In the Cart
На подводе
Headnote
1 "In the Cart" ("На подводе"), sometimes rendered in English under the interpretive title "The Schoolmistress," is a short, tightly focused story built almost entirely around a single day’s cart journey. It belongs to the group of mature Chekhov stories – alongside "Ionych" and "The Man in a Case" – that examine a life narrowed and worn down by routine, seen from close inside the consciousness of the person living it.
2 Marya Vasilyevna, a village schoolmistress of thirteen years’ standing, rides in a peasant cart driven by old Semyon from town, where she has collected her salary, back toward her school in the village of Vyazovye. Along the way she is briefly overtaken and accompanied by Khanov, a wealthy, charming, visibly dissipated local landowner who once examined her school; she is drawn to his looks and manner even as she recognizes, with a kind of despairing clarity, that a life together with him is as unimaginable as it is desired. The journey is threaded with the grinding particulars of her professional life – an indifferent, half- corrupt school administration, an abusive caretaker no one will dismiss, peasants who assume she is cheating them on the firewood money, a river crossing that soaks her groceries and clothes – building a portrait of a life that has flattened her into what the narration calls a "silent draft-horse," in contrast to more sensitive people who "talked of their calling" and quickly burned out. At a railway crossing near the story’s end, the sight of a lady on a passing train’s platform triggers a sudden, overwhelming, involuntary vision of her long-dead mother and her lost childhood happiness – she calls out "Mama!" and weeps – before the barrier lifts and the vision collapses back into the cart, the cold, and the arrival at Vyazovye.
3 Dating note: the corpus’s metadata for this file (source filename, works.yaml date field) places the story in 1894, in the 1894– 1897 collected grouping the story was staged from. The standard Chekhov bibliography, however, dates the story’s composition and first publication to early 1897: it appeared in Русские ведомости (Russian Gazette), no. 9, 9 January 1897. This three-year discrepancy is flagged here rather than silently corrected, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside works.yaml itself; it is noted for whoever next reconciles the corpus’s date fields against the standard bibliography.
4 the title, На подводе, literally "on/in a cart" (подвода being a peasant horse-cart or wagon, especially one used for hire or requisitioned transport), is rendered here literally as "In the Cart" rather than under the popular English retitling "The Schoolmistress," in keeping with corpus practice of not substituting an established translator’s interpretive title for a literal rendering of the source’s own. Marya Vasilyevna is addressed by the peasants and by Semyon throughout by her patronymic alone, "Vasilyevna," a familiar, somewhat diminishing form of address from social inferiors to an unmarried woman of her position; this is preserved as "Vasilyevna" in direct address (sections 18, 28, 45, 71) to keep the social texture of the original, while the narration itself uses her full name, "Marya Vasilyevna." Section 32 mentions "купоросное масло" (vitriol oil, i.e. oil of vitriol, the older common name for concentrated sulfuric acid, then a significant item of rural/industrial trade), rendered here as "vitriol oil" rather than the more clinical modern "sulfuric acid" to match the period register. Section 4’s "Красные ворота" (Krasnye Vorota, literally "Red Gate") names a well-known Moscow square and former city gate near which Marya Vasilyevna’s family lived when she was a child; it is kept as the place name "Krasnye Vorota" rather than translated, consistent with corpus practice for Russian toponyms. Money and distance references (rubles, versts, sazhens/fathoms) are kept in their original units per corpus convention.
At half past eight in the morning they drove out of town.
В половине девятого утра выехали из города.
The highway was dry, the fine April sun shone warmly, but in the ditches and in the forest snow still lay. Winter, wicked, dark, long, had ended only so recently, spring had come suddenly, but for Marya Vasilyevna, who sat now in the cart, neither the warmth nor the languid, transparent forests warmed by the breath of spring, nor the black flocks flying over the field above the huge puddles that looked like lakes, nor this sky, wondrous, bottomless, into which one felt one could go so gladly – none of it held anything new or interesting. It was thirteen years now that she had been a schoolmistress, and she could not have counted how many times in all those years she had driven to town for her salary; and whether it was spring, as now, or an autumn evening with rain, or winter, it was all the same to her, and always, invariably, she wanted only one thing: to get there as quickly as possible.
