Unfinished [Schulz]
Неоконченное шульц
Headnote
1 This file preserves two separate, unrelated pieces of unfinished draft material found among Chekhov’s papers and printed together, under the heading "Неоконченное" ("Unfinished [pieces]"), in the standard Complete Collected Works. Neither piece was published in Chekhov’s lifetime, and neither has a title of Chekhov’s own choosing that is known with certainty: the corpus id and file title follow the standard edition’s own shorthand label, "Шульц" ("Schulz"), taken from the name of the boy in the first fragment.
2 The first fragment (section 2 of this file) is a single paragraph, the apparent opening of an abandoned story about a first-form gymnasium pupil named Kostya Schulz, trudging to school on a wet, joyless October morning, dreading a Russian-literature teacher he has failed to prepare for and regretting a petty act of spite against his nanny that has left him without his lunch. It breaks off after one paragraph with no further text; nothing is known to have survived to indicate where the story was meant to go, or why Chekhov set it aside.
3 The second, much longer fragment (sections 3-21) is textually distinct and internally marked as separate: it opens with the editorial bracket "[МУЖИКИ]" ("[PEASANTS]") and is numbered as chapters "X" and "XI" in Roman numerals, continuing a chapter sequence rather than starting one. The standard edition’s own apparatus identifies this material as draft/discarded chapters connected to Chekhov’s story "Мужики" ("Peasants," 1897): the characters here – Olga, her daughter Sasha, her late husband Nikolai, and Nikolai’s brother Kiryak, who appears both as a photograph in a Moscow lodger’s room and, later, drunk and shouting for money – are the same family at the center of the published "Peasants," here shown in an alternate or expanded Moscow setting (at Olga’s sister Klavdia Abramovna’s lodgings near the Patriarch’s Ponds) that does not appear in the finished, published text. The material breaks off after section 21, in the middle of a scene, with no resolution; as with the Schulz fragment, no note from Chekhov explaining the abandonment is known to survive. Sections 22-23 are not part of either fragment: they reproduce the closing attribution and edition citation ("Chekhov, A. P." and the volume/imprint line) as they appear in the standard printed edition’s apparatus, carried over here as part of the source file rather than as narrative text, consistent with how this corpus treats similarly sourced "unfinished/unpublished" fragments (compare, e.g., ).
4 Because both fragments are genuine drafts rather than finished stories, neither offers the shaped arc typical of Chekhov’s published work; their interest is bibliographic and comparative – the Schulz fragment as a glimpse of Chekhov beginning (and not continuing) a schoolboy story in the vein of his early sketches, and the "Peasants" chapters as evidence of material Chekhov drafted and then cut or reworked before publishing the story in its final, tighter form. Read against the finished "Peasants," the cut chapters given here develop Olga’s Moscow relations (Klavdia Abramovna, a small-scale kept woman living off occasional male visitors, and Sasha’s evenings watching the servants’ dancing at Ivan Makarych’s place of employment) at a length and level of incidental social detail – the boarders at the "Lisbon," the neighbor woman visited by a hieromonk, Klavdia Abramovna’s photographs and toilette – that the published story does not carry.
5 the Schulz fragment’s fable title, "Мартышка и очки" ("The Monkey and the Spectacles"), is Ivan Krylov’s well-known verse fable and is given here by its standard English title rather than translated literally, since it names a specific, identifiable text a Russian schoolchild would have had to memorize. "Первого класса" (section 2) is rendered "first-form," following this corpus’s convention for the Russian gymnasium’s grade terms. In the "Peasants" chapters, "Малая Бронная" and "Тверская" (section 8) are the Moscow streets Malaya Bronnaya and Tverskaya, left transliterated as proper names; "Патриаршие пруды" (section 5) is the Patriarch’s Ponds, a real Moscow locale. "Меблированные комнаты «Лиссабон»" (section 17) – furnished rooms let by the room or by the month, a common lodging arrangement for working people of modest means – is rendered "furnished rooms," with the house’s name, the "Lisbon," kept as given. "Иеромонах" (section 5) is rendered "hieromonk," an Orthodox monk who has also been ordained a priest; the detail that the neighbor dresses up for his visits is left exactly as ambiguous in translation as it is in the source. "Панихида" (section 19) is rendered "memorial service," the Orthodox rite for the dead. No English-language published translation of this material was consulted; both fragments were translated directly from the Russian source text.
