The Pecheneg
Печенег
Headnote
1 "The Pecheneg" ("Печенег") was written in the spring of 1897 and first published in Русские ведомости (Russian Gazette), no. 92, 6 April 1897; the corpus’s dating metadata places it in 1894 in line with the source file’s batch grouping, and that discrepancy – like similar ones elsewhere in this corpus’s 1892–1894 story batch – is flagged here rather than silently corrected, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside works.yaml itself. The story belongs to the string of steppe fictions Chekhov set among retired Cossack officers and small landowners of the Don region, where he had grown up and to which he returned often in his imagination.
2 Ivan Abramych Zhmukhin, an old, ailing retired Cossack officer just back from town – where he made his Lenten confession and had his will drawn up after a mild stroke – invites a mild, taciturn fellow train-passenger, a private legal agent, to spend the night at his remote farmstead rather than wait at the station for horses. Once there, Zhmukhin talks almost without pause: about marriage and women (he does not, he says frankly, “count a woman as a human being”), about his two half-feral, unschooled sons, and, at length and with a kind of maudlin half-sincerity, about a wish to become a better, gentler man in his old age, prompted by his guest’s vegetarianism and by his own fear of death. He tells, admiringly and without any sense of the horror in it, two old war stories from his Caucasus service – flogging a grieving widow who kept them awake with her mourning, and a mine-owner who pays his foreman to be beaten in his place rather than pay his workmen – as evidence that “people haven’t grown any better.” Meanwhile his wife, Lyubov Osipovna, married to him at seventeen and now worn down by twenty years of tears, tries once, timidly, to ask the guest’s advice about getting her sons an education, and is curtly silenced by her husband. The guest, kept awake all night by Zhmukhin’s talk, flees at first light and, at the very last moment, breaks his customary meekness to shout back at his host, “You’ve worn me out!” – the same charge, in essence, that gave the farmstead its name a generation earlier. Zhmukhin, uncomprehending, is merely puzzled by the outburst, and the story closes with him calming himself over tea and going placidly to sleep, entirely unchanged.
3 The title: Zhmukhin’s farmstead is known locally as “the Pecheneg’s farmstead” (Печенегов хутор) because a traveling surveyor who once spent a night there, worn out by exactly the kind of relentless talk inflicted on the story’s guest, called him a “Pecheneg” (печенег) as a parting insult – see. The historical Pechenegs (see the corpus entity people:pechenegs) were a Turkic nomadic people who raided the lands of Kievan Rus from the ninth to eleventh centuries; by Chekhov’s time the word had long since become a folk epithet in Russian for someone crude, uncivilized, or barbarous – roughly "a savage" – with no particular reference to the historical people beyond the borrowed name. The nickname sticks doubly once Zhmukhin’s sons grow up and begin raiding neighbors’ orchards and melon patches, so that by the time of the story the whole household, not just the old man, has earned the name through a kind of casual, habitual rapacity. The guest’s closing outburst – he almost calls Zhmukhin a Pecheneg outright, the narration tells us, before catching himself – closes the frame the title opens.
4 Zhmukhin’s verbal tic “знаете ли” (literally “you know” / “d’you see”), which the narrator explicitly calls out in as the source of his other nickname among the neighbors (“you-know”), recurs dozens of times through his monologues in the source and is rendered consistently here as “you know” to preserve both its rhythm and the payoff of. Several culturally specific terms are rendered for sense rather than literally: частный поверенный (3 and throughout) is a "private legal agent," a licensed but non-attorney legal representative/agent common in late-imperial Russia, distinct from a barrister; поповна, колокольного звания (46) is rendered "a priest’s daughter, of the bell-ringer class," referring to the loosely hereditary Russian Orthodox clerical estate (духовное сословие) that included minor, poorly-paid church roles such as bell-ringers, of which Lyubov Osipovna’s birth family was a part – explaining both her low social standing before marriage and Zhmukhin’s remark that poverty, not affection, drove the match. Урядник (39, Zhmukhin’s Caucasus rank) is rendered "sergeant," the Cossack cavalry rank roughly equivalent to a sergeant of regular cavalry. Сибирская язва (41) is anthrax, historically a recurring livestock epidemic on the southern Russian steppe. The screech-owl’s cry in, “сплю! сплю!” (literally "I sleep! I sleep!"), is a conventional Russian onomatopoeic rendering of the little owl’s call and is translated here as "sleepy! sleepy!" to preserve the sense of a bird’s cry rather than a grammatically first-person statement, at some cost to the literal wording; this is flagged as a judgment call rather than a strict literalism.