Шоссе было сухо, прекрасное апрельское солнце сильно грело, но в канавах и в лесу лежал еще снег. Зима, злая, темная, длинная, была еще так недавно, весна пришла вдруг, но для Марьи Васильевны, которая сидела теперь в телеге, не представляли ничего нового и интересного ни тепло, ни томные, согретые дыханием весны прозрачные леса, ни черные стаи, летавшие в поле над громадными лужами, похожими на озера, ни это небо, чудное, бездонное, куда, кажется, ушел бы с такою радостью. Вот уж тринадцать лет, как она учительницей, и не сочтешь, сколько раз за все эти годы она ездила в город за жалованьем; и была ли весна, как теперь, или осенний вечер с дождем, или зима, – для нее было все равно, и всегда неизменно хотелось одного: поскорее бы доехать.
She had the feeling that she had lived in these parts already for a long, long time, a hundred years, and it seemed to her that along the whole road from town to her school she knew every stone, every tree. Here was her past, her present; and she could not imagine any other future for herself than the school, the road to town and back, and again the school, and again the road...
У нее было такое чувство, как будто она жила в этих краях уже давно-давно, лет сто, и казалось ей, что на всем пути от города до своей школы она знала каждый камень, каждое дерево. Тут было ее прошлое, ее настоящее; и другого будущего она не могла представить себе, как только школа, дорога в город и обратно, и опять школа, и опять дорога...
She had grown out of the habit of remembering that past which had come before she took up teaching, and had almost forgotten it entirely. Once she had had a father and mother; they had lived in Moscow near the Krasnye Vorota, in a large apartment, but of that whole life something dim and blurred remained in her memory, like a dream. Her father had died when she was ten, and then soon after her mother had died too... There had been a brother, an officer; at first they had written to each other, then the brother had stopped answering letters, had grown out of the habit. Of her former belongings only a photograph of her mother remained, but from the damp in the schoolhouse it had faded, and now nothing could be seen of it but the hair and the eyebrows.
О том прошлом, какое было до ее поступления в учительницы, она уже отвыкла вспоминать – и почти все забыла. Когда-то были у нее отец и мать; жили в Москве около Красных ворот, в большой квартире, но от всей этой жизни осталось в памяти что-то смутное и расплывчатое, точно сон. Отец умер, когда ей было десять лет, потом скоро умерла мать... Был брат офицер, сначала переписывались, потом брат перестал отвечать на письма, отвык. От прежних вещей сохранилась только фотография матери, но от сырости в школе она потускнела, и теперь ничего не видно, кроме волос и бровей.
Когда отъехали версты три, старик Семен, который правил лошадью, обернулся и сказал:
"They took some official in town, they say. Sent him off. Word is he was in on killing the town mayor Alexeyev, in Moscow, with some Germans."
– А в городе чиновника одного забрали. Отправили. Будто, идет слух, в Москве с немцами городского голову Алексеева убивал.
"Who told you that?"
– Кто это тебе сказал?
"They read it in the papers, at Ivan Ionov’s tavern."
– В трактире Ивана Ионова в газетах читали.
And again they were silent for a long while. Marya Vasilyevna was thinking about her school, about the fact that the examination would soon be here and she would be presenting four boys and one girl. And just as she was thinking about the examinations, the landowner Khanov overtook her, in a four-horse carriage – the very man who last year had examined her school. Drawing level, he recognized her and bowed.
И опять замолчали надолго. Марья Васильевна думала о своей школе, о том, что скоро экзамен и она представит четырех мальчиков и одну девочку. И как раз, пока она думала об экзаменах, ее обогнал помещик Ханов, в коляске четверкой, тот самый, который в прошлом году экзаменовал у нее школу. Поравнявшись, он узнал ее и поклонился.
"Good day!" he said. "Are you on your way home?"
– Здравствуйте! – сказал он. – Домой изволите ехать?
This Khanov, a man of about forty, with a worn face and a listless expression, was already noticeably beginning to age, but was still handsome and popular with women. He lived alone on his large estate, held no post anywhere, and it was said of him that at home he did nothing at all but pace from corner to corner, whistling, or play chess with his old manservant. It was also said of him that he drank heavily. Indeed, last year at the examination, even the papers he had brought with him smelled of scent and wine. Then everything about him had been brand-new, and Marya Vasilyevna had liked him very much, and, sitting beside him, she had kept feeling flustered. She was used to seeing examiners who were cold and deliberate, but this one did not remember a single prayer and did not know what to ask, and was extraordinarily courteous and delicate, and gave nothing but the top mark.
