On Official Business
По делам службы
Headnote
1 “On Official Business” (“По делам службы”) was written in Yalta over the winter of 1898 and printed in the first number of the Petersburg monthly Knizhki Nedeli for 1899. Chekhov had moved south for good the year before, after the hemorrhage that ended any pretense his lungs would hold; his father died that October, and Melikhovo, the estate he had run for six years and doctored the surrounding villages from, was about to be sold. From that distance he wrote a run of stories that go back over the country service he was leaving – “The New Villa,” “A Doctor’s Visit,” “The Darling,” and, later in the same year, “The Lady with the Dog.” This is the coldest of them, and the one that comes nearest to naming what he had concluded about the arrangement he had lived inside.
2 The title is a phrase off a travel warrant – the formula an official writes when he is going somewhere because the service requires it – and Chekhov knew the errand from the inside. In the mid-1880s he worked in the district hospitals outside Moscow and was called out as the medical expert at inquests, and a letter he sent his editor Nikolai Leikin on 27 June 1884 already holds most of this story’s furniture: a ride of ten versts with a decrepit examining magistrate, an alarmed village that begged to have the body opened anywhere but inside it, peasants pressed in to stand as witnesses, the unpaid watch kept over a corpse day and night until the authorities arrive. Fifteen years later he set the same errand inside a blizzard and then declined to let it happen. The inquest the whole plot is arranged around is postponed on the first page and postponed again on the last; the two officials turn back toward Syrnya, and the story ends before the door opens. What fills the space is everything the service normally leaves out of its paperwork.
3 The weight of the story falls on the old man who has walked. Loshadin’s name is built on the Russian word for horse, and he has done a horse’s work for thirty years, carrying packets, summonses and assessment forms between the treasury, the post office, the police officer’s lodgings and every Orthodox Christian in the district, for eighty-four rubles a year, on foot, in any weather, on holidays. His whole account of why any of it happens is that it is done “by the form,” and Lyzhin, lying on the hay in the dirty half of the hut, borrows the phrase to dismiss the entire province as something not quite alive. The dream that follows is the point at which the dismissal fails. Chekhov does not explain it, and a note should not either: the insurance agent and the old constable come walking through the snow side by side, holding each other up, and what they sing is that they carry the whole weight of two lives, their own and the listener’s. Lyzhin wakes at twenty-six understanding that nothing around him is accidental. It is one of the few outright affirmations in late Chekhov, and he lets it stand for four pages before the ending takes it back: the old man is at the porch in the snow, hatless, sweating, asking for mercy, and the two men who have just understood everything get into the sleigh and say nothing at all.
4 A note on the Russian offices, which are load-bearing here and are kept distinct rather than merged. The sotsky – a peasant conscripted by his own neighbors into the lowest and worst-paid rung of rural policing – is “the constable”; the elected head of a rural district is “the district elder”; the police official set over a whole rural precinct is “the district police officer”; the crown appointee placed over the peasantry after 1889 is “the land captain”; and the men dragged in to observe an inquest for the record are “the witnesses.” Asked who he is, Loshadin answers not with his name but with his office, and mispronounces it – and has mispronounced it so long that the mangled form is what he signs at the post office and what the narrator finally calls him by. The Russian is a dialect deformation of sotsky and cannot cross in that shape, so it is given here as a spoken deformation of the English word, “Consterble.” Two smaller losses should be admitted. The peasant jingle about Mokei and Petrak turns on rhymes between their names and the Russian words for lackey and hired hand, and survives here only as a parallel. And Loshadin addresses the magistrate throughout with the familiar pronoun a peasant would not ordinarily use to an official – out of pity for his youth, the narrator says – which English can register only by remarking on it.
ON OFFICIAL BUSINESS
ПО ДЕЛАМ СЛУЖБЫ
The acting examining magistrate and the district doctor were driving to an autopsy in the village of Syrnya. On the way a snowstorm caught them; they circled about for a long time and reached the place not at midday, as they had meant to, but only toward evening, when it was already dark. They put up for the night at the zemstvo-hut/">zemstvo hut. And there in the same zemstvo hut, as it happened, the body was lying too – the body of the zemstvo insurance agent Lesnitsky, who three days before had come to Syrnya and, settling himself in the zemstvo hut and calling for a samovar, had shot himself, entirely unexpectedly for everyone; and the circumstance that he had ended his life in so strange a way, over a samovar, with the food laid out on the table, had given many people grounds to suspect murder here; an autopsy was required.
Исправляющий должность судебного следователя и уездный врач ехали на вскрытие в село Сырню. По дороге их захватила метель, они долго кружили и приехали к месту не в полдень, как хотели, а только к вечеру, когда уже было темно. Остановились на ночлег в земской избе. Тут же, в земской избе, по случайности, находился и труп, труп земского страхового агента Лесницкого, который три дня назад приехал в Сырню и, расположившись в земской избе и потребовав себе самовар, застрелился совершенно неожиданно для всех; и то обстоятельство, что он покончил с жизнью как-то странно, за самоваром, разложив на столе закуски, дало многим повод заподозрить тут убийство; понадобилось вскрытие.
The doctor and the magistrate stood in the entryway shaking the snow off themselves, stamping their feet, and beside them stood the constable Ilya Loshadin, an old man, holding up a little tin lamp to light them. There was a strong smell of kerosene.
Доктор и следователь в сенях стряхивали с себя снег, стуча ногами, а возле стоял сотский Илья Лошадин, старик, и светил им, держа в руках жестяную лампочку. Сильно пахло керосином.
– Who are you? – asked the doctor.
– Ты кто? – спросил доктор.
That was even how he signed his name at the post office: Consterble.
Он и на почте так расписывался: цоцкай.
– And where are the witnesses?
– А где же понятые?
– Gone off to drink tea, most likely, Your High Honor.
– Должно, чай пить пошли, ваше высокоблагородие.
To the right was the clean room, the “travelers’ room,” or the gentlefolk’s room; to the left the black one, with a big stove and a sleeping shelf. The doctor and the magistrate, and behind them the constable, holding the lamp above his head, went into the clean room. Here on the floor, right at the legs of the table, a long body lay motionless, covered with something white. By the faint light of the lamp, besides the white covering, a pair of new rubber galoshes could also be clearly seen, and everything here was bad, eerie: the dark walls, and the silence, and those galoshes, and the stillness of the dead body. On the table stood a samovar, long since cold, and around it parcels, with food in them, most likely.
Направо была чистая комната, "приезжая", или господская, налево – черная, с большой печью и полатями. Доктор и следователь, а за ними сотский, держа лампочку выше головы, вошли в чистую. Здесь на полу, у самых ножек стола, лежало неподвижно длинное тело, покрытое белым. При слабом свете лампочки, кроме белого покрывала, ясно были видны еще новые резиновые калоши, и всё тут было нехорошо, жутко: и темные стены, и тишина, и эти калоши, и неподвижность мертвого тела. На столе был самовар, давно уже холодный, и вокруг него свертки, должно быть, с закусками.
– To shoot yourself in zemstvo-hut/">a zemstvo hut – how tactless! – said the doctor. – If the fancy takes a man to put a bullet through his head, then let him shoot himself at home, in a shed somewhere.
– Стреляться в земской избе – как это бестактно! – проговорил доктор. – Пришла охота пустить себе пулю в лоб, ну и стрелялся бы у себя дома, где-нибудь в сарае.
Just as he was, in his cap, his fur coat, and his felt boots, he lowered himself onto the bench; his companion, the magistrate, sat down opposite.
Он, как был, в шапке, в шубе и в валенках, опустился на скамью; его спутник, следователь, сел напротив.
– These hysterics and neurasthenics are great egoists, – the doctor went on bitterly. – When a neurasthenic sleeps in the same room with you, he rustles his newspaper; when he dines with you, he makes a scene with his wife without the least embarrassment at your being there; and when the fancy takes him to shoot himself, then here he is shooting himself in a village, in zemstvo-hut/">a zemstvo hut, to make as much trouble as possible for everybody. These gentlemen think of nobody but themselves in every circumstance of life. Of nobody but themselves! That is why old men so dislike this “nervous age” of ours.