Zhmukhin, Ivan Abramych, a retired Cossack officer who had once served in the Caucasus and now lived on his own farmstead – once young, healthy, strong, and now old, dry, and stooped, with shaggy eyebrows and gray, greenish mustaches – was on his way back to his farmstead from town one hot summer day. In town he had made his Lenten confession and had his will drawn up at the notary’s (a slight stroke had struck him some two weeks before), and now, the whole time he rode in the railway carriage, he could not shake off sad, weighty thoughts of approaching death, of the vanity of vanities, of the transience of all earthly things. At the station of Provalye – there is such a one on the Donetsk line – a fair-haired gentleman of middle years got into his carriage, plump, with a worn briefcase, and sat down opposite. They fell into conversation.
Жмухин, Иван Абрамыч, отставной казачий офицер, служивший когда-то на Кавказе, а теперь проживающий у себя на хуторе, бывший когда-то молодым, здоровым, сильным, а теперь старый, сухой и сутулый, с мохнатыми бровями и с седыми, зеленоватыми усами, – как-то в жаркий летний день возвращался из города к себе на хутор. В городе он говел и писал у нотариуса завещание (недели две назад с ним приключился легкий удар), и теперь в вагоне все время, пока он ехал, его по покидали грустные, серьезные мысли о близкой смерти, о суете сует, о бренности всего земного. На станции Провалье, – а такая есть на Донецкой дороге, – в его вагон вошел белокурый господин, средних лет, пухлый, с поношенным портфелем, и сел против. Разговорились.
“Yes indeed,” Ivan Abramych was saying, gazing pensively out the window. “It’s never too late to marry. I myself married when I was forty-eight; they said it was too late, but it turned out neither too late nor too early, but just so – better if I hadn’t married at all. A wife soon palls on any man, only not every man will tell the truth about it, because, you understand, people are ashamed of an unhappy family life and hide it. One man’s forever ‘Manya, Manya’ with his wife, and if it were up to him, he’d have that Manya in a sack and into the water. A wife’s nothing but tedium and foolishness. And children are no better, I assure you. I have two of them, the rascals. There’s nowhere to educate them out here on the steppe, and to send them off to Novocherkassk for schooling – there’s no money for it – so they live here like wolf cubs. Any day now they’ll knife somebody on the road.”
– Да-с, – говорил Иван Абрамыч, задумчиво глядя в окно. – Жениться никогда не поздно. Я сам женился, когда мне было сорок восемь лет, говорили – поздно, а вышло не поздно и не рано, а так, лучше бы вовсе не жениться. Жена скоро прискучает всякому, да не всякий правду скажет, потому что, знаете ли, несчастной семейной жизни стыдятся и скрывают ее. Иной около жены – "Маня, Маня", а если бы его воля, то он бы эту Маню в мешок да в воду. С женой скука, одна глупость. Да и с детьми не лучше, смею вас уверить. У меня их двое, подлецов. Учить их тут в степи негде, отдать в Новочеркасск в ученье – денег нет, и живут они тут, как волчата. Того и гляди, зарежут кого на дороге.
The fair-haired gentleman listened attentively, answered questions briefly and in a low voice, and evidently had a quiet, modest disposition. He gave his profession as a private legal agent and said he was on his way to the village of Dyuyevka on business.
Белокурый господин слушал внимательно, отвечал на вопросы негромко и кратко и, по-видимому, был тихого, скромного нрава. Он назвался частным поверенным и сказал, что едет в деревню Дюевку по делу.
“Why, that’s only nine versts from my place, God be merciful!” said Zhmukhin, in the tone of a man being argued with. “But look here, you won’t find any horses at the station now. To my mind the best thing for you, you know, is to come to my place now, spend the night, you know, and drive on in the morning with my horses, with God’s blessing.”
