The Liberal
Либерал (новогодний рассказ)
Headnote
1 The Liberal (Либерал), subtitled “A New Year’s Tale” (новогодний рассказ), appeared in January 1883, when Chekhov was twenty-two and still publishing under pseudonyms in the humor weeklies. It belongs to a small seasonal genre he returned to often in these years – the New Year’s sketch, timed to run in the first issue of January and built around the ritual of the holiday call: minor officials paying their respects, signing the visitors’ book, to a superior they privately despise.
The story is really two sketches yoked together by the calendar. The first follows the clerk Ponimaev, who arrives at his superior Velelyeptov’s door drunk, belligerent, and full of talk about “slavish feelings” and refusing to be “in bondage” – only to be marched inside by his wife, cowed into silence by a single word of rebuke from a passing police inspector, and finally reduced, in front of the great man’s household, to performing tricks on command like a dancing bear. His fine liberal sentiments do not survive contact with an actual superior; by the story’s end he has talked himself into believing he was the one who put Velelyeptov in his place. The gap between what Ponimaev says and what he does is the entire joke, and Chekhov, true to the early manner, lets the gap do the work rather than commenting on it.
The second piece, “The Last Will and Testament of Old 1883,” is a separate comic form entirely: the outgoing year, drunk and sentimental, dictates a mock-notarial will to its heir, the incoming year 1884. It is a grab-bag of topical Moscow references – minor journalists, theatrical figures, newspapermen, a railway line proverbial for its poverty – most of them private jokes for readers of the humor press in 1883 and now legible only as period texture, the sort of dense, disposable allusiveness typical of Chekhov’s very earliest apprentice work for magazines like Oskolki and Budilnik. The two halves share nothing but the turn of the calendar and the young Chekhov’s readiness, at this stage, to publish more or less anything that would fill a page.
(A New Year’s Tale)
(Новогодний рассказ)
Humanity presented a beautiful and touching picture on the first day of the new year. Everyone rejoiced, exulted, congratulated one another. The air rang with the most sincere and heartfelt good wishes. Everyone was happy and content...
Прекрасную и умилительную картину представляло собой человечество в первый день нового года. Все радовались, ликовали, поздравляли друг друга. Воздух оглашался самыми искренними и сердечными пожеланиями. Все были счастливы и довольны...
Only one man was displeased: the provincial secretary Ponimaev. At midday on New Year’s, he stood on one of the capital’s streets and protested. With his right arm around a lamppost and his left hand waving off he knew not what, he muttered things unforgivable and foreseen... Beside him stood his wife, pulling at his sleeve. Her face was tear-stained and full of grief.
Один только губернский секретарь Понимаев был недоволен. В новогодний полдень он стоял на одной из столичных улиц и протестовал. Обняв правой рукой фонарный столб, а левой отмахиваясь неизвестно от чего, он бормотал вещи непростительные и предусмотренные... Возле него стояла его жена и тащила его за рукав. Лицо ее было заплакано и выражало скорбь.
“You devil, you!” she was saying. “My cross to bear! Shameless eyes you’ve got, you heathen! Go on, I tell you! Go, before the time’s past, and sign the book! Go, you drunken mug!”
– Идол ты мой! – говорила она. – Наказание ты мое! Глаза твои бесстыжие, махамет! Иди, тебе говорю! Иди, покедова не прошло время, и распишись! Иди, пьяная образина!
“Under no circumstances! I am an educated man and have no wish to submit to ignorance! Go sign it yourself, if you like, and leave me be!.. I do not wish to be in bondage.”
– Ни в каком случае! Я образованный человек и не желаю подчиняться невежеству! Иди сама расписывайся, если хочешь, а меня оставь!.. Не желаю быть в рабстве.
“Go! If you don’t sign, there’ll be grief for you! They’ll throw you out, you scoundrel, and then what, I’m to starve to death? Go, you dog!”
– Иди! Ежели ты не распишешься, то горе тебе будет! Выгонят тебя, подлеца моего, и тогда я с голоду, значит, сдыхай? Иди, собака!