Этот Ханов, мужчина лет сорока, с поношенным лицом и с вялым выражением, уже начинал заметно стареть, но все еще был красив и нравился женщинам. Он жил в своей большой усадьбе, один, нигде не служил, и про него говорили, что дома он ничего не делал, а только ходил из угла в угол и посвистывал или играл в шахматы со своим старым лакеем. Говорили про него также, что он много пил. В самом деле, в прошлом году на экзамене даже от бумаг, которые он привез с собой, пахло духами и вином. Тогда на нем все было новенькое, и Марье Васильевне он очень нравился, и, сидя рядом с ним, она все конфузилась. Она привыкла видеть у себя экзаменаторов холодных, рассудительных, а этот не помнил ни одной молитвы и не знал, о чем спрашивать, и был чрезвычайно вежлив и деликатен, и ставил одни пятерки.
"I’m on my way to Bakvist’s," he went on, turning to Marya Vasilyevna, "but they say he’s not at home?"
– А я к Баквисту еду, – продолжал он, обращаясь к Марье Васильевне, – но, говорят, его нет дома?
They turned off the highway onto the country road: Khanov in front, Semyon behind him. The four horses went along the road at a walk, straining to pull the heavy carriage out of the mud. Semyon maneuvered, picking his way, now over a hummock, now across a meadow, often jumping down from the cart to help the horse. Marya Vasilyevna kept thinking about the school, about what the problem at the examination would be – hard or easy. And she was vexed at the district board, where yesterday she had found no one in. What disorder! For two years now she had been asking that they dismiss the caretaker, who did nothing, was rude to her and beat the pupils, but no one listened to her. The chairman was hard to catch at the board, and if you did catch him, he would say, with tears in his eyes, that he had no time; the inspector visited the school once every three years and understood nothing of the business, having formerly served in the excise office and gotten his post as inspector through favor; the school council met very rarely, and no one knew where it met; the trustee was a barely literate peasant, the owner of a tannery, unintelligent, coarse, and on the best of terms with the caretaker – and God only knew whom one was to turn to with complaints and inquiries...
С шоссе свернули на проселочную дорогу: Ханов впереди, Семен за ним. Четверка ехала по дороге, шагом, с напряжением вытаскивая из грязи тяжелый экипаж. Семен лавировал, объезжая дорогу, то по бугру, то по лугу, часто спрыгивая с телеги и помогая лошади. Марья Васильевна думала все о школе, о том, какая будет задача на экзамене – трудная или легкая. И ей было досадно на земскую управу, в которой она вчера никого не застала. Какие беспорядки! Вот уже два года, как она просит, чтобы уволили сторожа, который ничего не делает, грубит ей и бьет учеников, но ее никто не слушает. Председателя трудно застать в управе, а если застанешь, то он говорит со слезами на глазах, что ему некогда; инспектор бывает в школе раз в три года и ничего не смыслит в деле, так как раньше служил по акцизу и место инспектора получил по протекции; училищный совет собирается очень редко и неизвестно, где собирается; попечитель – малограмотный мужик, хозяин кожевенного заведения, неумен, груб и в большой дружбе со сторожем, – и бог знает, к кому обращаться с жалобами и за справками...
"He really is handsome," she thought, glancing at Khanov.
"Он в самом деле красив", – подумала она, взглянув на Ханова.
And the road grew worse and worse... They drove into the forest. Here there was nowhere to turn aside, the ruts were deep, and water poured and gurgled through them. And thorny branches lashed at her face.
А дорога все хуже и хуже... Въехали в лес. Тут уж сворачивать негде, колеи глубокие, и в них льется и журчит вода. И колючие ветви бьют по лицу.
"Some road, eh?" said Khanov, and laughed.
– Какова дорога? – спросил Ханов и засмеялся.
The schoolmistress looked at him and did not understand: why did this strange man live here? What could his money, his good looks, his refined breeding give him, in this backwater, in the mud, in the boredom? He got no advantage from life at all, and here he was, just like Semyon, going along at a walk, over this vile road, and putting up with the same discomforts. Why live here, when there was the possibility of living in Petersburg, abroad? And one would think it would cost him nothing, rich man that he was, to turn this bad road into a good one, so as not to suffer so and not to see this despair written on the faces of his coachman and of Semyon; but he only laughed, and it seemed that it was all the same to him and he needed no better life. He was kind, gentle, naive, did not understand this harsh life, did not know it, just as he had not known his prayers at the examination. To the schools he donated nothing but globes, and sincerely considered himself a useful man and a notable worker for popular education. And who needed his globes here!