– Да ведь это в девяти верстах от меня, господи ты боже мой! – сказал Жмухин таким тоном, как будто с ним спорили. – Но позвольте, на станции вы теперь не найдете лошадей. По-моему, для вас самое лучшее, знаете ли, сейчас поехать ко мне, у меня переночуете, знаете ли, а утром и поедете на моих лошадях, с богом.
The private legal agent thought it over and agreed.
Частный поверенный подумал и согласился.
When they arrived at the station, the sun already stood low over the steppe. The whole way from the station to the farmstead they were silent: the jolting ride made talk impossible. The tarantass leapt and shrieked and seemed to sob, as though its own leaping caused it great pain, and the private legal agent, who found it very uncomfortable to sit, kept looking ahead with longing to see whether the farmstead was not yet in sight. They rode some eight versts, and in the distance appeared a low house and a yard enclosed by a fence of dark flagstone; the roof of the house was green, the plaster had peeled, and the little windows were narrow, as though half-shut like squinting eyes. The farmstead stood in the full glare of the sun, and nowhere around was there any water or any trees to be seen. Among the neighboring landowners and the peasants it was called “the Pecheneg’s farmstead.” Many years before, some surveyor passing through had spent the night at the farmstead, talked with Ivan Abramych the whole night, come away displeased, and in the morning, as he was leaving, said to him sternly: “You, my good sir, are a Pecheneg!” From this came “the Pecheneg’s farmstead,” and the nickname took even firmer root once Zhmukhin’s children grew up and took to raiding the neighboring orchards and melon patches. And Ivan Abramych himself was called “you-know” among the neighbors, since he generally talked a very great deal and often made use of that phrase.
Когда приехали на станцию, солнце уже стояло низко над степью. Всю дорогу от станции до хутора молчали: говорить мешала тряская езда. Тарантас прыгал, визжал и, казалось, рыдал, точно его прыжки причиняли ему сильную боль, и частный поверенный, которому было очень неудобно сидеть, с тоской посматривал вперед: не видать ли хутора. Проехали верст восемь, и вдали показался невысокий дом и двор, обнесенный забором из темного плитняка; крыша на доме зеленая, штукатурка облупилась, а окна маленькие, узенькие, точно прищуренные глаза. Хутор стоял на припеке, и нигде кругом не было видно ни воды, ни деревьев. Назывался он у соседей-помещиков и у мужиков "Печенегов хутор". Много лет назад какой-то проезжий землемер, ночевавший на хуторе, проговорил всю ночь с Иваном Абрамычем, остался недоволен и утром, уезжая, сказал ему сурово: "Вы, сударь мои, печенег!" Отсюда и пошло "Печенегов хутор", и это прозвище еще более укрепилось, когда дети Жмухина подросли и стали совершать набеги на соседние сады и бахчи. А самого Ивана Абрамыча звали "знаете ли", так как он говорил обыкновенно очень много и часто употреблял это "знаете ли".
In the yard, near the shed, stood Zhmukhin’s sons: one about nineteen years old, the other a boy still, both barefoot and bareheaded; and just as the tarantass drove into the yard, the younger one tossed a hen high into the air, which cackled and flew off, tracing an arc through the air; the elder one fired his gun, and the hen, killed, struck the ground.
Во дворе около сарая стояли сыновья Жмухина: один лет 19-ти, другой – подросток, оба босые, без шапок; и как раз в то время, когда тарантас въезжал во двор, младший высоко подбросил курицу, которая закудахтала и полетела, описывая в воздухе дугу; старший выстрелил из ружья, и курица, убитая, ударилась о землю.
“That’s my boys practicing shooting on the wing,” said Zhmukhin.
– Это мои учатся стрелять влёт, – сказал Жмухин.
In the entryway the arrivals were met by a woman, small, thin, with a pale face, still young and pretty; by her dress one might have taken her for a servant.
В сенях приехавших встретила женщина, маленькая, худенькая, с бледным лицом, еще молодая и красивая; по платью ее можно было принять за прислугу.
“And this, allow me to present,” said Zhmukhin, “is the mother of my sons of bitches. Now then, Lyubov Osipovna,” he turned to her, “stir yourself, mother, look after our guest. Bring supper! Quick about it!”
– А это, позвольте представить, – сказал Жмухии, – мать моих сукиных сынов. Ну, Любовь Осиповна, – обратился он к ней, – поворачивайся, мать, угощай гостя. Ужинать давай! Живо!