– Эти истерики и неврастеники большие эгоисты, – продолжал доктор с горечью. – Когда неврастеник спит с вами в одной комнате, то шуршит газетой; когда он обедает с вами, то устраивает сцену своей жене, не стесняясь вашим присутствием; и когда ему приходит охота застрелиться, то вот он стреляется в деревне, в земской избе, чтобы наделать всем побольше хлопот. Эти господа при всех обстоятельствах жизни думают только о себе. Только о себе! Потому-то старики так и не любят этого нашего "нервного века".
– There’s no end of things old men dislike, – said the magistrate, yawning. – You should point out to them the difference between the suicides of the old days and the suicides of today. The so-called respectable man of the old days shot himself because he had embezzled government money, and today’s shoots himself because life has palled, out of melancholy... Which is better?
– Мало ли чего не любят старики, – сказал следователь, зевая. – Вы вот укажите старикам на то, какая разница между прежними и теперешними самоубийствами. Прежний так называемый порядочный человек стрелялся оттого, что казенные деньги растратил, а теперешний – жизнь надоела, тоска... Что лучше?
– Life has palled, melancholy – but you will admit that one might shoot oneself somewhere other than zemstvo-hut/">a zemstvo hut.
– Жизнь надоела, тоска, но, согласитесь, можно было бы застрелиться и не в земской избе.
– Such a trouble it is, – the constable began, – such a trouble, a regular punishment. The people are very uneasy, Your High Honor, this is the third night they haven’t slept. The children cry. The cows want milking, and the women won’t go into the byre, they’re afraid... For fear the gentleman might appear to them in the dark. Foolish women, of course, but there are men that are afraid too. Once it’s evening they won’t go past the hut alone, only all in a drove. And the witnesses the same...
– Уж такое горе, – заговорил сотский, – такое горе, чистое наказание. Народ очень беспокоится, ваше высокоблагородие, уж третью ночь не спят. Ребята плачут. Надо коров доить, а бабы в хлев не идут, боятся... Как бы в потемках барин не примерещился. Известно, глупые женщины, но которые и мужики тоже боятся. Как вечер, мимо избы не ходят в одиночку, а так, всё табуном. И понятые тоже...
Doctor Starchenko, a middle-aged man with a dark beard, in spectacles, and the magistrate Lyzhin, fair-haired, still young, who had finished his studies only two years before and looked more like a student than an official, sat in silence, thinking. They were vexed at having come late. Now they had to wait till morning, to stay the night here, and it was still only just past five, and they pictured to themselves the long evening, then the long, dark night, the boredom, the discomfort of their beds, the cockroaches, the cold in the morning; and, listening to the snowstorm howling in the chimney and in the loft, both of them thought how unlike all this was to the life they would have wanted for themselves and had once dreamed of, and how far both of them were from their contemporaries, who at this moment were walking along lit streets in town without noticing the weather, or were getting ready now for the theater, or were sitting in their studies over a book. Oh, what they would have given now merely to walk along the Nevsky, or along the Petrovka in Moscow, to hear decent singing, to sit an hour or two in a restaurant...
Доктор Старченко, мужчина средних лет, с темной бородой, в очках, и следователь Лыжин, белокурый, еще молодой, кончивший только два года назад и похожий больше на студента, чем на чиновника, сидели молча, задумавшись. Им было досадно, что они опоздали. Нужно было теперь ждать до утра, оставаться здесь ночевать, а был еще только шестой час, и им представлялись длинный вечер, потом длинная, темная ночь, скука, неудобство их постелей, тараканы, утренний холод; и, прислушиваясь к метели, которая выла в трубе и на чердаке, они оба думали о том, как всё это непохоже на жизнь, которой они хотели бы для себя и о которой когда-то мечтали, и как оба они далеки от своих сверстников, которые теперь в городе ходят по освещенным улицам, не замечая непогоды, или собираются теперь в театр, или сидят в кабинетах за книгой. О, как дорого они дали бы теперь, чтобы только пройтись по Невскому или по Петровке в Москве, послушать порядочного пения, посидеть час-другой в ресторане...
– Oo-oo-oo-oo! – sang the snowstorm in the loft, and something outside banged spitefully, the signboard on the zemstvo-hut/">zemstvo hut most likely. – Oo-oo-oo-oo!
– У-у-у-у! – пела метель на чердаке, и что-то снаружи хлопало злобно, должно быть, вывеска на земской избе. – У-у-у-у!
– As you please, but I have no wish to stay here, – said Starchenko, getting up. – It’s only just past five, too early for bed, I’ll drive somewhere. Von Taunitz lives not far off, only three versts from Syrnya. I’ll go to him and spend the evening there. Constable, go and tell the driver not to unharness. And what about you? – he asked Lyzhin.
– Как вам угодно, а я не желаю тут оставаться, – сказал Старченко, поднимаясь. – Еще шестой час, спать рано, я поеду куда-нибудь. Тут недалеко живет фон Тауниц, всего три версты от Сырни. Поеду к нему, проведу там вечер. Сотский, ступай, скажи ямщику, чтобы не распрягал. А вы как? – спросил он у Лыжина.
– I don’t know. I’ll go to bed, most likely.
– Не знаю. Должно быть, спать лягу.
The doctor wrapped his fur coat about him and went out. He could be heard talking with the driver, and the little bells shivering on the chilled horses. He drove off.
Доктор запахнулся в шубу и вышел. Слышно было, как он разговаривал с ямщиком, как на озябших лошадях вздрагивали бубенчики. Уехал.
– It’s no place for you to sleep, master, – said the constable. – Go into the other half. It isn’t clean there, but for one night it’ll do. I’ll fetch a samovar from a peasant directly and set it going, and then I’ll pile you up some hay – sleep, Your High Honor, and God be with you.
– Тебе, барин, здесь ночевать не годится, – сказал сотский, – иди в ту половину. Там не чисто, да уж одну ночь ничего. Я сейчас самовар возьму у мужика, заставлю, потом этого навалю тебе сена, спи, ваше высокоблагородие, с богом.
A little later the magistrate was sitting at the table in the black half drinking tea, and the constable Loshadin stood by the door and talked. He was an old man past sixty, short, very thin, bent, white-haired, with a naive smile on his face; his eyes watered, and he kept smacking his lips as though he were sucking a sweet. He wore a short sheepskin coat and felt boots and never let go of his stick. The magistrate’s youth apparently moved him to pity, and that was probably why he spoke to him in the familiar form.
Немного погодя следователь сидел в черной половине за столом и пил чай, а сотский Лошадин стоял у двери и говорил. Это был старик за шестьдесят лет, небольшого роста, очень худой, сгорбленный, белый, на лице наивная улыбка, глаза слезились, и всё он почмокивал, точно сосал леденец. Он был в коротком полушубке и в валенках и не выпускал из рук палки. Молодость следователя, по-видимому, вызывала в нем жалость, и потому, вероятно, он говорил ему "ты".
– The district elder, Fyodor Makarych, gave orders that when the district police officer or the magistrate came he was to be told, – he said. – So that means I’ve got to go now... It’s four versts to the district office, and a snowstorm, and the snow’s drifted something dreadful; likely I won’t get there before midnight. Listen to it roar.
– Старшина Федор Макарыч приказывал, как приедет становой или следователь, чтобы ему доложить, – говорил он. – Значит, такое дело, надо идти теперь... До волости четыре версты, метель, снегу намело – страсть, пожалуй, придешь туда не раньше, как в полночь. Ишь гудет как.
– I don’t need the district elder, – said Lyzhin. – There’s nothing for him to do here.
He looked at the old man with curiosity and asked:
Он с любопытством посматривал на старика и спросил:
– Скажи, дед, сколько лет ты ходишь сотским?