Учительница смотрела на него и не понимала: зачем этот чудак живет здесь? Что могут дать ему в этой глуши, в грязи, в скуке его деньги, интересная наружность, тонкая воспитанность? Он не получает никаких преимуществ от жизни и вот так же, как Семен, едет шагом, по отвратительной дороге, и терпит такие же неудобства. Зачем жить здесь, если есть возможность жить в Петербурге, за границей? И казалось бы, что стоит ему, богатому человеку, из этой дурной дороги сделать хорошую, чтобы не мучиться так и не видеть этого отчаяния, какое написано на лицах у кучера и Семена; но он только смеется, и, по-видимому, для него все равно и лучшей жизни ему по нужно. Он добр, мягок, наивен, не понимает этой грубой жизни, не знает ее так же, как на экзамене не знал молитв. Жертвует он в школы одни только глобусы и искренно считает себя полезным человеком и видным деятелем по народному образованию. А кому нужны тут его глобусы!
"Hold on, Vasilyevna!" said Semyon.
– Держись, Васильевна! – сказал Семен.
The cart lurched sharply – it seemed about to overturn; something heavy fell across Marya Vasilyevna’s legs – it was her purchases. A steep climb up the hill, through clay; here streams ran noisily through winding ditches, the water seemed to have gnawed the road away – and how was one to drive through that! The horses snorted. Khanov climbed out of the carriage and walked along the edge of the road in his long coat. He was hot.
Телега сильно накренилась – сейчас упадет; на ноги Марьи Васильевны навалилось что-то тяжелое – это ее покупки. Крутой подъем на гору, по глине; тут в извилистых канавах текут с шумом ручьи, вода точно изгрызла дорогу – и уж как тут ехать! Лошади храпят. Ханов вылез из коляски и идет по краю дороги в своем длинном пальто. Ему жарко.
"Some road, eh?" he said again, and laughed. "It won’t take long to break a carriage on this."
– Какова дорога? – сказал он опять и засмеялся. Этак экипаж сломать недолго.
"And who tells you to go driving in such weather!" said Semyon severely. "You’d do better to sit at home."
– А кто ж вам велит в такую погоду ездить! – проговорил Семен сурово. – И сидели бы дома.
"It’s dull at home, grandad. I don’t like sitting at home."
– Дома, дед, скучно. Я не люблю дома сидеть.
Beside old Semyon he looked slender, vigorous, but in his walk there was something, barely noticeable, that betrayed a being already poisoned, weak, close to ruin. And it was as though the smell of wine had suddenly drifted through the forest. Marya Vasilyevna felt afraid, and felt pity for this man, perishing for no one knew what reason, and it occurred to her that if she were his wife or his sister, she felt she would have given her whole life to save him from ruin. To be his wife? Life was arranged so that here he lived alone on his large estate, and she lived alone in a remote village, and yet somehow even the thought that he and she could be close and equal seemed impossible, absurd. In essence the whole of life was so arranged, and human relations had grown so incomprehensibly complicated, that when one thought about it, it grew eerie and the heart stood still.
Около старого Семена он казался стройным, бодрым, но в походке его было что-то такое, едва заметное, что выдавало в нем существо уже отравленное, слабое, близкое к гибели. И точно в лесу вдруг запахло вином. Марье Васильевне стало страшно и стало жаль этого человека, погибающего неизвестно для чего и почему, и ей пришло на мысль, что если бы она была его женой или сестрой, то всю свою жизнь, кажется, отдала бы за то, чтобы спасти его от гибели. Быть женой? Жизнь устроена так, что вот он живет у себя в большой усадьбе один, она живет в глухой деревне одна, но почему-то даже мысль о том, что он и она могли бы быть близки и равны, кажется невозможной, нелепой. В сущности вся жизнь устроена и человеческие отношения осложнились до такой степени непонятно, что, как подумаешь, делается жутко и замирает сердце.
"And it’s incomprehensible," she thought, "why God gives beauty, this warmth, sad, dear eyes, to weak, unfortunate, useless people, why they are so pleasing."
"И непонятно, – думала она, – зачем красоту, эту приветливость, грустные, милые глаза бог дает слабым, несчастным, бесполезным людям, зачем они так нравятся".
"Here we must turn right," said Khanov, getting into the carriage. "Farewell! All the best!"
– Здесь нам поворачивать вправо, – сказал Ханов, садясь в коляску. – Прощайте! Всего хорошего!