“Fine... Let me perish, then... For the truth? This very minute!”
– Ладно... И погибну... За правду? Да хоть сейчас!
Ponimaev raised his arm to wave his wife off and traced a half-circle with it in the air... A police inspector passing by in a new greatcoat stopped for a second and, turning to Ponimaev, said:
Понимаев поднял руку, чтобы отмахнуться от жены, и описал ею в воздухе полукруг... Шедший мимо околоточный надзиратель в новой шинели остановился на секунду и, обратясь к Понимаеву, сказал:
“For shame! Behave yourself as others do!”
– Стыдитесь! Ведите себя по примеру прочих!
Ponimaev grew ashamed. He blinked bashfully and pulled his hand back from the lamppost. His wife seized the moment and dragged him by the sleeve down the street, carefully steering him past anything he might grab hold of. In some ten minutes, no more, she had hauled her husband to the superior’s entrance.
Понимаеву стало совестно. Он стыдливо замигал глазами и отдернул от фонарного столба руку. Жена воспользовалась этим моментом и потащила его за рукав вдоль по улице, старательно обходя всё, за что можно ухватиться. Минут через десять, не более, она дотащила своего мужа до подъезда начальника.
“There now, go on in, Alyosha!” she said tenderly, leading him up to the porch. “Go on, Alyoshechka! Just sign, and come straight back out. And I’ll buy you brandy for your tea for it. I won’t scold you for being drunk... Don’t ruin me, orphan that I am!”
– Ну, иди, Алеша! – сказала она нежно, введя мужа на крыльцо. – Иди, Алешечка! Распишись только, да и уходи назад. А я тебе за это коньяку к чаю куплю. Не буду тебя ругать, когда ты выпивши... Не губи ты меня, сироту!
“Aaa... hm... So, this is his house? Excellent! Very good indeed! We’ll sign, damn it! We’ll sign such a thing he’ll remember it a long while! I’ll write him everything on that paper! I’ll write just what I think of him! Let him throw me out then! And if he does, it’ll be your fault! Yours!”
– Ааа... гм... Это, стало быть, его дом? Отлично! Очень хорошо-с! Рраспишемся, чёрт возьми! Так распишемся, что долго будет помнить! Всё ему напишу на этой бумаге! Напишу, какого я мнения! Пусть тогда гонит! А ежели выгонит, то ты виновата! Ты!
Ponimaev swayed, shoved the door with his shoulder, and burst noisily into the entryway. There by the door stood the porter Yegor, his face freshly shaved for the new year. By the little table with the sheet of paper stood Vezuviev and Chernosvinsky, Ponimaev’s fellow clerks. Tall, gaunt Vezuviev was signing his name, while Chernosvinsky, a small, pockmarked little man, waited his turn. On both their faces was written: “Happy New Year, and new happiness!” It was plain that they were signing not only with their hands but with their consciences. Seeing them, Ponimaev smiled contemptuously and wrapped himself, indignant, in his fur coat.
Понимаев покачнулся, пхнул плечом дверь и с шумом вошел в подъезд. Там около двери стоял швейцар Егор с свежевыбритой, новогодней физиономией. Около столика с листом бумаги стояли Везувиев и Черносвинский, сослуживцы Понимаева. Высокий и тощий Везувиев расписывался, а Черносвинский, маленький рябенький человечек, дожидался своей очереди. У обоих на лицах было написано: "С Новым годом, с новым счастьем!" Видно было, что они расписывались не только физически, но и нравственно. Увидев их, Понимаев презрительно усмехнулся и с негодованием запахнулся в шубу.
“Naturally!” he began. “Naturally! How not congratulate his Excellency? One cannot fail to congratulate him! Ha, ha! One must express one’s slavish feelings!”
– Разумеется! – заговорил он. – Разумеется! Как не поздравить его пр-во? Нельзя не поздравить! Ха, ха! Надо выразить свои рабские чувства!