SCHULZ
ШУЛЬЦ
It was a joyless October morning, with heavy snow sifting down from the sky, though winter had not truly come yet, since the wheels still rattled loudly on the cobblestones and the snow, falling on his long, dressing-gown-like overcoat, quickly melted and turned into small droplets. Kostya Schulz, a first-form pupil, was joyless too. The weather was partly to blame, and partly “The Monkey and the Spectacles”; he had not managed to learn that fable by heart, and now he pictured how, in class, the Russian language teacher – a tall, stout gentleman in spectacles – would come up to him, and, standing so close that even the smallest buttons on his waistcoat and the chain with the carnelian seal would be visible down to the last detail, would say in his tenor voice: “Well? Didn’t learn it, did we?” Nanny was partly to blame too. Before leaving for school he had been rude to her, and to spite her had not taken his cutlet with him for lunch, and now he regretted it, since he was already hungry. There, at the end of the street, the school building had already come into view... At the watchmaker’s, in the window, it read twenty minutes to nine. Something tightened unpleasantly in Kostya’s chest. Good Lord, what a change! In August, when Mama had taken him to the entrance examination, and in the first days when the term was beginning, how he had longed for school, how he had dreamed of it, how he had missed it on holidays – and now, in October, all of that had already grown heavy, harsh, cold! Three houses ahead, walking to school, was the mathematics teacher, Sergei Semyonych, in a top hat and tall leather galoshes, solid-looking things that seemed to scrape the pavement sternly and implacably. How much could the bootmaker have charged for those galoshes, and did he think, when he sewed them, that they would so perfectly express the character of the man who now wore them?
Это было невеселое октябрьское утро, когда с неба сыпался крупный снег, но все-таки зимы еще не было, так как о мостовую громко стучали колеса и снег, падавший на длинное, как халат, пальто, скоро таял и превращался в мелкие капельки. Костя Шульц, ученик первого класса, был невесел. Виновата была в этом отчасти погода, отчасти "Мартышка и очки"; он не успел выучить наизусть этой басни и воображал теперь, как в классе подойдет к нему учитель русского языка, высокий, полный господин в очках и, ставши так близко, что до мельчайших точек видны будут и пуговки на его жилетке, и цепочка с сердоликом, скажет тенором: "Чего-с? Не выучили-с?" Отчасти была виновата в этом и няня. Перед уходом в гимназию он нагрубил няне и, чтобы досадить ей, не взял с собою котлеты на завтрак и теперь жалел об этом, так как ему уже хотелось кушать. Вот уж в конце улицы показалась гимназия... У часового мастера на окне без двадцати девять. У Кости неприятно сжалось сердце. Господи боже мой, какая перемена! В августе, когда мама водила его на приемный экзамен, и в первые дни, когда начиналось учение, как он рвался в гимназию, как мечтал, как скучал в праздники, а теперь, в октябре, все это уже тяжело, сурово, холодно! Впереди через три дома идет в гимназию учитель математики Сергей Семеныч, в цилиндре и в высоких кожаных калошах, солидных на вид и которые, как кажется, строго и неумолимо скребут по тротуару. Сколько мог взять сапожник за эти калоши, и думал ли он, когда шил их, что они будут так хорошо выражать характер человека, который их теперь носит?
[PEASANTS]
[МУЖИКИ]
X
X
Olga’s sister, Klavdia Abramovna, lived in one of the lanes near the Patriarch’s Ponds, in a two-story wooden house. On the ground floor was a laundry, and the whole upper floor was rented by an elderly spinster of the gentry, quiet and modest, who in turn let out rooms to lodgers and made her living by it. In the dark entryway, as soon as you came in, there were two doors, to the right and to the left: behind one, in a small room, lived Klavdia Abramovna with Sasha; behind the other, a compositor from a printing house. Then came the drawing room, with a sofa, armchairs, a lamp with a shade, and pictures on the walls – everything as it should be, but it smelled of laundry and of the steam that seeped up from the laundry below, and all day long singing could be heard coming up through the floor. From the drawing room, shared by all the lodgers, there were doors into three more apartments: here lived the landlady herself; then the old manservant Ivan Makarych Matveichev, a native of Zhukovo, the very one who had once got Nikolai his position; on his white, grimy-handled door hung a big barn-shed padlock on rings; behind the third door lived a young, thin, sharp-eyed woman with thick lips, who had three children, and they cried constantly. On feast days a hieromonk came to visit her; she went about from morning till evening in nothing but a petticoat, uncombed and unwashed, but when she was expecting her hieromonk she would dress herself in a silk gown and curl her hair.