And again she thought about her pupils, about the examination, about the caretaker, about the school council; and when the wind carried from the right the noise of the departing carriage, these thoughts mingled with others. She wanted to think about handsome eyes, about love, about the happiness that would never be...
И опять она думала о своих учениках, об экзамене, о стороже, об училищном совете; и когда ветер доносил справа шум удалявшейся коляски, то эти мысли мешались с другими. Хотелось думать о красивых глазах, о любви, о том счастье, какого никогда не будет...
To be his wife? In the morning it was cold, there was no one to light the stoves, the caretaker had gone off somewhere; the pupils came in at first light, bringing snow and mud, making noise; everything so uncomfortable, so cheerless. The lodging was a single little room, with the kitchen in it too. Every day after lessons her head ached, after dinner it burned under her heart. She had to collect money from the pupils for firewood and for the caretaker and hand it over to the trustee, and then beg him, that well-fed, insolent peasant, for the love of God to send the firewood. And at night she dreamed of examinations, peasants, snowdrifts. And from such a life she had grown old, coarsened, become plain, angular, awkward, as though she had been filled with lead, and she was afraid of everything, and in the presence of a member of the board or of the school trustee she stood up, not daring to sit, and when she spoke of one of them she used the respectful "they." And no one found her pleasing, and life went by dully, without tenderness, without friendly sympathy, without interesting acquaintances. In her position, what a horror it would be if she fell in love!
Быть женой? Утром холодно, топить печи некому, сторож ушел куда-то; ученики поприходили чуть свет, нанесли снегу и грязи, шумят; все так неудобно, неуютно. Квартира из одной комнатки, тут же и кухня. После занятий каждый день болит голова, после обеда жжет под сердцем. Нужно собирать с учеников деньги на дрова, на сторожа и отдавать их попечителю, и потом умолять его, этого сытого, наглого мужика, чтобы он, ради бога, прислал дров. А ночью снятся экзамены, мужики, сугробы. И от такой жизни она постарела, огрубела, стала некрасивой, угловатой, неловкой, точно ее налили свинцом, и всего она боится, и в присутствии члена управы или попечителя школы она встает, не осмеливается сесть, и когда говорит про кого-нибудь из них, то выражается почтительно "они". И никому она не нравится и жизнь проходит скучно, без ласки, без дружеского участия, без интересных знакомых. В ее положении какой бы это был ужас, если бы она влюбилась!
"Hold on, Vasilyevna!"
– Держись, Васильевна!
Again a steep climb up the hill...
Опять крутой подъем на гору...
She had gone into teaching out of need, feeling no calling for it at all; and she had never thought about a calling, about the good of education, and it had always seemed to her that the main thing in her work was not the pupils, not education, but the examinations. And when was there time to think about a calling, about the good of education? Teachers, poor doctors, medical assistants, for all their enormous labor, do not even have the comfort of thinking that they serve an idea, the people, since their heads are all the time crammed with thoughts of their daily bread, of firewood, of bad roads, of illness. The life was hard, uninteresting, and only the silent draft-horses could bear it long, women like this Marya Vasilyevna; those who were lively, nervous, impressionable, who talked of their calling, of devoted service to an idea, soon wore themselves out and abandoned the work.
В учительницы она пошла из нужды, не чувствуя никакого призвания; и никогда она не думала о призвании, о пользе просвещения, и всегда ей казалось, что самое главное в ее деле не ученики и не просвещение, а экзамены. И когда тут думать о призвании, о пользе просвещения? Учителя, небогатые врачи, фельдшера при громадном труде не имеют даже утешения думать, что они служат идее, народу, так как все время голова бывает набита мыслями о куске хлеба, о дровах, плохих дорогах, болезнях. Жизнь трудная, неинтересная, и выносили ее подолгу только молчаливые ломовые кони, вроде этой Марьи Васильевны; те же живые, нервные, впечатлительные, которые говорили о своем призвании, об идейном служении, скоро утомлялись и бросали дело.
Semyon was choosing the driest and shortest way, now over a meadow, now around the back lanes; but here, look, the peasants would not let them through, there was priest-na-strastnoy-nedele/">the priest’s land, no way across, there Ivan Ionov had bought a plot from the squire and dug a ditch round it. Again and again they had to turn back.
Семен выбирал, как бы проехать посуше и поближе, где лугом, где задами; но там, гляди, мужики не пускают, там попова земля, нет проезда, там Иван Ионов купил у барина участок и окопал его канавой. То и дело поворачивали назад.
