In a Foreign Land
На чужбине
Headnote
1 In a Foreign Land (“Na chuzhbine,” 1885) is a two-hander comic scene built almost entirely out of table talk. The landowner Kamyshev keeps a former French tutor, m-r Champagne, on as a kind of live-in companion long after his charges have grown up – a genteel dependent whose only remaining duty is to sit through his employer’s meals and his employer’s opinions. Over breakfast Kamyshev works himself into a blustering tirade against the French (their mustard, their cuisine, their manners, their supposed lack of a serious “spirit”), needling Champagne until the old man flares up, throws down his napkin, and announces he is leaving for France. By dinner Kamyshev brings him to heel with a single cruel joke: he claims to have “lost” Champagne’s passport, so that leaving Russia would mean arrest and exile in chains. Champagne collapses into panicked, tearful loyalty, and the two sit back down to eat – with the promise, in the story’s closing line, that the whole performance will simply repeat itself course after course, meal after meal, for as long as Champagne remains dependent on his patron.
The comedy is really about power disguised as banter: Kamyshev’s xenophobic bluster is petty and almost affectionate on its surface, but the passport threat exposes the real relationship underneath – a wealthy man who owns, in every practical sense, the frightened old foreigner who has nowhere else to go. Chekhov underscores this by having Kamyshev, mid-scene, casually invoke a second dependent for comparison: his Jewish tenant-farmer Lazar Isakich, whom he boasts of abusing with slurs and physical humiliation (calling him a “kike,” pulling him by the sidelocks) precisely because the man cannot afford to object. This edition translates that passage faithfully rather than softening or cutting it, preserving it as the period’s casual antisemitism rather than the author’s endorsement of it – the joke Chekhov is making is about Kamyshev’s cruelty and the economic coercion that silences both his victims, not a joke made at the expense of the people he abuses.
IN A FOREIGN LAND
НА ЧУЖБИНЕ
A Sunday noon. The landowner Kamyshev sits in his dining room at a lavishly laid table, slowly eating his lunch. Sharing the meal with him is a neat, clean-shaven little old Frenchman, m-r Champagne. This Champagne had once been Kamyshev’s children’s tutor, teaching them manners, proper pronunciation, and dancing; then, when Kamyshev’s children grew up and became lieutenants, Champagne stayed on as a kind of male nanny. The former tutor’s duties are not complicated. He must dress respectably, smell of scent, listen to Kamyshev’s idle chatter, eat, drink, sleep – and that, it seems, is all. For this he receives board, a room, and an indeterminate salary.
Воскресный полдень. Помещик Камышев сидит у себя в столовой за роскошно сервированным столом и медленно завтракает. С ним разделяет трапезу чистенький, гладко выбритый старик французик, m-r Шампунь. Этот Шампунь был когда-то у Камышева гувернером, учил его детей манерам, хорошему произношению и танцам, потом же, когда дети Камышева выросли и стали поручиками, Шампунь остался чем-то вроде бонны мужского пола. Обязанности бывшего гувернера не сложны. Он должен прилично одеваться, пахнуть духами, выслушивать праздную болтовню Камышева, есть, пить, спать – и больше, кажется, ничего. За это он получает стол, комнату и неопределенное жалованье.
Kamyshev eats and, as usual, talks nonsense.
Камышев ест и, по обыкновению, празднословит.
"Death!" he says, wiping away the tears that came after a piece of ham thickly smeared with mustard. "Oof! Went straight to my head and every joint. Now your French mustard wouldn’t do that, even if you ate the whole jar."
– Смерть! – говорит он, вытирая слезы, выступившие после куска ветчины, густо вымазанного горчицей. – Уф! В голову и во все суставы ударило. А вот от вашей французской горчицы не будет этого, хоть всю банку съешь.
"Some people like French, some like Russian..." Champagne meekly declares.
– Кто любит французскую, а кто русскую... – кротко заявляет Шампунь.
"Nobody likes French mustard, except the French themselves. And a Frenchman – give him anything and he’ll eat it: a frog, a rat, cockroaches... brr! You, for instance, don’t like this ham because it’s Russian, but hand you fried glass and tell you it’s French, and you’ll eat it and smack your lips... To you, everything Russian is vile."