– How many? Thirty years now. I began going five years after the emancipation, so reckon it up. Every day since then I’ve been going. Other folks have a holiday, and I go on going. It’s Easter week outside, the bells ringing in the churches, Christ is risen – and I’m out with my bag. To the treasury, to the post office, to the district police officer’s lodgings, to the land captain, to the tax inspector, to the board, to the gentry, to the peasants, to every Orthodox Christian. I carry packets, summonses, tax assessments, letters, forms of all sorts, returns; and, my good sir, Your High Honor, nowadays such forms have come in for writing figures down on – yellow, white, red – and every gentleman, or priest, or well-off peasant is bound to write down ten times a year how much he has sown and gathered, how many quarters or poods of rye he has, how much oats, how much hay, and what the weather has been, and the different insects there. Of course, write what you like, it’s only the form of the thing; but you go about handing out the sheets, and then go about again collecting them. Here, for instance, there’s no call to cut the gentleman open – you know that yourself, it’s a waste of time, only fouling your hands – and yet you’ve put yourself to the trouble, Your High Honor, and come, because it’s the form; there’s nothing to be done about it. Thirty years I’ve been going about by the form. In summer it’s all right, warm and dry, but in winter or autumn it’s awkward. There have been times I’ve near drowned and near frozen – everything’s happened. And in the forest bad people took my bag from me, and I’ve been beaten about the neck, and I’ve been up before the court...
– Сколько? Да уж лет тридцать. После воли через пять лет стал ходить, вот и считай. С того время каждый день хожу. У людей праздник, а я всё хожу. На дворе Святая, в церквах звон, Христос воскресе, а я с сумкой. В казначейство, на почту, к становому на квартиру, к земскому, к податному, в управу, к господам, к мужикам, ко всем православным христианам. Ношу пакеты, повестки, окладные листы, письма, бланки разные, ведомости, и, значит, господин хороший, ваше высокоблагородие, нынче такие бланки пошли, чтобы цифри записывать, – желтые, белые, красные, – и всякий барин, или батька, или богатый мужик беспременно записать должен раз десять в год, сколько у него посеяно и убрано, сколько у него четвертей или пудов ржи, сколько овса, сена и какая, значит, погода и разные там насекомые. Конечно, пиши что хочешь, тут одна форма, а ты ходи, раздавай листки, а потом опять ходи и собирай. Вот, к примеру сказать, барина потрошить не к чему, сам знаешь, пустое дело, только руки поганить, а ты вот потрудился, ваше высокоблагородие, приехал, потому форма; ничего тут не поделаешь. Тридцать лет хожу по форме. Летом оно ничего, тепло, сухо, а зимой или осенью оно неудобно. Случалось, и утопал, и замерзал, – всего бывало. И в лесу сумку отнимали недобрые люди, и в шею били, и под судом был...
– What were you tried for?
– За что под судом?
– For fraud.
– За мошенничество.
– How do you mean, for fraud?
– То есть как за мошенничество?
– Why, this way: the clerk, Khrisanf Grigoryev, sold a contractor some boards that weren’t his – cheated him, that is. I was there when it was done, they sent me to the tavern for vodka; well, the clerk didn’t share with me, never so much as poured me a glass, but seeing that with our poverty I look an unreliable sort, a good-for-nothing, the two of us were tried together; him to prison, and me, God be thanked, they acquitted in full right. They read out such a paper in the court. And everybody in uniform. At the court, that is. I tell you this, Your High Honor: our service, for a man not used to it – God forbid, it’s sheer destruction; but for us it’s nothing. When you don’t walk, your legs even ache. And home is worse for us. At home at the district office it’s light the clerk’s stove, fetch the clerk water, clean the clerk’s boots.
– А так, значит, писарь Хрисанф Григорьев подрядчику чужие доски продал, обманул, значит. Я был при этом деле, меня за водкой в трактир посылали; ну, со мной писарь не делился, даже стаканчика не поднес, но как я по нашей бедности, по видимости, значит, человек ненадежный, нестоющий, то нас обеих судили; его в острог, а меня, дал бог, оправдали по всем правам. В суде такую бумагу читали. И все в мундирах. На суде-то. Я так тебе скажу, ваше высокоблагородие, наша служба для непривычного – не приведи бог, погибель сущая, а для нас ничего. Когда не ходишь, так даже ноги болят. И дома для нас хуже. Дома в волости писарю печь затопи, писарю воды принеси, писарю сапоги почисть.
– And how much do you get in wages? – asked Lyzhin.
– А сколько ты получаешь жалованья? – спросил Лыжин.
– Eighty-four rubles a year.
– Восемьдесят четыре рубля в год.
– And I daresay there are little extras. Not without them?
– Небось ведь и доходишки есть. Не без того?
– What extras have we! Gentlemen nowadays hardly ever give you anything for tea. The gentry are strict now, always taking offense. You bring a man a paper – he takes offense; you take your cap off to him – he takes offense. You came up the wrong steps, he says; you’re a drunkard, he says, you stink of onions, you blockhead, he says, you son of a bitch. There are kind ones too, of course, but what’s to be got from them – they only make fun of you and give you names. Take the gentleman Altukhin: kind, and sober by the look of him, in his right mind, but the moment he catches sight of me he starts shouting, he doesn’t know himself what. He gave me a name. You, he says...
– Какие наши доходишки! Нынешние господа на чай дают редко когда. Господа нынче строгие, обижаются всё. Ты ему бумагу принес – обижается, шапку перед ним снял – обижается. Ты, говорит, не с того крыльца зашел, ты, говорит, пьяница, от тебя луком воняет, болван, говорит, сукин сын. Есть, конечно, и добрые, да что с них возьмешь, только насмехаются и разные прозвания. К примеру, барин Алтухин; и добрый, и, глядишь, чверезый, в своем уме, а как увидит, так и кричит, сам не понимает что. Прозвание мне такое дал. Ты, говорит...
The constable pronounced some word, but so quietly that it could not be made out.
Сотский проговорил какое-то слово, но так тихо, что нельзя было разобрать.
– Administration! – the constable repeated loudly. – He’s called me that a long while now, six years or so. Good day, Administration! But I don’t mind, let him, God be with him. Now and then some lady will send out a little glass of vodka and a piece of pie, and you drink her health. But it’s the peasants give most; the peasants are kinder-hearted, they fear God: one gives you a bit of bread, one a sup of cabbage soup, one will pour you a glass. The village elders treat you to tea at the tavern. There, just now the witnesses have gone off to drink tea. “Loshadin,” they say, “stop here for us, keep watch,” – and they gave me a kopeck each. They’re frightened, not being used to it. And yesterday they gave me a fifteen-kopeck piece and poured me a glass.
– Администрация! – громко повторил сотский. – Давно уж так зовет, лет шесть. Здравствуй, администрация! Но я ничего, пускай, бог с ним. Случается, какая барыня вышлет стаканчик водочки и кусок пирога, ну выпьешь за ее здоровье. А больше мужики подают; мужики – те душевней, бога боятся: кто хлебца, кто щец даст похлебать, кто и поднесет. Старосты чайком потчуют в трактире. Вот сейчас понятые пошли чай пить. "Лошадин, – говорят, – побудь тут за нас, постереги", – и по копейке дали. Страшно им с непривычки. А вчерась дали пятиалтынничек и стаканчик поднесли.
– And aren’t you frightened?
– А тебе разве не страшно?