They came to Nizhneye Gorodishche. Beside the tavern, on the manured ground under which snow still lay, carts stood: they were carrying big bottles of vitriol oil. In the tavern there were many people, all of them carters, and it smelled of vodka, tobacco, and sheepskin. Loud talk was going on, the door on its pulley kept banging. Beyond the wall, in the shop, someone was playing an accordion without a moment’s pause. Marya Vasilyevna sat and drank tea, while at the next table peasants, flushed from the tea and the stuffy tavern air, drank vodka and beer.
Приехали в Нижнее Городище. Около трактира, на унавоженной земле, под которой был еще снег, стояли подводы: везли большие бутыли с купоросным маслом. В трактире было много народа, всё извозчики, и пахло тут водкой, табаком и овчиной. Шел громкий разговор, хлопали дверью на блоке. За стеной в лавочке, не умолкая ни на минуту, играли на гармонике. Марья Васильевна сидела и пила чай, а за соседним столом мужики, распаренные чаем и трактирной духотой, пили водку и пиво.
"Hear that, Kuzma!" the voices rang out in disorder. "What of it! God bless! Ivan Dementyich, I can do that for you! Look here, in-law!"
– Слышь, Кузьма! – раздавались беспорядочно голоса. – Чего там! Господи благослови! Иван Дементьич, я это тебе могу! Сват, гляди!
A small peasant, with a little black beard, pockmarked, long since drunk, suddenly grew astonished at something and swore ugly words.
Мужик маленького роста, с черной бородкой, рябой, уже давно пьяный, вдруг удивился чему-то и нехорошо выбранился.
"What are you cursing for, there? You!" Semyon called back angrily, sitting off to one side. "Can’t you see – a young lady!"
– Чего ругаешься там? Ты! – отозвался сердито Семен, сидевший далеко в стороне. – Нешто не видишь: барышня!
"A young lady..." someone mimicked from another corner.
– Барышня... – передразнил кто-то в другом углу.
"You swinish crow!"
– Ворона свинячая!
"We meant nothing by it..." the little peasant said, abashed. "Beg your pardon. We’re spending our own money, and the young lady’s spending hers... Good day to you!"
– Мы ничего... – сконфузился маленький мужик. – Извините. Мы, стало быть, за свои деньги, а барышня за свои... Здравствуйте!
"Good day," the schoolmistress answered.
– Здравствуй, – ответила учительница.
"And we thank you kindly."
– И чувствительно вас благодарим.
Marya Vasilyevna drank her tea with pleasure and herself grew as red as the peasants, and again fell to thinking about the firewood, about the caretaker...
Марья Васильевна пила чай с удовольствием и сама становилась красной, как мужики, и думала опять о дровах, о стороже...
"Wait, in-law!" came from the next table. "It’s the schoolmistress, from Vyazovye... we know her. A good young lady."
– Сват, погоди! – доносилось с соседнего стола. – Учительша из Вязовья... знаем! Барышня хорошая.
"Decent sort!"
– Порядочная!
The door on its pulley kept banging, some going in, others going out. Marya Vasilyevna sat and went on thinking the same thoughts, while the accordion beyond the wall played and played. Patches of sunlight lay on the floor, then moved onto the counter, onto the wall, and vanished entirely; it meant the sun had already passed noon. The peasants at the next table began gathering themselves to go. The little peasant, swaying slightly, came up to Marya Vasilyevna and gave her his hand; seeing him, the others too shook hands in parting and went out one after another, and the door on its pulley squealed and banged nine times.
Дверь на блоке все хлопала, одни входили, другие выходили. Марья Васильевна сидела и думала все про то же, а гармоника за стеной все играла и играла. Солнечные пятна были на полу, потом перешли на прилавок, на стену и совсем исчезли; значит, солнце уже склонилось за полдень. Мужики за соседним столом стали собираться в путь. Маленький мужик, слегка пошатываясь, подошел к Марья Васильевне и подал ей руку; глядя на него, и другие тоже подали руку на прощанье и вышли один за другим, и дверь на блоке провизжала и хлопнула девять раз.
"Vasilyevna, get ready!" Semyon called.
– Васильевна, собирайся! – окликнул Семен.
They set off. And again all at a walk.
Поехали. И опять все шагом.
"They were building a school here not long ago, in their Nizhneye Gorodishche," said Semyon, turning round. "What a sin there was over that!"