Сестра Ольги, Клавдия Абрамовна, жила в одном из переулков близ Патриарших прудов, в деревянном двухэтажном доме. В нижнем этаже была прачечная, а весь верхний снимала пожилая девица из дворянок, тихая и скромная, которая уж от себя сдавала комнаты жильцам и кормилась этим. В темной прихожей, как войдешь, были две двери, направо и налево: за одной в маленькой комнатке помещалась Клавдия Абрамовна с Сашей, за другую – метранпаж из типографии. Потом была гостиная, с диваном, креслами, с лампой и абажуром, с картинами на стенах – все как следует, но пахло тут бельем и паром, который проникал из прачечной, и весь день из-под пола слышалось пение. Из гостиной, общей для всех жильцов, был ход в три квартиры; тут жила сама хозяйка, затем старик лакей Иван Макарыч Матвеичев, уроженец Жукова, тот самый, который когда-то определял Николая на место; на его белой, захватанной двери висел на кольцах большой сарайный замок; за третьей дверью жила молодая, худощавая, остроглазая женщина, с толстыми губами, имевшая троих детей, которые постоянно плакали. Но праздникам ее навещал иеромонах, ходила она от утра до вечера в одной юбке, непричесанная, неумытая, но когда поджидала своего иеромонаха, то наряжалась в шелковое платье и завивалась.
In Klavdia Abramovna’s little room there was, as the saying goes, nowhere to turn around. There stood a bed, a chest of drawers, one chair, and nothing more – and still it was cramped. But despite this the little room was kept neat, and Klavdia Abramovna called it her boudoir. She herself was extremely fond of her furnishings, and especially of what stood on the chest of drawers: a mirror, powder, little bottles, lip rouge, small boxes, white face-paint, and all the luxury that she considered a necessary appurtenance of her profession, and on which she spent nearly her entire earnings; there too stood photographs in little frames, in which she herself appeared in various guises. She had been photographed with her husband the postman, with whom she had lived only a year before leaving him, since she felt no calling for family life; she had been photographed, as women of her sort generally are photographed – with a fringe over her forehead, curled like a lamb, in a soldier’s uniform with a drawn sabre, and got up as a page astride a chair, her thighs, sheathed in tights, lying flat across the seat like two fat boiled sausages. There were portraits of men here too – these she called her guests, and did not know all of them by name; our acquaintance Kiryak had found his way in here as well, in the character of a relative: he had had himself photographed full-length, in a black suit that he had got hold of for the occasion.
В комнатке у Клавдии Абрамовны, как говорится, негде было повернуться. Тут стояли кровать, комод, один стул, и больше ничего – и все-таки было тесно. Но несмотря на это, комнатка содержалась опрятно, и Клавдия Абрамовна называла ее будуаром. Ей самой ее обстановка чрезвычайно нравилась и особенно то, что было на комоде: зеркало, пудра, флаконы, губная помада, коробочки, белила и вся роскошь, которую она считала необходимою принадлежностью своей профессии и на которую тратила почти весь свой заработок; тут же были и фотографии в рамочках, на которых она сама представлялась в разных видах. Она была снята со своим мужем почталионом, с которым прожила только год и потом ушла от него, так как не чувствовала призвания к семейной жизни; была снята, как снимаются вообще женщины такого сорта, и с челкой на лбу, и завитою, как барашек, и в солдатском мундире с шашкою наголо, и в виде пажа верхом на стуле, причем ее бедра, обтянутые в трико, лежали на стуле плоско, как две толстые вареные колбасы. Были тут и портреты мужчин – их она называла своими гостями и не всех знала по имени; попал сюда и наш знакомый Кирьяк в качестве родственника: он снялся во весь рост, в черной паре, которую достал где-то на время.
