– Не обижайся, барыня, – сказал Родион. – Чего там! Ты потерпи. Года два потерпи. Поживешь тут, потерпишь, и всё обойдется. Народ у нас хороший, смирный... народ ничего, как перед истинным тебе говорю. На Козова да на Лычковых не гляди, и на Володьку не гляди, он у меня дурачок: кто первый сказал, того и слушает. Прочие народ смирный, молчат... Иной, знаешь, рад бы слово сказать по совести, вступиться, значит, да не может. И душа есть, и совесть есть, да языка в нем нет. Не обижайся... потерпи... Чего там!
Elena Ivanovna looked at the broad, quiet river, thinking of something, and the tears ran down her cheeks. And these tears troubled Rodion; he was nearly crying himself.
Елена Ивановна смотрела на широкую спокойную реку, о чем-то думала, и слезы текли у нее по щекам. И Родиона смущали эти слезы, он сам едва не плакал.
– Never you mind... – he muttered. – Be patient a couple of years. The school can be done, and the roads can be done, only not all at once... Say you wanted, for instance, to sow corn on that hillock: first you have to grub it up, pick out all the stones, and then plow, and go over it and over it... And with people it’s the same... go over them and over them till you get the better of it.
– Ты ничего... – бормотал он. – Потерпи годика два. И школу можно, и дороги можно, а только не сразу... Хочешь, скажем к примеру, посеять на этом бугре хлеб, так сначала выкорчуй, выбери камни все, да потом вспаши, ходи да ходи... И с народом, значит, так... ходи да ходи, пока не осилишь.
A crowd broke away from Rodion’s hut and came along the street in this direction, toward the rowan tree. They struck up a song, an accordion began to play. And they came nearer and nearer...
От избы Родиона отделилась толпа и пошла по улице в эту сторону к рябине. Запели песню, заиграла гармоника. И подходили всё ближе и ближе...
– Mama, let’s go away from here! – said the little girl, pale, pressing against her mother and trembling all over. – Let’s go away, mama!
– Мама, уедем отсюда! – сказала девочка, бледная, прижимаясь к матери и дрожа всем телом. – Уедем, мама!
– Where?
– Куда?
The little girl began to cry. Rodion was thrown into utter confusion; his face broke out in sweat. He took a cucumber out of his pocket, a small one, crooked like a crescent moon, all covered with rye crumbs, and began pushing it into the girl’s hands.
Девочка заплакала. Родион совсем смутился, лицо у него сильно вспотело. Он вынул из кармана огурец, маленький, кривой, как полумесяц, весь в ржаных крошках, и стал совать его девочке в руки.
– There, there... – he muttered, frowning sternly. – Take a bit of cucumber, eat it up... It won’t do to cry, your mama will beat you... she’ll tell your father at home... There, there...
– Ну, ну... – забормотал он, хмурясь сурово. – Возьми-кась огурчика, покушай... Плакать не годится, маменька прибьет... дома отцу пожалится... Ну, ну...
They walked on, and he kept walking behind them, wanting to say something kind and convincing to them. And seeing that they were both taken up with their own thoughts and their own grief and did not notice him, he stopped and, shading his eyes from the sun, looked after them a long while, until they disappeared into their wood.
Они пошли дальше, а он всё шел позади них, желая сказать им что-нибудь ласковое и убедительное. И видя, что обе они заняты своими мыслями и своим горем и не замечают его, он остановился и, заслоняя глаза от солнца, смотрел им вслед долго, пока они не скрылись в своем лесу.
IV
IV
The engineer, apparently, had grown irritable and petty, and now saw a theft or an attempt at one in every trifle. His gates were bolted even by day, and at night two watchmen walked about the garden beating on a board, and no one from Obruchanovo was hired for day labor any longer. As though on purpose, someone (a peasant or one of the tramps – it was not known which) took the new wheels off a cart and exchanged them for old ones; then, a little later, two bridles and a pair of pincers were carried off, and even in the village there began to be murmuring. They started saying that the Lychkovs’ place and Volodka’s ought to be searched, and then the pincers and the bridles turned up in the engineer’s garden under the fence: someone had thrown them there.
Инженер, по-видимому, стал раздражителен, мелочен и в каждом пустяке уже видел кражу или покушение. Ворота у него были на запоре даже днем, а ночью в саду ходили два сторожа и стучали в доску, и уже из Обручанова никого не брали на поденную. Как нарочно кто-то (из мужиков или босяков – неизвестно) снял с телеги новые колеса и обменил их на старые, потом, немного погодя, унесли две уздечки и клещи, и даже в деревне начался ропот. Стали говорить, что надо бы сделать обыск у Лычковых и у Володьки, и тогда клещи и уздечки нашлись у инженера в саду под забором: кто-то подбросил.
One day they were coming in a crowd out of the wood, and again they met the engineer on the road. He stopped and, without greeting them, looking angrily now at one, now at another, began:
Как-то шли толпой из леса, и опять по дороге встретился инженер. Он остановился и, не поздоровавшись, глядя сердито то на одного, то на другого, начал:
– I asked you not to gather mushrooms in my park and near the house, to leave them for my wife and children, but your girls come at first light, and afterwards there isn’t a single mushroom left. Ask you or don’t ask you – it’s all the same. Asking, and kindness, and persuasion – I see it is all useless.