– Недавнушко школу строили тут, в ихнем Нижнем Городище, – сказал Семен, оборачиваясь. – Греха-то что было!
"What happened?"
– А что?
"They say the chairman put a thousand in his own pocket, and the trustee a thousand too, and the teacher five hundred."
– Будто председатель себе в карман тысячу, и попечитель тоже тысячу, и учитель пятьсот.
"The whole school only cost a thousand. It’s not right to slander people, grandad. That’s all nonsense."
– Вся-то школа стоит тысячу. Нехорошо на людей клеветать, дед. Это все вздор.
"I wouldn’t know... What the people say, I say."
– Я не знаю... Что народ, то и я.
But it was clear that Semyon did not believe the schoolmistress. The peasants did not believe her; they always thought that she received far too large a salary – twenty-one rubles a month (five would have been enough), and that of the money she collected from the pupils for firewood and the caretaker she kept most for herself. The trustee thought the same as all the peasants, and himself made something on the side out of the firewood, and for his trusteeship collected a salary from the peasants, in secret from the authorities.
Но было ясно, что Семен не верил учительнице. Ей крестьяне не верили; они всегда так думали, что она получает слишком большое жалованье – двадцать один рубль в месяц (было бы довольно и пяти), и что из тех денег, которые она собирала с учеников на дрова и на сторожа, большую часть она оставляла себе. Попечитель думал так же, как все мужики, и сам кое-что наживал с дров и за свое попечительство получал с мужиков жалованье, тайно от начальства.
The forest, thank God, came to an end, and now all the way to Vyazovye there would be flat open field. And there was not much left: to cross the river, then the railway line, and then Vyazovye.
Лес, слава богу, кончился, и теперь до самого Вязовья будет ровное поле. И осталось уже немного: переехать реку, потом железнодорожную линию, а там и Вязовье.
"Where are you driving to?" Marya Vasilyevna asked Semyon. "Go by the right-hand road, to the bridge."
– Куда же ты едешь? – спросила Марья Васильевна у Семена. – Поезжай правой дорогой, на мост.
"What’s that? We’ll get through here too. It’s not so deep."
– Чего? И тут проедем. Глыбина, не очень чтоб.
"Mind you don’t drown the horse."
– Смотри, как бы нам лошадь не утопить.
"What’s that?"
– Чего?
"There, Khanov’s gone by the bridge," said Marya Vasilyevna, seeing the four-horse team far off to the right. "That’s him driving, isn’t it?"
– Вот и Ханов поехал на мост, – сказала Марья Васильевна, увидев далеко вправо четверку. – Это, кажется, он едет?
"So it is. He must not have found Bakvist at home. What a blockhead, Lord have mercy, going that way, and why, when it’s a good three versts shorter here."
– О-он. Должно, не застал Баквиста. Экой дуролом, господи помилуй, туда поехал, и зачем, тут на цельных три версты ближе.
They drove up to the river. In summer it was a shallow little stream, easily forded, which usually dried up by August, but now, after the spring flood, it was a river some six fathoms wide, swift, murky, cold; on the bank and right at the water’s edge fresh ruts could be seen – so someone had crossed here before them.
Подъехали к реке. Летом это была мелкая речушка, которую легко переходили вброд и которая обыкновенно пересыхала к августу, теперь же, после половодья, это была река саженей в шесть ширины, быстрая, мутная, холодная; на берегу и у самой воды видны были свежие колеи – значит, здесь проезжали.
"Go on!" Semyon shouted, angry and alarmed, jerking hard at the reins and flapping his elbows like a bird flapping its wings. "Go on!"
– Вперед! – крикнул Семен сердито и с тревогой, сильно дергая за вожжи и взмахивая локтями, как птица крыльями. – Вперед!
The horse went into the water up to its belly and stopped, but at once moved on again, straining, and Marya Vasilyevna felt a sharp cold in her feet.
Лошадь вошла в воду по брюхо и остановилась, но тотчас же опять пошла, напрягая силы, и Марья Васильевна почувствовала в ногах резкий холод.
"Go on!" she cried too, rising up. "Go on!" They came out on the bank.
– Вперед! – закричала и она, поднимаясь. – Вперед! Выехали на берег.
"And what is it, this business, Lord," Semyon muttered, straightening the harness. "A downright punishment, this zemstvo business..."
– И что оно такое, это самое, господи, – бормотал Семен, поправляя сбрую. – Чистое наказание с эстим земством...
