The Thinker
Мыслитель
Headnote
1 "The Thinker" ("Myslitel" in the original) dates from 1885, the same prolific comic-sketch period that produced "Anyuta" and dozens of other short pieces Chekhov placed in the humor weeklies under the pseudonym Antosha Chekhonte. It is a small, static piece of dialogue comedy: a prison warden, Yanshin, and his guest, a district-school warden named Pimfov, sit drinking through a stifling afternoon while Yanshin works his way – vodka glass by vodka glass – from a grievance about excessive punctuation, to a childhood flogging over the pre-reform Cyrillic letter yat, to a sweeping, half-serious declaration that all learning, and finally all of existence, is superfluous.
The comedy turns on the gap between the modesty of Yanshin’s opening complaint and the nihilistic scale it reaches by the story’s end, while Pimfov’s stock protest – "that is to say, how do you mean, sir?" – collapses by degrees into drunken mumbling. The title’s irony is the point: this "thinker" arrives at his cosmic pronouncements by way of heat, boiled beef, and a nearly empty decanter, and the narrator never signals that anything more than a hot afternoon’s drunken talk has taken place. The closing line, in which Pimfov privately thanks God his host did not go on to hold forth on the creation of the world and the church hierarchy, quietly confirms that these table-side monologues are a running, dreaded ritual between the two men.
No ethnic slurs or offensive language appear in the source text.
A sultry midday. Not a sound, not a movement in the air... All of nature looks like one very large country estate, forgotten by God and by men. Under the drooping foliage of the old lime tree standing by the quarters of the prison warden Yanshin, at a little three-legged table, sit Yanshin himself and his guest, the salaried warden of the district school, Pimfov. Both are without their frock coats; their waistcoats are unbuttoned; their faces are sweaty, red, motionless; their capacity to express anything at all has been paralyzed by the heat... Pimfov’s face has quite curdled and grown bloated with sloth, his eyes have gone glassy, his lower lip hangs loose. In Yanshin’s eyes and on his brow some activity is still to be seen; apparently he is thinking about something... The two look at one another, keep silent, and express their torment by puffing and by slapping their palms at the flies. On the table stand a decanter of vodka, stringy boiled beef, and a sardine tin holding coarse salt. The first, second, and third glasses have already been drunk...
Знойный полдень. В воздухе ни звуков, ни движений... Вся природа похожа на одну очень большую, забытую богом и людьми, усадьбу. Под опустившейся листвой старой липы, стоящей около квартиры тюремного смотрителя Яншина, за маленьким треногим столом сидят сам Яншин и его гость, штатный смотритель уездного училища Пимфов. Оба без сюртуков; жилетки их расстегнуты; лица потны, красны, неподвижны; способность их выражать что-нибудь парализована зноем... Лицо Пимфова совсем скисло и заплыло ленью, глаза его посоловели, нижняя губа отвисла. В глазах же и на лбу у Яшкина еще заметна кое-какая деятельность; по-видимому, он о чем-то думает... Оба глядят друг на друга, молчат и выражают свои мучения пыхтеньем и хлопаньем ладонями по мухам. На столе графин с водкой, мочалистая вареная говядина и коробка из-под сардин с серой солью. Выпиты уже первая, вторая, третья...
"Yes indeed, sir!" Yanshin suddenly lets out, and so unexpectedly that the dog dozing not far from the table gives a start and, tucking its tail, runs off to one side. "Yes indeed! Say what you like, Filipp Maksimych, but there are a great many superfluous punctuation marks in the Russian language!"
– Да-с! – издает вдруг Яшкин, и так неожиданно, что собака, дремлющая недалеко от стола, вздрагивает и, поджав хвост, бежит в сторону. – Да-с! Что ни говорите, Филипп Максимыч, а в русском языке очень много лишних знаков препинания!
"That is to say – why so, sir?" Pimfov modestly inquires, extracting a fly’s wing from his glass. "Though there are many marks, each one of them has its own meaning and place."
– То есть, почему же-с? – скромно вопрошает Пимфов, вынимая из рюмки крылышко мухи. – Хотя и много знаков, но каждый из них имеет свое значение и место.
"Come, give that up! Your marks haven’t any meaning at all. Nothing but pedantry... A man plants a dozen commas in a single line and thinks himself clever for it. Take the deputy prosecutor Merinov, for instance – he sets a comma after every word. What’s that for? ’Dear sir – comma – having visited the prison – comma – on such and such a date – comma – I observed – comma – that the prisoners –’...pah! It makes your eyes swim! And it’s the same in books, too... Semicolons, colons, all sorts of quotation marks. Disgusting even to read. And some dandy, not content with a single period, goes and jabs a whole row of them in... What’s that for?"