In earlier days Klavdia Abramovna used to go to masquerades, and to Filippov’s, and would spend whole evenings on Tverskoy Boulevard; but with the years she had gradually become a homebody, and now, at forty-two, she received guests very rarely, and even then only a few, remaining from former times and coming to her out of old acquaintance – who, alas, had themselves grown old, and visited her less and less often, since with every year there were fewer of them left. Of new ones only a single very young one came to see her, without a moustache yet; this one entered the front hall quietly, gloomily, like a conspirator, his schoolboy overcoat collar turned up, taking care not to be seen from the drawing room, and afterward, on leaving, would leave a ruble on the chest of drawers.
Прежде Клавдия Абрамовна хаживала и на маскарады, и к Филиппову, и целые вечера проводила на Тверском бульваре; с годами же мало-помалу стала домоседкой и теперь, когда ей было уже 42 года, принимала гостей очень редко, и то были немногие, оставшиеся с прежнего времени и ходившие к ней по старой памяти, которые – увы! – тоже состарились и навещали ее всё реже, потому что становилось их с каждым годом всё меньше. Из новых бывал у нее только один очень юный, без усов; этот входил в прихожую тихо, угрюмо, как заговорщик, подняв воротник своего гимназического пальто и стараясь, чтобы его не увидели из гостиной, и потом, уходя, оставлял на комоде рубль.
Klavdia Abramovna sat at home for days on end, doing nothing; sometimes, though, in fine weather, she would take a walk along Malaya Bronnaya and along Tverskaya, her head held high, feeling herself an important, solid lady, and only when she stopped into a chemist’s shop to ask in a whisper whether they had a salve for wrinkles or for redness of the hands did she seem to feel ashamed. But in the evenings she sat in her little room without lighting a candle, waiting to see whether someone would come; and toward eleven o’clock – this happened rarely now, once or twice a week – one would hear someone walking quietly up and down the stairs, and then rustling at the door, feeling for the bell. The door would open, murmuring voices would be heard, and a guest would step hesitantly into the front hall, usually bald, stout, old, and unhandsome, and Klavdia Abramovna would hurry to bring him into her little room. A good guest she adored. For her there was no being higher or more worthy; to receive a good guest, to treat him with delicacy, to honor him, to please him, was a need of her soul, her duty, her happiness, her pride; to refuse a guest, or to treat him ungraciously, was something she was simply incapable of, even when she was keeping the fast.
Клавдия Абрамовна по целым дням сидела дома, ничего не делая; иногда, впрочем, в хорошую погоду, она прогуливалась по Малой Бронной и по Тверской, гор до подняв голову, чувствуя себя важной, солидной дамой, и только когда заходила в аптекарский магазин спросить шепотом, нет ли мази от морщин или от красноты рук, то казалось, что ей стыдно. Но вечерам она сидела у себя в комнатке, не зажигая огня, и поджидала, не придет ли кто; и часу в одиннадцатом – это случалось теперь редко, раз или два в неделю, – слышалось, как кто-то тихо ходил по лестнице то вверх то вниз и потом шуршал за дверью, ища звонка. Дверь отворялась, слышались бормотанье, и в прихожую нерешительно входил гость, обыкновенно лысый, полный, старый, некрасивый, и Клавдия Абрамовна спешила ввести его в свою комнатку. Хорошего гостя она обожала. Для нее не было существа выше и достойнее; принять хорошего гостя, деликатно обойтись с ним, уважить его, угодить было потребностью ее души, ее долгом, счастьем, ее гордостью; отказать гостю или обойтись с ним неприветливо она была не в состоянии, даже когда говела.
When Olga came back from the village, she lodged Sasha with her for a time, reckoning that the girl, being still small, might see something bad without understanding it. But now Sasha had turned thirteen, and the time had truly come to find some other place for her, yet she and her aunt had grown attached to one another, and it was already hard to part them; nor was there anywhere to take Sasha to, since Olga herself was living in the corridor of a furnished-rooms house and slept on chairs. Sasha spent her days at her mother’s, or out in the street, or downstairs in the laundry, and slept at night at her aunt’s on the floor, between the bed and the chest of drawers – or, if a guest came, they would lie down in the front hall.
Ольга, вернувшись из деревни, поместила у нее Сашу на время, рассчитывая, что девочка, пока мала, если и увидит что дурное, то не поймет. Но вот Саше минуло тринадцать лет, уже наступила по-настоящему пора, чтобы подыскать для нее другое помещение, но она и ее тетка привязались друг к другу и уже трудно было разлучить их; да и некуда было взять Сашу, так как сама Ольга ютилась в коридоре меблированных комнат и спала на стульях. День проводила Саша у матери, или на улице, или внизу в прачечной, ночевала у тетки на полу, между кроватью и комодом, а если приходил гость, то ложились в прихожей.