Vezuviev and Chernosvinsky stared at him in astonishment. Never in their lives had they heard such words!
Везувиев и Черносвинский с удивлением поглядели на него. Отродясь они не слыхали таких слов!
“Is this not ignorance, is it not lackeydom?” Ponimaev went on. “Stop, don’t sign! Voice your protest!”
– Разве это не невежество, не лакейство? – продолжал Понимаев. – Брось, не расписывайся! Вырази протест!
He struck the sheet with his fist and smeared Vezuviev’s signature.
Он ударил кулаком по листу и смазал подпись Везувиева.
“Rioting, your honor!” said Yegor, springing to the table and lifting the sheet above his head. “For that, your honor, they’ll teach your sort a lesson... you know how.”
– Бунтуешь, ваше благородие! – сказал Егор, подскочив к столу и подняв лист выше головы. – За это, ваше благородие, вашего брата... знаешь как?
At that moment the door opened and a tall, elderly man in a bearskin coat and a gold-braided hat came into the entryway. This was Ponimaev’s superior, Velelyeptov. At his entrance, Yegor, Vezuviev, and Chernosvinsky swallowed hard and drew themselves up straight. Ponimaev, too, drew himself up, but smirked and twisted one mustache.
В это время дверь отворилась и в подъезд вошел высокий пожилой мужчина в медвежьей шубе и золотой треуголке. Это был начальник Понимаева, Велелептов. При входе его Егор, Везувиев и Черносвинский проглотили по аршину и вытянулись. Понимаев тоже вытянулся, но усмехнулся и крутнул один ус.
“Ah!” said Velelyeptov, catching sight of the clerks. “You... here? M-yes... friends... I see... (it was plain his Excellency was somewhat tipsy). I see... And you too... Thank you for not forgetting... Thank you... M-yes... Pleasant to see you... I wish you all... And you, Ponimaev, already had a skinful, eh? Never mind, don’t be embarrassed... Drink, but keep your wits about you... Drink and make merry...”
– А! – сказал Велелептов, увидев чиновников. – Вы... здесь? М-да... друзья... Понятно... (очевидно, что его пр-во был слегка навеселе). Понятно... И вас также... Спасибо, что не забыли... Спасибо... М-да... Приятно видеть... Желаю вам... А ты, Понимаев, уж назюзюкался? Это ничего, не конфузься... Пей, да дело разумей... Пейте и веселитесь...
“Every green herb is for man’s good, your Excellency!” Vezuviev risked putting in.
– Всяк злак на пользу человека, ваше-ство! – рискнул вставить Везувиев.
“Well, yes, I see... What did you say? Where’s the herb? Well, off you go... God be with you... Or, no... Have you been to Nikita Prokhorych’s yet? Not yet? Excellent. I’ll give you some books... take them to him... He lent me The Wanderer for two years... So they must be returned... Come along, I’ll give them to you... Off with your coats!”
– Ну да, понятно... Как ты сказал? Где злак? Ну, идите себе... с богом... Или нет... Вы были уже у Никиты Прохорыча? Не были еще? Отлично. Я дам вам книги... отнесите к нему... Он дал мне почитать "Странник" за два года... Так вот его надо отнести... Пойдемте, я вам дам... Скиньте шубы!
The clerks took off their coats and followed Velelyeptov. First they went into the reception room, then into a large, richly furnished hall, where the General’s wife herself sat at a round table. On either side of her sat two young ladies, one in white gloves, the other in black. Velelyeptov left the clerks in the hall and went off to his study. The clerks grew flustered.
Чиновники сняли шубы и пошли за Велелептовым. Сначала они вошли в приемную, а потом в большую, роскошно убранную залу, где за круглым столом сидела сама генеральша. По обе стороны ее сидели две молодые дамы, одна в белых перчатках, другая в черных. Велелептов оставил в зале чиновников и пошел к себе в кабинет. Чиновники сконфузились.
For some ten minutes they stood in silence, not moving, not knowing where to put their hands. The ladies spoke French and kept glancing up at them... Torment! At last Velelyeptov appeared from his study, a large bundle of books in each hand.