– I’m frightened, master, but that’s our business – service, there’s no getting away from it. Last summer I was taking a prisoner into town, and he lets me have it – on the neck! on the neck! on the neck! And all around fields, forest – where do you get away from him? It’s the same here. The master, Lesnitsky, I remember when he was no bigger than that, and I knew his father and his mother too. I’m from the village of Nedoshchotovo, and they, the Lesnitsky family, were no more than a verst from us, and less than that – boundary to boundary. And the elder Lesnitsky had a sister, an unmarried lady, God-fearing and merciful. Remember, O Lord, the soul of thy servant Yulia, eternal memory to her. She never married, and when she was dying she divided up all her property: she made over a hundred desyatinas to the monastery, and to us, the peasant commune of the village of Nedoshchotovo, two hundred, for the good of her soul – but her brother, the master, hid the paper, they say he burned it in the stove, and took all the land for himself. He thought it would be to his own good, but no – wait a bit, in this world you cannot live by wrong, brother. After that the master didn’t go to confession for twenty years, the church cast him off, and he died without repenting – he burst. A terribly fat man he was. He burst right down his length. Then the young master, Seryozha, had everything taken for debts, every last thing; well, he didn’t get far in his studies, he can’t do anything, and zemstvo-council-chairman/">the chairman of the zemstvo board, his uncle, thinks: I’ll take him, Seryozha, on as an agent, let him do the insurance, there’s nothing to it. But the young master was proud, he wanted something wider too, and more conspicuous, and freer; so it galled him to be jolted about the district in a little cart and talk to peasants; he goes about and keeps looking at the ground, looks and says nothing; you call out right at his ear, “Sergei Sergeich!” – and he turns round like this, “Eh?” – and looks at the ground again. And now, you see, he has laid hands on himself. It doesn’t fit, Your High Honor, it isn’t right, this thing, and there’s no understanding what it all is in the world, merciful Lord. Say your father was rich and you’re poor – it’s galling, that’s certain, but there, you have to get used to it. I lived well once too; I had two horses, Your High Honor, three cows, I kept a score of sheep; and the time came when I was left with nothing but a bag, and that not mine either but the government’s, and now in our Nedoshchotovo, if it comes to that, my house is the worst there is. Mokei had four lackeys, and now Mokei’s a lackey himself. Petrak had four farmhands, and now Petrak’s a farmhand himself.
– Страшно, барин, да ведь наше дело такое – служба, никуда от ней не уйдешь. Летось веду арестанта в город, а он меня – по шее! по шее! по шее! А кругом поле, лес – куда от него уйдешь? Так и тут вот. Барина, Лесницкого, я еще эканького помню, и отца его знал, и мамашу. Я из деревни Недощотовой, а они, господа Лесницкие, от нас не больше как в версте, и того меньше, межа с межой. И была у господина Лесницкого сестра девица, богобоязливая и милосердная. Помяни, господи, душу рабы твоей Юлии, вечная память. Замуж не пошла, а когда помирала, то всё свое добро поделила; на монастырь записала сто десятин да нам, обществу крестьян деревни Недощотовой, на помин души, двести, а братец ейный, барин-то, бумагу спрятал, сказывают, в печке сжег и всю землю себе забрал. Думал, значит, себе на пользу, ан – нет, погоди, на свете неправдой не проживешь, брат. Барин потом на духу лет двадцать не был, его от церкви отшибало, значит, и без покаяния помер, лопнул. Толстючин был. Так и лопнул вдоль. Потом у молодого барина, у Сережи-то, всё за долги забрали, всё как есть; ну, в науках далеко не пошел, ничего не может, и председатель земской управы, дядя его, "возьму-ка, думает, его, Сережу-то, к себе в агенты, пускай страхует, дело немудрое". А барин молодой, гордый, тоже хочется да пошире, да повидней, да повольготней, ну, обидно, значит, в тележонке трепаться по уезду, с мужиками разговаривать; ходит и всё в землю глядит, глядит и молчит; окликнешь его у самого уха: "Сергей Сергеич!" – а он оглянется этак: "А?" – и опять глядит в землю. А теперь, видишь, руки на себя наложил. Нескладно, ваше высокоблагородие, неправильно это самое, и не поймешь, что оно такое на свете, господи милостивый. Сказать, отец был богатый, а ты бедный, обидно, это конечно, ну, да что ж, привыкать надо. Я тоже жил хорошо, у меня, ваше высокоблагородие, были две лошади, три коровы, овец штук двадцать держал, а пришло время, с одной сумочкой остался, да и та не моя, а казенная, и теперь в нашей Недощотовой, ежели говорить, мой дом что ни на есть хуже. У Мокея было четыре лакея, а теперь Мокей сам лакей. У Петрака было четыре батрака, а теперь Петрак сам батрак.
– And how did you grow poor? – asked the magistrate.
– Отчего же ты обеднял? – спросил следователь.
– My sons drink vodka hard. They drink so, they drink so that there’s no telling it – you wouldn’t believe it.
– Сыны мои водку пьют шибко. Так пьют, так пьют, что сказать нельзя, не поверишь.
Lyzhin listened and thought that he, Lyzhin, would sooner or later go back to Moscow, while this old man would stay here forever and go on walking and walking; and how many more such worn-out, long-uncombed, “good-for-nothing” old men he would have to meet in his life, in whose souls a fifteen-kopeck piece, a glass of vodka, and a deep faith that in this world you cannot live by wrong had somehow settled firmly together. Then he grew tired of listening and told them to bring hay for a bed. In the travelers’ room there was an iron bedstead with a pillow and a blanket, and it could have been carried in from there, but for nearly three days the dead man had been lying beside it (and had perhaps sat on it before his death), and now it would have been unpleasant to sleep on it...
Лыжин слушал и думал о том, что вот он, Лыжин, уедет рано или поздно опять в Москву, а этот старик останется здесь навсегда и будет всё ходить и ходить; и сколько еще в жизни придется встречать таких истрепанных, давно нечесанных, "нестоющих" стариков, у которых в душе каким-то образом крепко сжились пятиалтынничек, стаканчик и глубокая вера в то, что на этом свете неправдой не проживешь. Потом наскучило слушать, и он приказал принести сена для постели. В приезжей стояла железная кровать с подушкой и одеялом, и ее можно было принести оттуда, но возле нее почти три дня лежал покойник (который, быть может, садился на нее перед смертью), и теперь на ней было бы неприятно спать...
“Only half past seven yet,” thought Lyzhin, glancing at his watch. “How awful this is!”
"Еще только половина восьмого, – подумал Лыжин, взглянув на часы. – Как это ужасно!"
He did not want to sleep, but having nothing to do, to pass the time somehow, he lay down and covered himself with a rug. Loshadin, clearing away the dishes, went out and came in several times, smacking his lips and sighing, and kept shuffling about by the table; at last he took his little lamp and went out; and, looking from behind at his long gray hair and his bent body, Lyzhin thought:
Спать не хотелось, но от нечего делать, чтобы как-нибудь скоротать время, он лег и укрылся пледом. Лошадин, убирая посуду, выходил и входил несколько раз, почмокивая и вздыхая, всё топтался у стола, наконец взял свою лампочку и вышел; и, глядя сзади на его длинные седые волосы и согнутое тело, Лыжин подумал:
“Like a sorcerer in an opera.”
"Точно колдун в опере".
It grew dark. There must have been a moon behind the clouds, for the windows and the snow on the frames could be clearly seen.
Стало темно. Должно быть, за облаками была луна, так как ясно были видны окна и снег на рамах.
– Oo-oo-oo-oo! – sang the snowstorm. – Oo-oo-oo-oo!
– У-у-у-у! – пела метель. – У-у-у-у!
– Oh, me-e-ercy! – a peasant woman howled in the loft, or so it only seemed. – Oh, mercy on me-e-e!
– Ба-а-а-тюшки! – провыла баба на чердаке, или так только послышалось. – Ба-а-а-тюшки мои-и!
– Boom! – something struck against the wall outside. – Crash!
– Ббух! – ударилось что-то снаружи о стену. – Трах!