– Я просил не собирать грибов у меня в парке и около двора, оставлять моей жене и детям, но ваши девушки приходят чуть свет, и потом не остается ни одного гриба. Проси вас или не проси – это всё равно. Просьба, и ласки, и убеждение, вижу, всё бесполезно.
He fixed his indignant gaze on Rodion and went on:
Он остановил свой негодующий взгляд на Родионе и продолжал:
– My wife and I have treated you as human beings, as equals, and you? Ekh, what is there to say! It will most likely end with our looking down on you. There’s nothing else left!
– Я и жена относились к вам, как к людям, как к равным, а вы? Э, да что говорить! Кончится, вероятно, тем, что мы будем вас презирать. Больше ничего не остается!
And making an effort over himself, holding back his anger so as not to say anything more he would regret, he turned and walked on.
И, сделав над собой усилие, сдерживая свой гнев, чтобы не сказать еще чего-нибудь лишнего, он повернул и пошел дальше.
Coming home, Rodion said his prayers, took off his boots, and sat down on the bench beside his wife.
Придя домой, Родион помолился, разулся и сел на лавку рядом с женой.
– Yes... – he began, when he had rested. – We’re walking along just now, and there’s the master Kucherov coming toward us... Yes... Seen the girls at first light, he had... Why don’t they bring the mushrooms, he says... to his wife, he says, and his children. And then he looks at me and says: my wife and I, he says, will be looking out for you. I wanted to bow down at his feet, but I lost my nerve... God grant them health... Grant it to them, Lord...
– Да... – начал он, отдохнув. – Идем сейчас, а барин Кучеров навстречу... Да... Девок чуть свет видел... Отчего, говорит, грибов не несут... жене, говорит, и детям. А потом глядит на меня и говорит: я, говорит, с женой тебя призирать буду. Хотел я ему в ноги поклониться, да сробел... Дай бог здоровья... Пошли им, господи...
– Good gentlefolk, simple-hearted... – Rodion went on. – “We’ll be looking out for you...” – he promised it in front of everybody. In our old age, and... it wouldn’t be a bad thing at all... I’d pray to God for them forever... Grant it, Queen of Heaven...
– Господа добрые, простоватые... – продолжал Родион. – "Призирать будем..." – при всех обещал. На старости лет и... оно бы ничего... Вечно бы за них бога молил... Пошли, царица небесная...
On the Exaltation of the Cross, the fourteenth of September, it was the parish feast day. The Lychkovs, father and son, had gone across the river in the morning and came back toward dinner time drunk; they walked about the village for a long while, now singing, now swearing foully, then they fought, and then went to the villa to complain. Lychkov the father came into the yard first, with a long aspen stick in his hands; he stopped irresolutely and took off his cap. Just at that moment the engineer was sitting on the terrace with his family, drinking tea.
На Воздвиженье, 14 сентября, был храмовой праздник. Лычковы, отец и сын, еще с утра уезжали на ту сторону и вернулись к обеду пьяные; они ходили долго по деревне, то пели, то бранились нехорошими словами, потом подрались и пошли в усадьбу жаловаться. Сначала вошел во двор Лычков-отец с длинной осиновой палкой в руках; он нерешительно остановился и снял шапку. Как раз в это время на террасе сидел инженер с семьей и пил чай.
– What do you want? – shouted the engineer.
– Что тебе? – крикнул инженер.
– Your High Honor, master... – Lychkov began, and burst into tears. – Show me God’s own mercy, take my part... There’s no living for me because of my son... My son has ruined me, he beats me... Your High Honor...
– Ваше высокоблагородие, барин... – начал Лычков и заплакал. – Явите божескую милость, вступитесь... Житья нет от сына... Разорил сын, дерется... ваше высокоблагородие...
Lychkov the son came in too, without a cap, also with a stick; he stopped and fixed a drunken, senseless stare on the terrace.
Вошел и Лычков-сын, без шапки, тоже с палкой; он остановился и вперил пьяный, бессмысленный взгляд на террасу.
– It is not my business to settle between you, – said the engineer. – Go to the land captain or to the district police officer.
– I’ve been everywhere... I’ve handed in a petition... – said Lychkov the father, and broke into sobs. – Where am I to go now? So he can kill me now, can he? So he can do anything he likes? And to his father? His father?
– Я везде был... прошение подавал... – проговорил Лычков-отец и зарыдал. – Куда мне теперь идти? Значит, он меня теперь убить может? Он, значит, всё может? Это отца-то? Отца?
He raised his stick and struck his son on the head with it; the son raised his own stick and hit the old man right on his bald patch, so that the stick even bounced. Lychkov the father did not so much as sway, and struck his son again, again on the head. And so they stood, going on knocking each other on the head, and it looked less like a fight than like some kind of game. And outside the gate the peasant men and women crowded and looked into the yard in silence, and every face was serious. They were peasants who had come to offer their good wishes for the feast day, but seeing the Lychkovs they were ashamed and did not come into the yard.