Минут десять стояли они молча, не двигаясь и не зная, куда девать свои руки. Дамы говорили по-французски и то и дело вскидывали на них глаза... Мука! Наконец из кабинета показался Велелептов, держа в обеих руках по большой связке книг.
“Here,” he said. “Give these to him and thank him... This is The Wanderer. I read it now and then in the evenings... And you... thank you for not forgetting... for coming to pay your respects... Looking over my clerks, are you?” he said, turning to the ladies. “Heh, heh... Look, look... This here is Vezuviev, this is Chernosvinsky... and this is my Ponimaev. I walk into the duty room one day, and there’s Ponimaev, doing the locomotive. What do you think of that? Psh! psh! psh! Whistling away, stamping his feet... Came out quite naturally... M-yes... Go on, show them! Perform it for us.”
– Вот, – сказал он. – Отдайте ему и поблагодарите... Это "Странник". Я читал иногда по вечерам... А вам... спасибо, что не забыли... пришли почтить... Чиновников моих рассматриваете? – обратился Велелептов к дамам. – Хе, хе... Смотрите, смотрите... Это вот Везувиев, это Черносвинский... а это мой Понимаев. Вхожу однажды в дежурную, а он, этот Понимаев, там машину представляет. Каков? Пш! пш! пш! Свистит этак, ногами топочет... Натурально так выходило... М-да... А ну-ка, изобрази! Представь-ка нам.
The ladies fixed their eyes on Ponimaev and began to smile. He coughed.
Дамы вперили в Понимаева глаза и заулыбались. Он закашлялся.
“I can’t... I’ve forgotten, your Excellency...” he muttered. “I can’t and I don’t wish to.”
– Не умею... Забыл, ваше-ство... – пробормотал он. – Не могу и не желаю.
“You don’t wish to?” said Velelyeptov, surprised. “Eh? A pity... A pity you can’t oblige an old man... Farewell... How disappointing... Off with you...”
– Не желаешь? – удивился Велелептов. – А? Жаль... Жаль, что не можешь уважить старика... Прощай... Обидно... Ступай...
Vezuviev and Chernosvinsky nudged Ponimaev hard in the side. And he himself was frightened by his own refusal. His eyes clouded over... The black gloves mixed with the white, the faces tilted, the furniture leapt about, and Velelyeptov himself turned into one great nodding finger. Having stood a while and muttered something, Ponimaev clasped The Wanderer to his chest and went out into the street. There he found his wife, pale, trembling with cold and terror. Vezuviev and Chernosvinsky were already standing beside her, gesturing wildly, telling her something dreadful, both at once, into both her ears. “What’s to become of us now?!” could be read in their figures and their movements. Ponimaev, casting a hopeless glance at his wife, trudged off after his friends with the books.
Везувиев и Черносвинский затолкали в бок Понимаева. Да и сам он испугался своего отказа. В глазах его помутилось... Черные перчатки смешались с белыми, лица покосились, мебель запрыгала, и сам Велелептов обратился в большой кивающий палец. Постояв немного и пробормотав что-то, Понимаев прижал к груди "Странник" и вышел на улицу. Там он увидел свою жену, бледную, дрожавшую от холода и ужаса. Везувиев и Черносвинский стояли уже возле нее и, сильно жестикулируя руками, говорили ей что-то ужасное и сразу в оба уха. "Что теперь будет?!" – читалось в их фигурах и движениях. Понимаев, безнадежно взглянув на жену, поплелся с книгами за приятелями.
Returning home, he did not eat dinner and did not drink his tea... In the night a nightmare woke him.
Воротясь домой, он не обедал и чаю не пил... Ночью его разбудил кошмар.
He sat up and peered into the darkness. Black gloves and white, Velelyeptov’s side-whiskers – all of it danced before his eyes, spun round, and he remembered what had happened.
Он поднялся и поглядел в темноту. Черные и белые перчатки, бакены Велелептова – всё это заплясало перед его глазами, закружилось, и он вспомнил минувшее.