The magistrate listened: there was no peasant woman, it was the wind howling. It was chilly, and over the rug he covered himself with his fur coat as well. As he warmed himself he thought how all this – the snowstorm, and the hut, and the old man, and the dead body lying in the next room – how all this was far from the life he wanted for himself, and how alien it all was to him, petty, uninteresting. If this man had killed himself in Moscow or somewhere near Moscow, and the investigation had had to be conducted there, then it would have been interesting, important, and it might even have been frightening to sleep next door to a corpse; but here, a thousand versts from Moscow, all this seemed to be lit differently; all this was not life, not people, but something existing only “by the form,” as Loshadin says; all this would leave not the faintest trace in the memory and would be forgotten the moment he, Lyzhin, drove out of Syrnya. The homeland, the real Russia, was Moscow, Petersburg; here was the provinces, a colony; when you dream of playing a part, of being well known, of being, say, an examining magistrate for cases of special importance or a prosecutor of the circuit court, of being a lion of society, you think inevitably of Moscow. If one is to live, it must be in Moscow; here one wants nothing, one is easily reconciled to one’s inconspicuous part and asks only one thing of life – to get away, to get away quickly. And in his mind Lyzhin flew about the Moscow streets, went into familiar houses, saw his family and his friends, and his heart contracted sweetly at the thought that he was now twenty-six, and that if he broke away from here and reached Moscow in five or ten years, even then it would not be too late and a whole life would still lie ahead. And, sinking into oblivion, when his thoughts had already begun to tangle, he imagined the long corridors of the Moscow court, himself making a speech, his sisters, an orchestra that for some reason kept droning:
Следователь прислушался: никакой бабы не было, выл ветер. Было прохладно, и он сверх пледа накрылся еще шубой. Греясь, он думал о том, как всё это – и метель, и изба, и старик, и мертвое тело, лежавшее в соседней комнате, – как всё это было далеко от той жизни, какой он хотел для себя, и как всё это было чуждо для него, мелко, неинтересно. Если бы этот человек убил себя в Москве или где-нибудь под Москвой и пришлось бы вести следствие, то там это было бы интересно, важно и, пожалуй, даже было бы страшно спать по соседству с трупом; тут же, за тысячу верст от Москвы, всё это как будто иначе освещено, всё это не жизнь, не люди, а что-то существующее только "по форме", как говорит Лошадин, всё это не оставит в памяти ни малейшего следа и забудется, едва только он, Лыжин, выедет из Сырни. Родина, настоящая Россия – это Москва, Петербург, а здесь провинция, колония; когда мечтаешь о том, чтобы играть роль, быть популярным, быть, например, следователем по особо важным делам или прокурором окружного суда, быть светским львом, то думаешь непременно о Москве. Если жить, то в Москве, здесь же ничего не хочется, легко миришься со своей незаметною ролью и только ждешь одного от жизни – скорее бы уйти, уйти. И Лыжин мысленно носился по московским улицам, заходил в знакомые дома, виделся с родными, товарищами, и сердце у него сладко сжималось при мысли, что ему теперь двадцать шесть лет и что если он вырвется отсюда и попадет в Москву через пять или десять лет, то и тогда еще будет не поздно, и останется еще впереди целая жизнь. И, впадая в забытье, когда уже у него стали путаться мысли, он воображал длинные коридоры московского суда, себя, говорящего речь, своих сестер, оркестр, который почему-то всё гудит:
– Oo-oo-oo! Oo-oo-oo!
– У-у-у! У-у-у!
– Boom! Crash! – came again. – Boom!
– Ббух! Трах! – раздалось опять. – Бух!
And he suddenly remembered how once at the zemstvo board, while he was talking with bookkeeper-bezzaschitnoe-suschestvo/">the bookkeeper, some gentleman with dark eyes had come up to the desk, black-haired, thin, pale; he had an unpleasant look in his eyes, of the sort people have who have slept a long time after dinner, and it spoiled his fine, intelligent profile; and the high boots he was wearing did not suit him, they looked coarse. The bookkeeper introduced him: “This is our zemstvo agent.”
И он вдруг вспомнил, как однажды в земской управе, когда он разговаривал с бухгалтером, к конторке подошел какой-то господин с темными глазами, черноволосый, худой, бледный; у него было неприятное выражение глаз, какое бывает у людей, которые долго спали после обеда, и оно портило его тонкий, умный профиль; и высокие сапоги, в которых он был, не шли к нему, казались грубыми. Бухгалтер представил: "Это наш земский агент".
He remembered Lesnitsky’s quiet voice, pictured his walk, and it seemed to him that someone was walking near him now, walking exactly as Lesnitsky walked.
Он вспомнил тихий голос Лесницкого, вообразил его походку, и ему показалось, что возле него ходит теперь кто-то, ходит точно так же, как Лесницкий.
Suddenly he was frightened; his head went cold.
Вдруг стало страшно, похолодела голова.
– Who’s there? – he asked in alarm.
– Кто здесь? – спросил он с тревогой.
– Consterble.
– Цоцкай.
– What do you want here?
– Что тебе тут нужно?
– I came to ask, Your High Honor. You said just now that the district elder wasn’t wanted, but I’m afraid he might take it badly. He gave orders for me to come. Hadn’t I better go?
– Я, ваше высокоблагородие, спроситься. Вы сказали давеча, старшина не нужен, да я боюсь, не осерчал бы. Приказывал прийтить. Сходить нешто?
– Oh, be off with you! You’re a nuisance... – Lyzhin said in vexation, and covered himself up again.
– Ну тебя! Надоел... – проговорил с досадой Лыжин и опять укрылся.
– He might take it badly... I’ll go, Your High Honor. Keep well, then.
– Не осерчал бы... Пойду, ваше высокоблагородие, счастливо оставаться.
And Loshadin went out. In the entryway people were coughing and talking in low voices. The witnesses must have come back.
“Tomorrow we’ll let those poor fellows go early,” thought the magistrate. “We’ll begin the autopsy as soon as it’s light.”
"Завтра отпустим этих бедняков пораньше... – думал следователь. – Начнем вскрытие, как только рассветет".
He was beginning to doze off when suddenly there were footsteps again, not timid ones but quick and noisy. A door banged, voices, the scratch of a match...
Он стал забываться, как вдруг опять чьи-то шаги, но не робкие, а быстрые, шумные. Хлопнула дверь, голоса, чирканье спичкой...
– Are you asleep? Are you asleep? – Doctor Starchenko was asking hurriedly and crossly, striking match after match; he was covered all over with snow and gave off cold. – Are you asleep? Get up, we’re going to von Taunitz’s. He has sent his own horses for you. Come along; there at least you’ll have supper and sleep like a human being. You see, I’ve come for you myself. The horses are splendid, we’ll be there in twenty minutes.
– Вы спите? Вы спите? – спрашивал торопливо и сердито доктор Старченко, зажигая спичку за спичкой; он был весь покрыт снегом, и от него веяло холодом. – Вы спите? Вставайте, поедем к фон Тауницу. Он прислал за вами своих лошадей. Поедемте, там, по крайней мере, поужинаете, уснете по-человечески. Видите, я сам за вами приехал. Лошади прекрасные, мы в двадцать минут докатим.
– And what time is it now?
– А который теперь час?
– A quarter past ten.
– Четверть одиннадцатого.
Lyzhin, sleepy and dissatisfied, put on his felt boots, his fur coat, his cap and his hood, and went outside with the doctor. There was no great frost, but a strong, piercing wind was blowing and driving clouds of snow along the street, and the snow seemed to be running in terror; high drifts had already piled up under the fences and by the porches. The doctor and the magistrate got into the sleigh, and the driver, white with snow, leaned over to fasten the apron across them. Both of them were hot.
Лыжин, сонный, недовольный, надел валенки, шубу, шапку и башлык и вместе с доктором вышел наружу. Мороза большого не было, но дул сильный, пронзительный ветер и гнал вдоль улицы облака снега, которые, казалось, бежали в ужасе; под заборами и у крылец уже навалило высокие сугробы. Доктор и следователь сели в сани, и белый кучер перегнулся к ним, чтобы застегнуть полость. Обоим было жарко.
– Drive on!
– Трогай!
They drove through the village. “Churning up the powdery furrows...” the magistrate thought listlessly, watching the trace horse work its legs. Lights were burning in all the huts, as though it were the eve of a great feast day: the peasants were not sleeping, they were afraid of the dead man. The driver was gloomily silent; he must have grown bored while he stood waiting by zemstvo-hut/">the zemstvo hut, and now he too was thinking of the dead man.