Он поднял палку и ударил ею сына по голове; тот поднял свою палку и ударил старика прямо по лысине, так что палка даже подскочила. Лычков-отец даже не покачнулся и опять ударил сына, и опять по голове. И так стояли и всё стукали друг друга по головам, и это было похоже не на драку, а скорее на какую-то игру. А за воротами толпились мужики и бабы и молча смотрели во двор, и лица у всех были серьезные. Это пришли мужики, чтобы поздравить с праздником, но, увидев Лычковых, посовестились и не вошли во двор.
The next morning Elena Ivanovna left with the children for Moscow. And a rumor went round that the engineer was selling his place...
На другой день утром Елена Ивановна уехала с детьми в Москву. И пошел слух, что инженер продает свою усадьбу...
V
V
The bridge has long since become a familiar sight, and it is already hard to imagine the river at that place without it. The heaps of rubbish left from the construction have long been overgrown with grass, the tramps are forgotten, and instead of “Dubinushka” one hears now, almost every hour, the noise of a passing train.
К мосту давно пригляделись, и уже трудно было представить себе реку на этом месте без моста. Кучи мусора, оставшиеся с постройки, уже давно поросли травой, про босяков забыли, и вместо "Дубинушки" слышится теперь почти каждый час шум проходящего поезда.
The New Villa was sold long ago; it now belongs to some official who comes out here from town with his family on holidays, drinks tea on the terrace, and then goes back to town. He has a cockade on his cap, he talks and coughs like a very important official, though he holds only the rank of collegiate secretary, and when the peasants bow to him he does not answer.
Новая дача давно продана; теперь она принадлежит какому-то чиновнику, который в праздники приезжает сюда из города с семейством, пьет на террасе чай и потом уезжает обратно в город. У него на фуражке кокарда, говорит и кашляет он, как очень важный чиновник, хотя состоит только в чине коллежского секретаря, и когда мужики ему кланяются, то он не отвечает.
In Obruchanovo everyone has grown older; Kozov is dead already, there are more children still in Rodion’s hut, Volodka has grown a long red beard. They live as poorly as before.
В Обручанове все постарели; Козов уже умер, у Родиона в избе стало детей еще больше, у Володьки выросла длинная рыжая борода. Живут по-прежнему бедно.
In the early spring the Obruchanovo men saw firewood near the station. Here they come home after work, walking without haste, one behind another; the broad saws bend on their shoulders and the sun flashes in them. In the bushes along the bank the nightingales are singing, in the sky the larks pour out their song. It is quiet at the New Villa, there is not a soul there, and only golden pigeons – golden because the sun is shining on them – fly above the house. All of them – Rodion, and both the Lychkovs, and Volodka – remember the white horses, the little ponies, the fireworks, the boat with the lanterns; they remember how the engineer’s wife, beautiful and finely dressed, used to come to the village and talk so kindly. And it is as though none of it had ever been. It is all like a dream or a fairy tale.
Ранней весной обручановские пилят дрова около станции. Вот они после работы идут домой, идут не спеша, друг за другом; широкие пилы гнутся на плечах, отсвечивает в них солнце. В кустах по берегу поют соловьи, в небе заливаются жаворонки. На Новой даче тихо, нет ни души, и только золотые голуби, золотые оттого, что их освещает солнце, летают над домом. Всем – и Родиону, и обоим Лычковым, и Володьке – вспоминаются белые лошади, маленькие пони, фейерверки, лодка с фонарями, вспоминается, как жена инженера, красивая, нарядная, приходила в деревню и так ласково говорила. И всего этого точно не было. Всё, как сон или сказка.
They walk at a dragging pace, worn out, and think...
Они идут нога за ногу, утомленные, и думают...
In their village, they think, the people are good, quiet, sensible, God-fearing, and Elena Ivanovna too was quiet, kind, gentle, and it was so pitiful to look at her – so why did they not get on together, and parted like enemies? What was that fog which hid the most important thing from their eyes, so that all they could see was the trampled crops, the bridles, the pincers, and all those trifles which now, in recollection, seem such nonsense? Why do they live in peace with the new owner, and could not get on with the engineer?
В их деревне, думают они, народ хороший, смирный, разумный, бога боится, и Елена Ивановна тоже смирная, добрая, кроткая, было так жалко глядеть на нее, но почему же они не ужились и разошлись, как враги? Что это был за туман, который застилал от глаз самое важное, и видны были только потравы, уздечки, клещи и все эти мелочи, которые теперь при воспоминании кажутся таким вздором? Почему с новым владельцем живут в мире, а с инженером не ладили?
And not knowing how to answer these questions for themselves, they are all silent, and only Volodka mutters something.
И, не зная, что ответить себе на эти вопросы, все молчат, и только Володька что-то бормочет.
– We lived without a bridge... – says Volodka gloomily. – We lived without a bridge and we didn’t ask for one... and we don’t need it.
– Жили без моста... – говорит Володька мрачно. – Жили мы без моста и не просили... и не надо нам.
No one answers him, and they walk on in silence, their heads hanging.
Ему никто не отвечает, и идут дальше молча, понурив головы.