“I’m a brute, a brute!” he muttered. “Protest all you like, you jackass, if that’s what you want, but don’t you dare disrespect your elders! What would it have cost you to do the locomotive?”
– Скотина я, скотина! – проворчал он. – Протестуй ты, осел, ежели хочешь, но не смей не уважать старших! Что стоило тебе представить машину?
He could not sleep after that. All night, until morning, he was tormented by remorse, by anguish, and by his wife’s quiet sobbing. Looking in the mirror in the morning, he saw not himself but someone else’s face, pale, wasted, sorrowful...
Более он не мог уснуть. Всю ночь до самого утра промучили его угрызения совести, тоска и всхлипывания жены. Поглядевшись утром в зеркало, он увидел не себя, а чью-то другую физиономию, бледную, истощенную, печальную...
“I won’t go to work!” he decided. “It’s all the same now... One way or another, it’s the end!”
– Не пойду на службу! – решил он. – Всё одно... Один конец!
He spent the whole second day of the new year pacing from corner to corner.
Весь второй день нового года он посвятил хождению из угла в угол.
He paced, and sighed, and thought:
Ходил он, вздыхал и думал:
“Where’s a man to get hold of a revolver? Better to live like that than... truly... A bullet to the forehead, and it’s finished...”
– У кого бы это револьвер достать? Чем этак жить, так лучше уж... право... Пулю в лоб, и конец...
On the third day he fled from his anguish to the office.
На третий день он бежал от тоски на службу.
“What’s going to happen?!” all the clerks were thinking, peering at him from behind their inkwells.
"Что-то будет?!" – думали все чиновники, поглядывая на него из-за чернильниц.
Ponimaev was thinking the very same thing.
То же самое думал и Понимаев.
“Well, what of it?” he whispered to Vezuviev. “Let him throw me out! It’ll be the worse for him, if I lay hands on myself.”
– Что ж? – шепнул он Везувиеву. – Пусть гонит! Ему же скверно будет, ежели руки на себя наложу.
At eleven o’clock Velelyeptov arrived. Passing Ponimaev and glancing at his pale, badly thinned, frightened face, he stopped, shook his head, and said:
В 11 часов приехал Велелептов. Проходя мимо Понимаева и взглянув на его бледное, сильно похудевшее, испуганное лицо, он остановился, покачал головой и сказал:
“Well, you really did knock one back that time, my boy! Your mug still hasn’t found its way back to its proper shape. You ought to be more moderate, friend... Not good... How long before you ruin your health?”
– А здорово ты тогда хватил, братец! До сих пор рожа в свои рамки не вошла. Надо быть, друг, поумеренней... Нехорошо... Долго ли здоровье потерять?
And, clapping Ponimaev on the shoulder, Velelyeptov moved on.
И, похлопав Понимаева по плечу, Велелептов прошел далее.
“Is that all?” thought the whole office.
"Только-то?" – подумало всё присутствие.
Ponimaev laughed with pleasure. He even gave a little birdlike squeak – so glad was he! But soon his face changed... He frowned and twisted his mouth into a contemptuous smile.
Понимаев засмеялся от удовольствия. Даже пискнул по-птичьи – так ему было приятно! Но скоро лицо его изменилось... Он нахмурился и осклабился презрительной улыбкой.
“Lucky for you I was drunk that time!” he muttered aloud after Velelyeptov. “Lucky for you, or else... Remember, Vezuviev, how I gave it to him?”
– Счастье твое, что я тогда был выпивши! – проворчал он вслух вслед Велелептову. – Счастье твое, а то бы... Помнишь, Везувиев, как я его отщелкал?
Coming home from the office, Ponimaev ate his dinner with a hearty appetite.
Придя со службы домой, Понимаев обедал с большим аппетитом.
THE LAST WILL AND TESTAMENT OF OLD 1883
ЗАВЕЩАНИЕ СТАРОГО, 1883-го ГОДА
My dearest son, the year 1884!