Поехали по деревне. "Бразды пушистые взрывая...", – думал вяло следователь, глядя, как пристяжная работала ногами. Во всех избах светились огни, точно был канун большого праздника: это крестьяне не спали, боялись покойника. Кучер молчал угрюмо; должно быть, соскучился, пока стоял около земской избы, и теперь тоже думал о покойнике.
– At Taunitz’s, – said Starchenko, – when they heard you had stayed to sleep in the hut, they all fell on me for not having brought you with me.
At the edge of the village, at a turning, the driver suddenly shouted at the top of his voice:
На выезде из деревни, на повороте, кучер вдруг крикнул во всё горло:
– Out of the road!
– С дороги!
Some man flashed past; he was standing knee-deep in the snow, having stepped off the road, and was looking at the troika; the magistrate saw a stick with a crook and a beard and a bag at his side, and it seemed to him that it was Loshadin, and it even seemed that he was smiling. He flashed by and was gone.
Промелькнул какой-то человек; он стоял по колена в снегу, сойдя с дороги, и смотрел на тройку; следователь видел палку крючком и бороду и на боку сумку, и ему показалось, что это Лошадин, и даже показалось, что он улыбается. Мелькнул и исчез.
The road ran at first along the edge of the forest, then along a wide forest clearing; old pines flashed by, and young birches, and tall young gnarled oaks standing alone in the glades where the timber had lately been cut; but soon everything was confused in the air, in the clouds of snow; the driver said he could see the forest, but the magistrate could see nothing except the trace horse. The wind blew at their backs.
Дорога шла сначала по краю леса, потом по широкой лесной просеке; мелькали и старые сосны, и молодой березняк, и высокие молодые, корявые дубы, одиноко стоявшие на полянах, где недавно срубили лес, но скоро всё смешалось в воздухе, в облаках снега; кучер говорил, что он видит лес, следователю же не было видно ничего, кроме пристяжной. Ветер дул в спину.
Suddenly the horses stopped.
Вдруг лошади остановились.
– Well, what now? – Starchenko asked crossly.
– Ну, что еще? – сердито спросил Старченко.
The driver climbed down from the box without a word and began running around the sleigh, treading on his heels; he made his circles larger and larger, going further and further from the sleigh, and it looked as though he were dancing; at last he came back and began turning to the right.
Кучер молча слез с козел и стал бегать вокруг саней, наступая на пятки; делал он круги всё больше и больше, всё удаляясь от саней, и было похоже, что он танцует; наконец вернулся и стал сворачивать вправо.
– Lost the road, have you? – asked Starchenko.
– С дороги сбился, что ли? – спросил Старченко.
– It’s no-o-othing...
– Ничего-о-о...
Here was some little village, not a single light in it. Again forest, field; again they lost the road, and the driver climbed down from the box and danced. The troika tore along a dark avenue, tore along fast, and the hot trace horse struck against the front of the sleigh. Here the trees roared hollowly, frighteningly, and nothing whatever could be seen, as though they were rushing into some abyss; and suddenly the bright light of a porch and windows struck their eyes, there was a good-natured, ringing bark, voices... They had arrived.
Вот какая-то деревушка, ни одного огонька в ней. Опять лес, поле, опять сбились с дороги и кучер слезал с козел и танцевал. Тройка понесла по темной аллее, понесла быстро, и горячая пристяжная била по передку саней. Здесь деревья шумели гулко, страшно, и не было видно ни зги, точно неслись куда-то в пропасть, и вдруг – ударил в глаза яркий свет подъезда и окон, раздался добродушный, заливчатый лай, голоса... Приехали.
While downstairs in the front hall they were taking off their fur coats and felt boots, upstairs someone was playing “Un petit verre de Cliquot” on the piano, and the children could be heard stamping their feet. The newcomers were met at once by a breath of warmth, by the smell of old gentlefolk’s rooms, where, whatever the weather outside, life is so warm and clean and comfortable.
Пока внизу в передней снимали шубы и валенки, наверху играли на рояле "Un petit verre de Cliquot", "Стаканчик Клико" (франц.). и было слышно, как дети топали ногами. На приезжих сразу пахнуло теплом, запахом старых барских покоев, где, какая бы ни была погода снаружи, живется так тепло, чисто, удобно.
– Splendid, – said von Taunitz, a stout man with an incredibly broad neck and side-whiskers, shaking the magistrate’s hand. – Splendid. You’re very welcome, delighted to make your acquaintance. We’re colleagues of a sort, you and I. I was an assistant prosecutor once, but not for long, only two years; I came here to farm and grew old here. An old fogey, in a word. You’re very welcome, – he went on, evidently holding his voice down so as not to speak loudly; he and his guests were going up the stairs. – I have no wife, she died, and these, allow me, are my daughters. – And, turning round, he shouted down in a voice of thunder: – Tell Ignat there to have them round at eight o’clock tomorrow!
– Вот и прекрасно, – говорил фон Тауниц, толстяк с невероятно широкой шеей и с бакенами, пожимая следователю руку. – Вот и прекрасно. Милости прошу, очень рад познакомиться. Мы ведь с вами немножко коллеги. Когда-то я был товарищем прокурора, но не долго, всего два года; приехал сюда хозяйничать и здесь состарился. Старый хрен, одним словом. Милости прошу, – продолжал он, очевидно, сдерживая свой голос, чтобы не говорить громко; он и гости поднимались наверх. – Жены у меня нет, умерла, а это, рекомендую, мои дочери. – И, обернувшись, он крикнул вниз громовым голосом: – Скажите там Игнату, чтобы завтра подавал к восьми часам!
In the drawing room were his four daughters, young girls, pretty, all in gray dresses and with their hair done the same way, and their cousin with her children, also young and attractive. Starchenko, who knew them, at once began begging them to sing something, and two of the young ladies protested at length that they could not sing and that they had no music; then the cousin sat down at the piano, and in trembling voices they sang a duet from The Queen of Spades. They played “Un petit verre de Cliquot” again, and the children began jumping about, stamping in time. And Starchenko began jumping too. Everyone roared with laughter.
В зале находились его четыре дочери, молодые девушки, хорошенькие, все в серых платьях и одинаково причесанные, и их кузина с детьми, тоже молодая и интересная. Старченко, который был знаком с ними, тотчас же стал просить спеть что-нибудь, и две барышни долго уверяли, что они не умеют петь и что у них нет нот, потом кузина села за рояль, и они спели дрожащими голосами дуэт из "Пиковой дамы". Опять заиграли "Un petit verre de Cliquot", и дети запрыгали, топая в такт ногами. И Старченко запрыгал. Все хохотали.
Then the children said good night and went off to bed. The magistrate laughed, danced a quadrille, paid court to the ladies, and all the while thought: was not all this a dream? The black half of zemstvo-hut/">the zemstvo hut, the heap of hay in the corner, the rustle of cockroaches, the loathsome beggarly squalor, the voices of the witnesses, the wind, the snowstorm, the danger of losing the road – and suddenly these magnificent bright rooms, the sounds of the piano, the beautiful girls, the curly-headed children, the gay, happy laughter: such a transformation seemed to him like something out of a fairy tale, and it was incredible that such transformations were possible within the space of some three versts, of one hour. And dreary thoughts kept him from enjoying himself, and he kept thinking that what was around him was not life but shreds of life, fragments, that everything here was accidental, that no conclusion could be drawn from it; and he was even sorry for these girls, who lived and would end their lives here in the wilds, in the provinces, far from a cultured society where nothing is accidental, where everything is meaningful and governed by law, and where, for instance, every suicide is intelligible and one can explain why it happened and what significance it has in the general round of life. He supposed that if the life around him here in the wilds was unintelligible to him and if he did not see it, then it meant that there was no life here at all.