She loved, in the evenings, to go to the place where Ivan Makarych was in service, and to watch the dancing from the kitchen. There was always music playing there, it was bright and noisy, and around the cook and the scullery maids there was a delicious smell of cooking, and old Ivan Makarych would give her now tea, now ice cream, and would slip her all sorts of little scraps, which he carried back to the kitchen on plates and dishes... Once, in the autumn, late in the evening, coming home from Ivan Makarych’s, she brought back, wrapped in paper, a chicken leg, a small piece of sturgeon, a bit of cake... Her aunt was already in bed...
Она любила по вечерам ходить в то место, где служил Иван Макарыч, и смотреть из кухни на танцы. Всегда там играла музыка, было светло и шумно, около повара и судомоек вкусно пахло кушаньями, и дедушка Иван Макарыч давал ей то чаю, то мороженого и совал ей разные кусочки, которые приносил обратно в кухню, на тарелках и блюдах... Как-то осенью, поздно вечером, вернувшись домой от Ивана Макарыча, она принесла в бумажном свертке куриную ногу, кусочек осетрины, кусочек торта... Тетка была уже в постели...
“Dear auntie,” Sasha said sadly, “I’ve brought us something to eat.”
– Милая тетя, – сказала Саша печально, – я принесла нам покушать.
They lit a candle. Klavdia Abramovna began to eat, sitting up in bed. And Sasha gazed at her curl-papers, which gave her a frightful look, at her faded, already old shoulders – gazed long and sadly, as at someone sick; and suddenly tears began running down her cheeks.
Зажгли огонь. Клавдия Абрамовна стала есть, сидя в постели. А Саша глядела на ее папильотки, придававшие ей страшный вид, на поблекшие, уже старые плечи, глядела долго и печально, кок на больную; и вдруг слезы потекли у нее по щекам.
“Dear auntie,” she said in a trembling voice, “dear auntie, this morning in the laundry the girls were saying that in your old age you’ll be begging in the street and you’ll die in a hospital. It isn’t true, auntie, it isn’t true,” Sasha went on, already sobbing outright, “I won’t abandon you, I’ll feed you... and I won’t let them put you in a hospital...”
– Милая тетя, – проговорила она дрогнувшим голосом, – милая тетя, утром в прачечной девушки говорили, что в старости вы будете побираться на улице и помрете в больнице. Это неправда, тетя, неправда, – продолжала Саша, уже плача навзрыд, – я вас не брошу, буду вас кормить... и не пущу в больницу...
Klavdia Abramovna’s chin trembled and tears glistened in her eyes, but at once she got hold of herself and, looking sternly at Sasha, said:
У Клавдии Абрамовны задрожал подбородок и на глазах блеснули слезы, но тотчас же она сдержала себя и сказала, поглядев строго на Сашу:
“It isn’t proper to listen to laundresses.”
– Неприлично слушать прачек.
XI
XI
In the furnished rooms called the “Lisbon” the lodgers had gradually fallen quiet; there was a smell of the smoke of extinguished lamps, and the long corridor-boy had already stretched himself out on the chairs. Olga took off her white cap with its ribbons and her apron, wrapped herself in a shawl, and set off for her own people at the Patriarch’s Ponds. In service at the “Lisbon” she was kept busy every day from morning until late evening, and could go to her own only rarely, and only at night; the work left her not one free minute, so that even since their return from the village she had not once been to church.
В меблированных комнатах "Лиссабон" жильцы затихли мало-помалу; запахло гарью притушенных ламп и длинный коридорный уже растянулся на стульях. Ольга сняла белый чепец с лентами и фартук, накрылась платком и пошла к своим на Патриаршие пруды. Служа в "Лиссабоне", она бывала занята каждый день от утра до позднего вечера и могла ходить к своим редко и только ночью; служба отнимала у нее все время, не оставляя ей ни одной свободной минуты, так что даже с тех пор, как вернулись из деревни, она ни разу не была в церкви.