– Никто не любит французской, разве только одни французы. А французу что ни подай – всё съест: и лягушку, и крысу, и тараканов... брр! Вам, например, эта ветчина не нравится, потому что она русская, а подай вам жареное стекло и скажи, что оно французское, вы станете есть и причмокивать... По-вашему, всё русское скверно.
"I don’t say that."
– Я этого не говорю.
"Everything Russian is vile, and the French – oh, c’est très joli! that’s very nice! (French, c’est très joli) To you there’s no country better than France, but to me... well, what is France, honestly speaking? A little scrap of land! Send our district police captain there, and within a month he’d be asking for a transfer: nowhere to turn around! Your whole France you could drive across in a single day, but here you go out the gate and there’s no end in sight! You ride and ride..."
– Всё русское скверно, а французское – о, сэ трэ жоли! это очень мило! (франц. c’est tres joli) По-вашему, лучше и страны нет, как Франция, а по-моему... ну, что такое Франция, говоря по совести? Кусочек земли! Пошли туда нашего исправника, так он через месяц же перевода запросит: повернуться негде! Вашу Францию всю в один день объездить можно, а у нас выйдешь за ворота – конца краю не видно! Едешь, едешь...
"Yes, monsieur, Russia is an immense country."
– Да, monsieur, Россия громадная страна.
"That’s just it! To you there’s no people better than the French. A learned, clever nation. Civilization! Agreed, the French are all learned, mannered... that’s true... A Frenchman would never allow himself an act of rudeness: he’ll pull out a lady’s chair in time, he won’t eat crayfish with a fork, he won’t spit on the floor, but... there’s none of that spirit in him! That spirit just isn’t there! I can’t quite explain it to you, but, how shall I put it, there’s something missing in a Frenchman, something... (the speaker wiggles his fingers) something... juridical. I remember reading somewhere that all of you have acquired minds, out of books, while we have innate minds. If a Russian were taught the sciences properly, no professor of yours could match him."
– То-то вот и есть! По-вашему, лучше французов и людей нет. Ученый, умный народ. Цивилизация! Согласен, французы все ученые, манерные... это верно... Француз никогда не позволит себе невежества: вовремя даме стул подаст, раков не станет есть вилкой, не плюнет на пол, но... нет того духу! Духу того в нем нет! Я не могу только вам объяснить, но, как бы это выразиться, во французе не хватает чего-то такого, этакого... (говорящий шевелит пальцами) чего-то такого... юридического. Я, помню, читал где-то, что у вас у всех ум приобретенный, из книг, а у нас ум врожденный. Если русского обучить как следует наукам, то никакой ваш профессор не сравняется.
"Perhaps..." Champagne says, as though reluctantly.
– Может быть... – как бы нехотя говорит Шампунь.
"No, not perhaps – certainly! No use wincing, I’m telling the truth! The Russian mind is an inventive mind! Only, of course, it’s never given free rein, and it doesn’t know how to boast either... It’ll invent something and then break it, or give it to the children to play with, while your Frenchman invents some bit of nonsense and shouts it to the whole world. The other day the coachman Iona made a little wooden man: you pull the man’s string, and he does something indecent. Yet Iona doesn’t boast about it. In general... I don’t like the French! I don’t mean you, but in general... An immoral people! In appearance they seem to pass for human beings, but they live like dogs... Take marriage, for instance. With us, once a man marries, he cleaves to his wife and that’s that, no more discussion, but with you, the devil only knows what goes on. The husband sits in a café all day, while the wife fills the house with Frenchmen and goes off cancan-dancing with them."