Потом дети прощались, уходя спать. Следователь смеялся, танцевал кадриль, ухаживал, а сам думал: не сон ли всё это? Черная половина земской избы, куча сена в углу, шорох тараканов, противная нищенская обстановка, голоса понятых, ветер, метель, опасность сбиться с дороги, и вдруг эти великолепные светлые комнаты, звуки рояля, красивые девушки, кудрявые дети, веселый, счастливый смех – такое превращение казалось ему сказочным; и было невероятно, что такие превращения возможны на протяжении каких-нибудь трех верст, одного часа. И скучные мысли мешали ему веселиться, и он всё думал о том, что это кругом не жизнь, а клочки жизни, отрывки, что всё здесь случайно, никакого вывода сделать нельзя; и ему даже было жаль этих девушек, которые живут и кончат свою жизнь здесь в глуши, в провинции, вдали от культурной среды, где ничто не случайно, всё осмысленно, законно, и, например, всякое самоубийство понятно, и можно объяснить, почему оно и какое оно имеет значение в общем круговороте жизни. Он полагал, что если окружающая жизнь здесь, в глуши, ему непонятна и если он не видит ее, то это значит, что ее здесь нет вовсе.
– He left a wife and a child, – said Starchenko. – Neurasthenics, and people whose nervous systems are out of order generally, I would forbid to marry; I would take from them the right and the possibility of reproducing their kind. To bring nervously diseased children into the world is a crime.
– Он оставил жену и ребенка, – говорил Старченко. – Неврастеникам и вообще людям, у которых нервная система не в порядке, я запретил бы вступать в брак; я отнял бы у них право и возможность размножать себе подобных. Производить на свет нервнобольных детей – это преступление.
– Unhappy young man, – said von Taunitz, sighing quietly and shaking his head. – How much a man must think through first, must suffer, before he brings himself at last to take his own life... a young life. Such a misfortune can happen in any family, and it is terrible. It is hard to bear, unendurable...
– Несчастный молодой человек, – говорил фон Тауниц, тихо вздыхая и покачивая головой. – Сколько надо прежде передумать, выстрадать, чтобы наконец решиться отнять у себя жизнь... молодую жизнь. В каждой семье может случиться такое несчастье, и это ужасно. Трудно это переносить, нестерпимо...
And all the girls listened in silence, with serious faces, looking at their father. Lyzhin felt that he too ought to say something on his own account, but he could think of nothing and said only:
И все девушки слушали молча, с серьезными лицами, глядя на отца. Лыжин чувствовал, что ему тоже со своей стороны нужно сказать что-нибудь, но он ничего не мог придумать и сказал только:
– Yes, suicides are an undesirable phenomenon.
– Да, самоубийства – явление нежелательное.
He slept in a warm room, in a soft bed, under a blanket with a thin fresh sheet beneath it, but for some reason he felt no comfort; perhaps it was because the doctor and von Taunitz talked for a long time in the next room, and above the ceiling and in the stove the snowstorm made the same noise as in zemstvo-hut/">the zemstvo hut, and howled just as plaintively:
Он спал в теплой комнате, в мягкой постели, укрытый одеялом, под которым была тонкая свежая простыня, но почему-то не испытывал удобства; быть может, это оттого, что в соседней комнате долго разговаривали доктор и фон Тауниц и вверху над потолком и в печке метель шумела так же, как в земской избе, и так же выла жалобно:
– Oo-oo-oo-oo!
– У-у-у-у!
Taunitz’s wife had died a couple of years before, and he had still not reconciled himself to it, and whatever he talked about he came back every time to his wife; and there was nothing of the prosecutor left in him.
У Тауница года два назад умерла жена, и он до сих пор еще не помирился с этим и, о чем бы ни говорил, всякий раз вспоминал о жене; и в нем уже не осталось ничего прокурорского.
“Can it be that I too may some day come to such a state?” thought Lyzhin, falling asleep and listening through the wall to that restrained, orphaned voice.
"Неужели и я когда-нибудь могу дойти до такого состояния?" – думал Лыжин, засыпая и слушая сквозь стену его сдержанный, точно сиротский голос.
The magistrate slept uneasily. It was hot and uncomfortable, and in his sleep it seemed to him that he was not in Taunitz’s house and not in a soft clean bed, but still in zemstvo-hut/">the zemstvo hut, on the hay, and could hear the witnesses talking in low voices; it seemed to him that Lesnitsky was close by, fifteen paces away. Again in his sleep he remembered how the zemstvo agent, black-haired, pale, in high dusty boots, had come up to bookkeeper-bezzaschitnoe-suschestvo/">the bookkeeper’s desk. “This is our zemstvo agent...” Then he imagined that Lesnitsky and the constable Loshadin were walking through the snow across open country, side by side, holding each other up; the snowstorm whirled above them, the wind blew at their backs, and they walked and sang as they went:
Следователь спал непокойно. Было жарко, неудобно, и ему казалось во сне, что он не в доме Тауница и не в мягкой чистой постели, а всё еще в земской избе, на сене, и слышит, как вполголоса говорят понятые; ему казалось, что Лесницкий близко, в пятнадцати шагах. Ему опять вспомнилось во сне, как земский агент, черноволосый, бледный, в высоких запыленных сапогах, подходил к конторке бухгалтера. "Это наш земский агент..." Потом ему представилось, будто Лесницкий и сотский Лошадин шли в поле по снегу, бок о бок, поддерживая друг друга; метель кружила над ними, ветер дул в спины, а они шли и подпевали:
– We are walking, we are walking, we are walking.
– Мы идем, мы идем, мы идем.
The old man was like a sorcerer in an opera, and both of them really were singing, as though in a theater:
Старик был похож на колдуна в опере, и оба в самом деле пели, точно в театре:
– We are walking, we are walking, we are walking... You are in the warmth, you have light, you have softness, and we are walking in the frost, in the snowstorm, through the deep snow... We know no rest, we know no joys... We carry upon ourselves the whole weight of this life, both ours and yours... Oo-oo-oo! We are walking, we are walking, we are walking...
– Мы идем, мы идем, мы идем... Вы в тепле, вам светло, вам мягко, а мы идем в мороз, в метель, по глубокому снегу... Мы не знаем покоя, не знаем радостей... Мы несем на себе всю тяжесть этой жизни, и своей, и вашей... У-у-у! Мы идем, мы идем, мы идем...
Lyzhin woke and sat up in bed. What a confused, unpleasant dream! And why had the agent and the constable come into it together? What nonsense! And now, while Lyzhin’s heart beat hard and he sat in bed with his head in his hands, it seemed to him that this insurance agent and this constable really did have something in common in life. Were they not walking side by side in life too, holding on to each other? Some connection, invisible but significant and necessary, existed between the two of them, and even between them and Taunitz, and between everyone, everyone; in this life, even in the emptiest wilderness, nothing is accidental, everything is filled with one common idea, everything has one soul, one aim, and to understand this it is not enough to think, not enough to reason; one must probably also have the gift of penetrating into life, a gift that is evidently not given to everyone. And the unhappy, broken-down “neurasthenic” who had killed himself, as the doctor called him, and the old peasant who all his life goes every day from one person to another – these are accidents, fragments of life, for the man who considers his own existence accidental too, and they are parts of one organism, marvelous and rational, for the man who considers his own life a part of that whole and understands it. So thought Lyzhin, and this had long been his secret thought, and only now did it unfold in his mind broadly and clearly.