Любезнейший сын мой, 1884-й год!
Being of sound mind and full memory, though somewhat, I confess, “under the weather” (I was, you know, at Savrasenkov’s, and knocked back half a bottle of fine champagne before setting out; but being “under the weather” forbids no one, not even notaries, from drawing up a notarial deed), I bequeath to you the following:
Находясь в здравом рассудке и при полной памяти, несколько, впрочем, "под шефе" (был, знаешь, у Саврасенкова и хватил перед отъездом 1/2 бутылки финь-шампань; но "шефе" не возбраняет стряпать нотариальные акты никому, даже нотариусам), завещаю тебе следующее:
1) The entire terrestrial globe, with its five continents, its oceans, its Cordilleras, its newspapers, its compra\-chicos, its Paris, its cocottes of both sexes and every age, the North Pole, Persian powder, Moshnin’s theater, Ivanov’s ointment, Shesterkin, bankrupt landowners, eau de cologne, crocodiles, Okreits, and so forth.
1) Весь земной шар с его пятью частями света, океанами, Кордильерами, газетами, компрачикосами, Парижем, кокотками обоих полов и всех возрастов, Северным полюсом, персидским порошком, театром Мошнина, мазью Иванова, Шестеркиным, обанкротившимися помещиками, одеколоном, крокодилами, Окрейцем и проч.
2) I bequeath you no money, having none myself. In my entire year’s sojourn upon the earthly globe I never once laid eyes on it, not even in the strongbox of so wealthy a line as the Lozovo-Sevastopol Railway. Something resembling money I have seen only in the pawnshops, in the bootlegs of tavern-keepers, in the chest of Vallano the Taganrog Turk, and in the pockets of Moscow waiters.
2) Денег тебе не завещаю, ибо оных не имею. За всё мое годовое пребывание на земном шаре не видал их нигде, даже в кассе такой богатой дороги, как Лозово-Севастопольская. Нечто похожее на деньги видел я только в ссудных кассах, за голенищами господ кабатчиков, в сундуке таганрогского турка Вальяно и в карманах московских официантов.
3) Together with my old galoshes I bequeath you what was bequeathed to me by my grandfathers and great-grandfathers (going back to the year 1800), and what you, in turn, will presumably have to leave to your grandsons and great-grandsons:
3) Купно с старыми калошами завещаю тебе то, что завещали мне деды и прадеды (начиная с 1800 года) и что придется тебе, вероятно, оставить твоим внукам и правнукам:
a) A chorus of balladeers and horn-players.
a) Хор песенников и рожечников.
b) Composers of polkas and waltzes.
b) Композиторов полек и вальсов.
c) Рассказчика Гулевича (автора), его фрак, цилиндр и манеры.
If you manage to sell this old junk to the Tatar rag-and-bone men, you will at least be called a benefactor of humanity.
Если сумеешь продать это старье старьевщикам-татарам, то тебя назовут по крайней мере благодетелем человечества.
4) Finish off Korsov’s case against Zakzhevsky, and, to please the Moscow ladies, start another.
4) Окончи дело Корсова с Закжевским и в угоду московским барыням начни другое.
5) Put the punctuation marks in this will where they belong, and if you don’t know how, get one of the Budilnik staff to do it for you.
5) Расставь в этом завещании знаки препинания, а если сам не умеешь, то поручи это сделать кому-нибудь из сотрудников "Будильника".
6) As my secretary I am taking with me into Lethe the poet and former editor Stalinsky.
6) В качестве секретаря беру с собою в Лету поэта и экс-редактора Сталинского.
7) I am also taking with me the fur coat of the painter Ch., thereby doing the gentlemen aesthetes a great favor.
7) Беру с собою и шубу художника Ч., чем делаю великое одолжение господам эстетикам.
8) I bequeath you nothing more.
8) Больше я тебе ничего не завещаю.
Your father, the year 1883.
Твой отец, 1883 год.
A true copy:
С подлинным верно:
The brother of my brother.
Брат моего брата.