Her galoshes and shoes were full of water, the hem of her dress and her little fur coat and one sleeve were wet, and the water ran from them; the sugar and flour turned out to be soaked – and that was the most provoking of all, and in despair Marya Vasilyevna could only clasp her hands and say:
Калоши и башмаки были полны воды, низ платья и шубки и один рукав были мокры, и текло с них; сахар и мука оказались подмоченными – и это было обиднее всего, и с отчаяния Марья Васильевна только всплескивала руками и говорила:
"Ah, Semyon, Semyon!.. What a man you are, really!.."
– Ах, Семен, Семен!.. Какой же ты, право!..
At the railway crossing the barrier was down: an express train was coming from the station. Marya Vasilyevna stood at the crossing waiting for it to pass, and shivered all over with cold. Vyazovye was already in view – the school with its green roof, and the church whose crosses burned, catching the evening sun; and the windows at the station burned too, and pink smoke rose from the locomotive... And it seemed to her that everything was trembling with cold.
На железнодорожном переезде был опущен шлагбаум: со станции шел курьерский поезд. Марья Васильевна стояла у переезда и ждала, когда он пройдет, и дрожала всем телом от холода. Было уже видно Вязовье – и школу с зеленой крышей, и церковь, у которой горели кресты, отражая вечернее солнце; и окна на станции тоже горели, и из локомотива шел розовый дым... И ей казалось, что все дрожит от холода.
There it was – the train; the windows gave back a bright light, like the crosses on the church, painful to look at. On the platform of one of the first-class carriages a lady was standing, and Marya Vasilyevna glanced at her in passing: her mother! What a likeness! Her mother had had just such thick hair, just such a forehead, the same tilt of the head. And vividly, with astonishing clarity, for the first time in all these thirteen years, she pictured to herself her mother, her father, her brother, the apartment in Moscow, the aquarium with its little fish, and everything down to the smallest detail; suddenly she heard piano playing, her father’s voice, felt herself as she had been then, young, beautiful, well-dressed, in a bright, warm room, among her family; a feeling of joy and happiness suddenly swept over her, in rapture she pressed her palms to her temples and called out tenderly, imploringly:
Вот он – поезд; окна отливали ярким светом, как кресты на церкви, больно было смотреть. На площадке одного из вагонов первого класса стояла дама, и Марья Васильевна взглянула на нее мельком: мать! Какое сходство! У матери были такие же пышные волосы, такой же точно лоб, наклон головы. И она живо, с поразительной ясностью, в первый раз за все эти тринадцать лет, представила себе мать, отца, брата, квартиру в Москве, аквариум с рыбками и все до последней мелочи, услышала вдруг игру на рояле, голос отца, почувствовала себя, как тогда, молодой, красивой, нарядной, в светлой, теплой комнате, в кругу родных; чувство радости и счастья вдруг охватило ее, от восторга она сжала себе виски ладонями и окликнула нежно, с мольбой:
"Mama!"
– Мама!
And she began to weep, she did not know why. At that very moment Khanov came driving up with his four horses, and, seeing him, she imagined a happiness that had never been, and smiled, nodded her head to him, as though she were his equal and close to him, and it seemed to her that in the sky, and everywhere in the windows, and on the trees, her happiness, her triumph was shining. Yes, her father and mother had never died, she had never been a schoolmistress, that had been a long, heavy, strange dream, and now she had awoken...
И заплакала, неизвестно отчего. В это время как раз подъезжал на четверке Ханов, и она, видя его, вообразила счастье, какого никогда не было, и улыбалась, кивала ему головой, как равная и близкая, и казалось ей, что и на небе, и всюду в окнах, и на деревьях светится ее счастье, ее торжество. Да, никогда не умирали ее отец и мать, никогда она не была учительницей, то был длинный, тяжелый, странный сон, а теперь она проснулась...
"Vasilyevna, get in!"
– Васильевна, садись!
And suddenly it all vanished. The barrier was slowly rising. Marya Vasilyevna, trembling, numb with cold, got into the cart. The four horses crossed the line, then Semyon after them. The watchman at the crossing took off his cap.
И вдруг все исчезло. Шлагбаум медленно поднимался. Марья Васильевна, дрожа, коченея от холода, села в телегу. Четверка переехала линию, за ней Семен. Сторож на переезде снял шапку.
"And here’s Vyazovye. We’ve arrived."
– А вот и Вязовье. Приехали.