Лыжин проснулся и сел в постели. Какой смутный, нехороший сон! И почему агент и сотский приснились вместе? Что за вздор! И теперь, когда у Лыжина сильно билось сердце и он сидел в постели, охватив голову руками, ему казалось, что у этого страхового агента и у сотского в самом деле есть что-то общее в жизни. Не идут ли они и в жизни бок о бок, держась друг за друга? Какая-то связь, невидимая, но значительная и необходимая, существует между обоими, даже между ними и Тауницем, и между всеми, всеми; в этой жизни, даже в самой пустынной глуши, ничто не случайно, всё полно одной общей мысли, всё имеет одну душу, одну цель, и, чтобы понимать это, мало думать, мало рассуждать, надо еще, вероятно, иметь дар проникновения в жизнь, дар, который дается, очевидно, не всем. И несчастный, надорвавшийся, убивший себя "неврастеник", как называл его доктор, и старик мужик, который всю свою жизнь каждый день ходит от человека к человеку, – это случайности, отрывки жизни для того, кто и свое существование считает случайным, и это части одного организма, чудесного и разумного, для того, кто и свою жизнь считает частью этого общего и понимает это. Так думал Лыжин, и это было его давней затаенною мыслью, и только теперь она развернулась в его сознании широко и ясно.
He lay down and began to fall asleep; and suddenly there they are again, walking together and singing:
Он лег и стал засыпать; и вдруг опять они идут вместе и поют:
– We are walking, we are walking, we are walking... We take from life what is heaviest and bitterest in it, and we leave you what is light and joyful, and you can sit over your supper and reason coldly and soundly about why we suffer and perish and why we are not as healthy and contented as you are.
– Мы идем, мы идем, мы идем... Мы берем от жизни то, что в ней есть самого тяжелого и горького, а вам оставляем легкое и радостное, и вы можете, сидя за ужином, холодно и здраво рассуждать, отчего мы страдаем и гибнем и отчего мы не так здоровы и довольны, как вы.
What they were singing had come into his head before, but the thought had somehow sat behind his other thoughts and flickered timidly, like a distant light in foggy weather. And he felt that this suicide and the peasants’ misery lay on his conscience too; to be reconciled to the fact that these people, submissive to their lot, had loaded onto themselves the heaviest and darkest part of life – how awful that was! To be reconciled to that, and for oneself to wish a bright, noisy life among happy, contented people, and to dream constantly of such a life – that means to dream of new suicides by people crushed with work and care, or by people who are weak and neglected, of whom one only speaks sometimes over supper with vexation or with a smile, but to whose help no one goes... And again:
То, что они пели, и раньше приходило ему в голову, но эта мысль сидела у него как-то позади других мыслей и мелькала робко, как далекий огонек в туманную погоду. И он чувствовал, что это самоубийство и мужицкое горе лежат и на его совести; мириться с тем, что эти люди, покорные своему жребию, взвалили на себя самое тяжелое и темное в жизни – как это ужасно! Мириться с этим, а для себя желать светлой, шумной жизни среди счастливых, довольных людей и постоянно мечтать о такой жизни – это значит мечтать о новых самоубийствах людей, задавленных трудом и заботой, или людей слабых, заброшенных, о которых только говорят иногда за ужином с досадой или с усмешкой, но к которым не идут на помощь... И опять:
– We are walking, we are walking, we are walking...
– Мы идем, мы идем, мы идем...
As though someone were tapping at his temples with a hammer.
Точно кто стучит молотком по вискам.
In the morning he woke early, with a headache, roused by a noise; in the next room von Taunitz was saying loudly to the doctor:
Утром проснулся он рано, с головною болью, разбуженный шумом; в соседней комнате фон Тауниц говорил громко доктору:
– It’s impossible for you to go now. Look what’s going on outside! Don’t argue, ask the driver instead: he wouldn’t take you in such weather for a million.
– Вам невозможно теперь ехать. Посмотрите, что делается на дворе! Вы не спорьте, а спросите лучше у кучера: он не повезет вас в такую погоду и за миллион.
– But it’s only three versts, – said the doctor in a pleading voice.
– Но ведь только три версты, – говорил доктор умоляющим голосом.
– Half a verst, then. If it can’t be done, it can’t. You’ve only to drive out of the gate and it’s utter hell there; in one minute you’ll lose the road. I won’t let you go on any account, whatever you say.
– Да хоть полверсты. Коли нельзя, так и нельзя. Выедете только за ворота, там ад кромешный, в одну минуту собьетесь с дороги. Ни за что не отпущу, как вам угодно.
– Likely it’ll drop by evening, – said the peasant who was lighting the stove.
– Надо быть, к вечеру утихнет, – сказал мужик, топивший печь.
And in the next room the doctor began talking about the harsh natural conditions that shape the character of the Russian, about the long winters which, by restricting freedom of movement, hold back people’s intellectual growth; and Lyzhin listened to these arguments with vexation, looked out of the windows at the drifts piled against the fence, looked at the white dust that filled all the visible space, at the trees bending desperately now to the right, now to the left, listened to the howling and the banging, and thought gloomily:
И доктор в соседней комнате стал говорить о суровой природе, влияющей на характер русского человека, о длинных зимах, которые, стесняя свободу передвижения, задерживают умственный рост людей, а Лыжин с досадой слушал эти рассуждения, смотрел в окна на сугробы, которые намело на забор, смотрел на белую пыль, заполнявшую всё видимое пространство, на деревья, которые отчаянно гнулись то вправо, то влево, слушал вой и стуки и думал мрачно:
“Well, what moral can be drawn from this? A snowstorm and nothing more...”
"Ну, какую тут можно вывести мораль? Метель и больше ничего..."
At midday they had lunch, then wandered about the house without purpose, went up to the windows.
В полдень завтракали, потом бродили по дому без цели, подходили к окнам.
“And Lesnitsky is lying there,” thought Lyzhin, looking at the whirls of snow spinning furiously over the drifts. “Lesnitsky is lying there, and the witnesses are waiting...”
They talked about the weather, about how a snowstorm usually lasts two days and rarely longer. At six they dined, then played cards, sang, danced, and at last had supper. The day passed, and they went to bed.
Говорили о погоде, о том, что метель продолжается обыкновенно двое суток, редко более. В шесть часов обедали, потом играли в карты, пели, танцевали, наконец, ужинали. День прошел, легли спать.
Toward morning, in the night, everything grew quiet. When they got up and looked out of the windows, the bare willows with their faintly drooping branches stood perfectly still; it was overcast and silent, as though nature were ashamed now of its debauch, of the mad nights and the free rein it had given its passions. The horses, harnessed in single file, had been waiting at the porch since five in the morning. When it was fully light, the doctor and the magistrate put on their fur coats and felt boots and, taking leave of their host, went out.
Ночью под утро всё успокоилось. Когда встали и поглядели в окна, голые ивы со своими слабо опущенными ветвями стояли совершенно неподвижно, было пасмурно, тихо, точно природе теперь было стыдно за свой разгул, за безумные ночи и волю, какую она дала своим страстям. Лошади, запряженные гусем, ожидали у крыльца с пяти часов утра. Когда совсем рассвело, доктор и следователь надели свои шубы и валенки и, простившись с хозяином, вышли.
By the porch, beside the driver, stood the familiar Consterble, Ilya Loshadin, without a cap, with an old leather bag over his shoulder, covered all over with snow; and his face was red and wet with sweat. The footman, who had come out to help the guests into the sleigh and cover their legs, looked at him sternly and said:
У крыльца рядом с кучером стоял знакомый цоцкай, Илья Лошадин, без шапки, со старой кожаной сумкой через плечо, весь в снегу; и лицо было красное, мокрое от пота. Лакей, вышедший, чтобы посадить гостей в сани и укрыть им ноги, посмотрел на него сурово и сказал:
– What are you standing here for, you old devil? Get out of here!
– Что ты тут стоишь, старый чёрт? Пошел вон отсюда!
– Your High Honor, the people are uneasy... – Loshadin began, smiling naively all over his face and evidently pleased that he had at last caught sight of the men he had waited so long for. – The people are very uneasy, the children are crying... They thought, your honor, that you had gone back to town. Show us God’s mercy, our benefactors...
– Ваше высокоблагородие, народ беспокоится... – заговорил Лошадин, улыбаясь наивно, во всё лицо, и видимо довольный, что наконец увидел тех, кого так долго ждал. – Народ очень беспокоится, ребята плачут... Думали, ваше благородие, что вы опять в город уехали. Явите божескую милость, благодетели наши...