– Нет, не может быть, а верно! Нечего морщиться, правду говорю! Русский ум – изобретательный ум! Только, конечно, ходу ему не дают, да и хвастать он не умеет... Изобретет что-нибудь и поломает или же детишкам отдаст поиграть, а ваш француз изобретет какую-нибудь чепуху и на весь свет кричит. Намедни кучер Иона сделал из дерева человечка: дернешь этого человечка за ниточку, а он и сделает непристойность. Однако же Иона не хвастает. Вообще... не нравятся мне французы! Я про вас не говорю, а вообще... Безнравственный народ! Наружностью словно как бы и на людей походят, а живут как собаки... Взять хоть, например, брак. У нас коли женился, так прилепись к жене и никаких разговоров, а у вас чёрт знает что. Муж целый день в кафе сидит, а жена напустит полный дом французов и давай с ними канканировать.
"That isn’t true!" Champagne bursts out, flushing. "In France the family principle stands very high!"
– Это неправда! – не выдерживает Шампунь, вспыхивая. – Во Франции семейный принцип стоит очень высоко!
"We know that principle of yours! And you ought to be ashamed to defend it. One must be impartial: pigs are pigs, that’s all there is to it... Thank the Germans for giving you a beating... By God, thank them. God grant them good health..."
– Знаем мы этот принцип! А вам стыдно защищать. Надо беспристрастно: свиньи, так и есть свиньи... Спасибо немцам за то, что побили... Ей-богу, спасибо. Дай бог им здоровья...
"In that case, monsieur, I don’t understand," says the Frenchman, jumping up, his eyes flashing, "if you hate the French, then why do you keep me here?"
– В таком случае, monsieur, я не понимаю, – говорит француз, вскакивая и сверкая глазами, – если вы ненавидите французов, то зачем вы меня держите?
"Where else would I put you?"
– Куда же мне вас девать?
"Let me go, and I’ll leave for France!"
– Отпустите меня, и я уеду во Францию!
"Monsieur," Champagne says in French, spluttering and crumpling the napkin in his hands. "My worst enemy could not have devised a greater insult than the one you have just dealt my feelings! It is all over!!"
– Monsieur, – говорит по-французски Шампунь, брызжа и комкая в руках салфетку. – Выше оскорбления, которое вы нанесли сейчас моему чувству, не мог бы придумать и враг мой! Всё кончено!!
And, making a tragic gesture with his hand, the Frenchman theatrically flings his napkin onto the table and exits with dignity.
И, сделав рукой трагический жест, француз манерно бросает на стол салфетку и с достоинством выходит.
About three hours later the table setting is changed and the servants bring in dinner. Kamyshev sits down to dinner alone. After his pre-dinner glass he feels a thirst for idle talk. He wants to chat, but there’s no one to listen...
Часа через три на столе переменяется сервировка и прислуга подает обед. Камышев садится за обед один. После предобеденной рюмки у него является жажда празднословия. Поболтать хочется, а слушателя нет...
"What is Alphonse Ludovikovich doing?" he asks the footman.
– Что делает Альфонс Людовикович? – спрашивает он лакея.
"Packing his trunk, sir."
– Чемодан укладывают-с.
"What a fool, God forgive me!.." says Kamyshev, and goes to the Frenchman.
– Экая дуррында, прости господи!.. – говорит Камышев и идет к французу.
Champagne is sitting on the floor in the middle of his room, packing linen, empty scent bottles, prayer books, suspenders, neckties into his trunk with trembling hands. His whole decent little figure, the trunk, the bed, and the table all breathe elegance and femininity. Big tears drip from his large blue eyes into the trunk.
Шампунь сидит у себя на полу среди комнаты и дрожащими руками укладывает в чемодан белье, флаконы из-под духов, молитвенники, помочи, галстуки... Вся его приличная фигура, чемодан, кровать и стол так и дышат изяществом и женственностью. Из его больших голубых глаз капают в чемодан крупные слезы.
"Now where are you off to?" Kamyshev asks, after standing there a while.
– Куда же это вы? – спрашивает Камышев, постояв немного.
The Frenchman is silent.
Француз молчит.
"Want to leave, do you?" Kamyshev goes on. "Well, suit yourself... I won’t presume to hold you back... Only here’s a strange thing: how will you travel without a passport? I’m amazed! You know, I lost your passport. Stuck it somewhere among my papers, and it went missing... And things are strict around here about passports. You won’t manage five versts before they nab you."