She was hurrying so as to show Sasha a letter that had come from the village, from Marya. The letter contained nothing but greetings and complaints of hardship, of grief, of the old folk still living and eating their bread for nothing, but somehow, in those crooked lines, in which every letter looked like a cripple, Olga sensed a special, hidden charm, and beyond the greetings and complaints she read, too, that in the village now there were warm, clear days, that in the evenings it was quiet, the air was fragrant, and one could hear the church clock striking across the way; she pictured the village churchyard, where her husband lay; from the green graves there breathed a peace one might envy the departed for – such freedom there, such open space! And it was a strange thing: when they had lived in the village, she had longed with all her heart for Moscow; now, on the contrary, she was drawn to the village.
Она торопилась, чтобы показать Саше письмо, полученное из деревни от Марьи. В письме были только поклоны да жалобы на нужду, на горе, на то, что старики еще живы и даром едят хлеб, но почему-то в этих кривых строках, в которых каждая буква была похожа на калеку, Ольге чудилась особая, скрытая прелесть, и кроме поклонов и жалоб, она читала еще о том, что в деревне теперь теплые ясные дни, что по вечерам бывает тихо, благоухает воздух и слышно, как в церкви на той стороне бьют часы; представлялось ей деревенское кладбище, где лежит ее муж; от зеленых могил веет спокойствием, позавидуешь усопшим – и такой там простор, такое приволье! И странное дело: когда жили в деревне, то сильно хотелось в Москву, теперь же, наоборот, тянуло в деревню.
Olga woke Sasha and, flustered, afraid that the whispering and the light might disturb someone, read her the letter twice over. Then the two of them went down the dark, foul-smelling stairs and out of the house. Through windows thrown wide open one could see them ironing in the laundry; and by the gate stood two laundresses with cigarettes. Olga and Sasha walked quickly along the street, talking about how it would be good to save up two rubles and send them to the village: one little ruble for Marya, and with the other to have a memorial service sung over Nikolai’s grave.
Ольга разбудили Сашу и, волнуясь, боясь, как бы шепот и свет не обеспокоили кого-нибудь, прочла ей письмо два раза. Потом обе они спустились по темной смрадной лестнице и вышли из дому. В открытые настежь окна видно было, как в прачечной гладили; и за воротами стояли две прачки с папиросками. Ольга и Саша быстро шли по улице и говорили о том, что хорошо бы скопить два рубля и послать их в деревню: один рублик Марье, а за другой отслужить панихиду на могилке Николая.
“Ah, what a fright I had just now!” Olga was recounting, throwing up her hands. “We had only just sat down to dinner, dearie, when suddenly, out of nowhere, there was Kiryak – drunk, dead drunk! ‘Give me money, Olga,’ he says.’ And he shouts, and stamps his feet – give it here and that’s all. And where am I to get it? I draw no wages, I live on charity myself, whatever the good gentlefolk give me, that’s my whole fortune... He won’t listen – give it here! The lodgers from the rooms are looking on, the landlord’s come out – a pure disgrace, a shame! I begged thirty kopecks off the students and gave it to him. He went off... And the whole day after I kept walking about whispering: ‘Soften his heart, O Lord!’ So I kept whispering.”
– Ах, натерпелась я давеча страху! – рассказывала Ольга, всплескивая руками. – Только что сели обедать, касатка, вдруг откуда ни возьмись Кирьяк – пьяный-распьяный! "Давай, говорит, Ольга, денег!" И кричит, и ногами топочет – давай и все тут. А где я возьму? Жалованья не получаю, сама живу подаяньем, что дадут хорошие господа, тем и богата... Слушать не хочет – давай! Жильцы из номеров глядят, хозяин пришел – чистое наказанье, срам! Выпросила у студентов тридцать копеек, дала ему. Ушел... И целый день потом хожу и шепчу: "Смягчи, господи, его сердце!" Так и шепчу.
In the streets it was quiet; now and then a night cabman drove by, and somewhere far off, in some pleasure garden most likely, music was still playing and rockets went off with a muffled crackle.
На улицах было тихо; изредка проезжали ночные извозчики, да где-то далеко, должно быть, в увеселительном саду еще играла музыка и глухо трещали ракеты.
Chekhov, A. P.
Чехов А. П.
Complete Collected Works and Letters in Thirty Volumes. Works in Eighteen Volumes. Volume Nine (1894–1897). – Moscow: Nauka, 1977.
Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том девятый (1894 – 1897). – М.: Наука, 1977.