– Уж это вы оставьте! Никакого значения не имеют ваши знаки. Одно только мудрование... Наставит десяток запятых в одной строчке и думает, что он умный. Например, товарищ прокурора Меринов после каждого слова запятую ставит. Для чего это? Милостивый государь – запятая, посетив тюрьму такого-то числа – запятая, я заметил – запятая, что арестанты – запятая... тьфу! В глазах рябит! Да и в книгах то же самое... Точка с запятой, двоеточие, кавычки разные. Противно читать даже. А иной франт, мало ему одной точки, возьмет и натыкает их целый ряд... Для чего это?
"Learning demands it..." Pimfov sighs.
– Наука того требует... – вздыхает Пимфов.
"Learning... Sheer lunacy, not learning... They invented it for show... to throw dust in people’s eyes... Take that, for instance – not one foreign language has that letter yat, and Russia has it... What’s it for, I ask you? Write khleb with a yat or without one – isn’t it exactly the same thing?"
– Наука... Умопомрачение, а не наука... Для форсу выдумали... пыль в глаза пущать... Например, ни в одном иностранном языке нет этого ять, а в России есть... Для чего он, спрашивается? Напиши ты хлеб с ятем или без ятя, нешто не всё равно?
"God knows what you’re saying, Ilya Martynych!" Pimfov takes offense. "How can one possibly write khleb with a plain ye? The things people say – it’s unpleasant even to listen to."
– Бог знает что вы говорите, Илья Мартыныч! – обижается Пимфов. – Как же это можно хлеб через е писать? Такое говорят, что слушать даже неприятно.
Pimfov drains his glass and, blinking with offense, turns his face away to one side.
Пимфов выпивает рюмку и, обиженно моргая глазами, отворачивает лицо в сторону.
"And didn’t they flog me on account of that yat!" Yanshin goes on. "I remember it well – once the teacher calls me up to the blackboard and dictates: ’The doctor has gone to town.’ I went and wrote lekar with a plain ye. Flogged. A week later, up to the board again, write it again: ’The doctor has gone to town.’ This time I write it with a yat. Flogged again. What for, Ivan Fomich? Have mercy – you yourself said a yat was needed there! ’At that time,’ he says, ’I was in error, but having read yesterday a certain academician’s paper on the yat in the word lekar, I now agree with the Academy of Sciences. So I flog you in the line of duty’... Well, and he flogged me. And my Vasyutka’s ear is always swollen on account of that yat, too... If I were minister I’d forbid the likes of you to addle people’s heads with your yat."
– Да и секли же меня за этот ять! – продолжает Яшкин. – Помню это, вызывает меня раз учитель к черной доске и диктует: "Лекарь уехал в город". Я взял и написал лекарь с е. Выпорол. Через неделю опять к доске, опять пиши: "Лекарь уехал в город". Пишу на этот раз с ятем. Опять пороть. За что же, Иван Фомич? Помилуйте, сами же вы говорили, что тут ять нужно! "Тогда, говорит, я заблуждался, прочитав же вчера сочинение некоего академика о ять в слове лекарь, соглашаюсь с академией наук. Порю же я тебя по долгу присяги"... Ну, и порол. Да и у моего Васютки всегда ухо вспухши от этого ять... Будь я министром, запретил бы я вашему брату ятем людей морочить.
"Farewell," Pimfov sighs, blinking his eyes and putting on his frock coat. "I cannot bear to hear talk of learning..."
– Прощайте, – вздыхает Пимфов, моргая глазами и надевая сюртук. – Не могу я слышать, ежели про науки...
"Now, now, now... taken offense already!" says Yanshin, catching Pimfov by the sleeve. "I only meant it in a manner of speaking... Come, sit down, let’s drink!"
– Ну, ну, ну... уж и обиделся! – говорит Яшкин, хватая Пимфова за рукав. – Я ведь это так, для разговора только... Ну, сядем, выпьем!
The offended Pimfov sits back down, drinks, and turns his face away to one side. A silence falls. Past the drinkers the cook Feona carries a slop pail. There comes the splash of slops and the yelp of a dog that gets doused. Pimfov’s lifeless face slackens still further; it seems ready to melt from the heat and run down onto his waistcoat. Little wrinkles gather on Yanshin’s brow. He stares fixedly at the stringy beef and thinks... A disabled veteran comes up to the table, glances sullenly at the decanter, and, seeing it empty, brings a fresh round... They drink again.
Оскорбленный Пимфов садится, выпивает и отворачивает лицо в сторону. Наступает тишина. Мимо пьющих кухарка Феона проносит лохань с помоями. Слышится помойный плеск и визг облитой собаки. Безжизненное лицо Пимфова раскисает еще больше; вот-вот растает от жары и потечет вниз на жилетку. На лбу Яншина собираются морщинки. Он сосредоточенно глядит на мочалистую говядину и думает... Подходит к столу инвалид, угрюмо косится на графин и, увидев, что он пуст, приносит новую порцию... Еще выпивают.
"Yes indeed, sir!" Yanshin suddenly says.