– Уезжать хотите? – продолжает Камышев. – Что ж, как знаете... Не смею удерживать... Только вот что странно: как это вы без паспорта поедете? Удивляюсь! Вы знаете, я ведь потерял ваш паспорт. Сунул его куда-то между бумаг, он и потерялся... А у нас насчет паспортов строго. Не успеете и пяти верст проехать, как вас сцарапают.
Champagne lifts his head and looks at Kamyshev with mistrust.
Шампунь поднимает голову и недоверчиво глядит на Камышева.
"Yes... You’ll see! They’ll notice by your face that you’re without a passport, and right away: who are you? Alphonse Champagne! We know these Alphonse Champagnes! And how would you like a march under escort to parts not so distant!"
– Да... Вот увидите! Заметят по лицу, что вы без паспорта, и сейчас: кто таков? Альфонс Шампунь! Знаем мы этих Альфонсов Шампуней! А не угодно ли вам по этапу в не столь отдаленные!
"Are you joking?"
– Вы это шутите?
"Why on earth would I joke! Much I need to! Only mind, here’s the agreement: don’t you dare whimper and write letters afterward. I won’t lift a finger when they march you past in chains!"
– С какой стати мне шутить! Очень мне нужно! Только смотрите, условие: не извольте потом хныкать и письма писать. И пальцем не пошевельну, когда вас мимо в кандалах проведут!
Champagne jumps up and, pale, wide-eyed, begins pacing the room.
Шампунь вскакивает и, бледный, широкоглазый, начинает шагать по комнате.
"What are you doing to me?!" he says, clutching his head in despair. "My God! Oh, cursed be the hour when the fatal thought of leaving my fatherland first entered my head!"
– Что вы со мной делаете?! – говорит он, в отчаянии хватая себя за голову. – Боже мой! О, будь проклят тот час, когда мне пришла в голову пагубная мысль оставить отечество!
"Now, now, now... I was joking!" says Kamyshev, lowering his tone. "What a strange fellow, doesn’t understand a joke! Can’t say a word to him!"
– Ну, ну, ну... я пошутил! – говорит Камышев, понизив тон. – Чудак какой, шуток не понимает! Слова сказать нельзя!
"My dear fellow!" Champagne squeals, soothed by Kamyshev’s tone. "I swear to you, I am attached to Russia, to you and to your children... To leave you would be as hard for me as dying! But every word you say cuts my heart!"
– Дорогой мой! – взвизгивает Шампунь, успокоенный тоном Камышева. – Клянусь вам, я привязан к России, к вам и к вашим детям... Оставить вас для меня так же тяжело, как умереть! Но каждое ваше слово режет мне сердце!
"Ah, strange fellow! If I curse the French, what business is it of yours to take offense? We curse plenty of people – should everyone take offense? A strange fellow, really! Take a lesson from Lazar Isakich, the tenant-farmer... I do this and that to him, call him a kike and a mangy cur, make a pig’s ear out of his coat flap, and grab him by his sidelocks... and he doesn’t take offense!"
– Ах, чудак! Если я французов ругаю, так вам-то с какой стати обижаться? Мало ли кого мы ругаем, так всем и обижаться? Чудак, право! Берите пример вот с Лазаря Исакича, арендатора... Я его и так, и этак, и жидом, и пархом, и свинячье ухо из полы делаю, и за пейсы хватаю... не обижается же!
"But he’s a slave! For a kopeck he’s ready for any baseness!"
– Но то ведь раб! Из-за копейки он готов на всякую низость!
"Now, now, now... enough! Let’s go to dinner! Peace and harmony!"
– Ну, ну, ну... будет! Пойдем обедать! Мир и согласие!
Champagne powders his tear-stained face and goes with Kamyshev into the dining room. The first course is eaten in silence; after the second the same story begins again, and so Champagne’s sufferings have no end.
Шампунь пудрит свое заплаканное лицо и идет с Камышевым в столовую. Первое блюдо съедается молча, после второго начинается та же история, и таким образом страдания Шампуня не имеют конца.
Notes
Примечания