– Да-с! – говорит вдруг Яншин.
Pimfov starts and looks at Yanshin with alarm. He expects fresh heresies from him.
Пимфов вздрагивает и с испугом глядит на Яншина. Он ждет от него новых ересей.
"Yes indeed!" Yanshin repeats, gazing pensively at the decanter. "In my opinion, there’s a great deal that’s superfluous in the sciences too!"
– Да-с! – повторяет Яшкин, задумчиво глядя на графин. – По моему мнению, и наук много лишних!
"That is to say – how do you mean, sir?" Pimfov asks quietly. "Which sciences do you find superfluous?"
– То есть, как же это-с? – тихо спрашивает Пимфов. – Какие науки вы находите лишними?
"All of them... The more sciences a man knows, the more he fancies of himself. More pride in him... I’d hang the lot of these... sciences... Now, now... taken offense again! What a touchy fellow, upon my word, you can’t say a word to him! Sit down, let’s drink!"
– Всякие... Чем больше наук знает человек, тем больше он мечтает о себе. Гордости больше... Я бы перевешал все эти... науки... Ну, ну... уж и обиделся! Экий какой, ей-богу, обидчивый, слова сказать нельзя! Сядем, выпьем!
Feona comes up and, angrily jabbing her plump elbows to either side, sets down before the two friends a bowl of green cabbage soup. Loud slurping and smacking begins. As if sprung from the earth, three dogs and a cat appear. They stand before the table and gaze imploringly at the chewing mouths. The soup is followed by milk kasha, which Feona sets down with such spite that spoons and crusts go flying off the table. Before the kasha the friends silently drink.
Подходит Феона и, сердито тыкая в стороны своими пухлыми локтями, ставит перед приятелями зеленые щи в миске. Начинается громкое хлебание и чавканье. Словно из земли вырастают три собаки и кошка. Они стоят перед столом и умильно поглядывают на жующие рты. За щами следует молочная каша, которую Феона ставит с такой злобой, что со стола сыплются ложки и корки. Перед кашей приятели молча выпивают.
"Everything in this world is superfluous!" Yanshin suddenly remarks.
– Всё на этом свете лишнее! – замечает вдруг Яшкин.
Pimfov drops his spoon onto his knees, looks at Yanshin in fright, wants to protest, but his tongue has gone weak from the drink and tangled itself in the thick kasha... Instead of his usual "that is to say, how do you mean, sir?" there comes only a mumble.
Пимфов роняет на колени ложку, испуганно глядит на Яншина, хочет протестовать, но язык ослабел от хмеля и запутался в густой каше... Вместо обычного "то есть, как же это-с?" получается одно только мычание.
"Everything’s superfluous..." Yanshin goes on. "Sciences, and people... and prison institutions, and flies... and kasha... And you’re superfluous... Even though you’re a good man, and you believe in God, you’re superfluous too..."
– Всё лишнее... – продолжает Яшкин. – И науки, и люди... и тюремные заведения, и мухи... и каша... И вы лишний... Хоть вы и хороший человек, и в бога веруете, но и вы лишний...
"Farewell, Ilya Martynych!" Pimfov babbles, struggling to put on his frock coat and unable to find the sleeves.
– Прощайте, Илья Мартыныч! – лепечет Пимфов, силясь надеть сюртук и никак не попадая в рукава.
"Here we’ve just been stuffing and gorging ourselves – and what for? Just so... It’s all superfluous... We eat and don’t even know why ourselves... Now, now... taken offense again! I only meant it that way... just for the sake of talking! And where would you go? Let’s sit a while, have a chat... a drink!"
– Сейчас вот мы натрескались, налопались, – а для чего это? Так... Всё это лишнее... Едим и сами не знаем, для чего... Ну, ну... уж и обиделся! Я ведь это так только... для разговора! И куда вам идти? Посидим, потолкуем... выпьем!
A silence falls, broken now and then only by the clink of glasses and drunken grunting... The sun has already begun to sink toward the west, and the lime tree’s shadow keeps growing and growing. Feona comes, and, snorting, waving her arms sharply, spreads a rug out by the table. The friends silently drink their last round, settle themselves on the rug, and, turning their backs to one another, begin to fall asleep...
Наступает тишина, изредка только прерываемая звяканьем рюмок да пьяным покрякиваньем... Солнце начинает уже клониться к западу, и тень липы всё растет и растет. Приходит Феона и, фыркая, резко махая руками, расстилает около стола коврик. Приятели молча выпивают по последней, располагаются на ковре и, повернувшись друг к другу спинами, начинают засыпать...
"Thank God," Pimfov thinks, "today he didn’t get as far as the creation of the world and the church hierarchy, or else it would have been enough to make your hair stand on end, saints preserve us..."
"Слава богу, – думает Пимфов, – сегодня не дошел до сотворения мира и иерархии, а то бы волосы дыбом, хоть святых выноси..."
Notes
Примечания