The house consisted of two halves: in one was the “parlor” and, next to it, old Zhmukhin’s bedroom – stuffy rooms with low ceilings and swarms of flies and wasps – and in the other was the kitchen, where they cooked, did the washing, and fed the laborers; here too, under the benches, geese and turkey-hens sat on their eggs, and here too were the beds of Lyubov Osipovna and her two sons. The furniture in the parlor was unpainted, evidently the work of a carpenter’s axe; on the walls hung guns, game-bags, and whips, and all this old rubbish had long since rusted and looked gray with dust. Not a single picture; in the corner, a dark board that had once been an icon.
Дом состоял из двух половин; в одной была "зала" и рядом с ней спальня старика Жмухина – комнаты душные, с низкими потолками и со множеством мух и ос, а в другой была кухня, в которой стряпали, стирали, кормили работников; здесь же под скамьями сидели на яйцах гусыни и индейки, и здесь же находились постели Любови Осиповны и ее обоих сыновей. Мебель в зале была некрашеная, срубленная, очевидно, плотником; на стенах висели ружья, ягдташи, нагайки, и вся эта старая дрянь давно уже заржавела и казалась серой от пыли. Ни одной картины, в углу темная доска, которая когда-то была иконой.
The young peasant woman, a Ukrainian, laid the table and served ham, then borshch. The guest declined the vodka and ate only bread and cucumbers.
Молодая баба, хохлушка, накрыла на стол и подала ветчину, потом борщ. Гость отказался от водки и стал есть только хлеб и огурцы.
“And what of the ham, eh?” asked Zhmukhin.
– А ветчинки что ж? – спросил Жмухин.
“Thank you, I don’t eat it,” the guest answered. “I don’t eat meat at all, generally.”
– Благодарю, не ем, – ответил гость. – Я вообще не ем мяса.
“Why is that?”
– Почему так?
“I’m a vegetarian. Killing animals is contrary to my convictions.”
– Я вегетарианец. Убивать животных – это противно моим убеждениям.
Zhmukhin thought for a moment and then said slowly, with a sigh:
Жмухин подумал минуту и потом сказал медленно, со вздохом:
“Yes... So... In town I too once saw a man who ate no meat. It’s a kind of faith that’s come into fashion nowadays. Well? It’s a good thing. One can’t go on killing and shooting forever, you know, one must settle down at last and give the creatures some peace. It’s a sin to kill, a sin – there’s no denying it. Sometimes you wing a hare, shoot it in the leg, and it cries out just like a child. So it must hurt!”
– Да... Так... В городе я тоже видел одного, который не ест мяса. Это теперь такая вера пошла. Что ж? Это хорошо. Не все же резать и стрелять, знаете ли, надо когда-нибудь и угомониться, дать покой и тварям. Грех убивать, грех, – что и говорить. Иной раз подстрелишь зайца, ранишь его в ногу, а он кричит, словно ребенок. Значит, больно!
“Of course it hurts. Animals suffer just as people do.”
– Конечно, больно. Животные так же страдают, как и люди.
“That’s true,” Zhmukhin agreed. “I understand all that very well,” he went on, thinking, “only, I confess, there’s one thing I can’t understand: suppose, let’s say, you know, that everyone stopped eating meat – where would the domestic animals go then, the hens and geese, for instance?”
– Это верно, – согласился Жмухин. – Я все это понимаю очень хорошо, – продолжал он, думая, – только вот, признаться, одного не могу понять: если, положим, знаете ли, все люди перестанут есть мясо, то куда денутся тогда домашние животные, например, куры и гуси?
“The hens and geese will live free, like wild birds.”
– Куры и гуси будут жить на воле, как дикие.
“Now I understand. Indeed, the crows and jackdaws live and manage without us. Yes... And the hens, and the geese, and the little hares, and the sheep, they’ll all live free, rejoicing, you know, and glorifying God, and they won’t be afraid of us. Peace and quiet will come. Only, you know, there’s one thing I still can’t understand,” Zhmukhin went on, glancing at the ham. “What’s to be done about the pigs? Where do they go?”
– Теперь понимаю. В самом деле, живут вороны и галки и обходятся же без нас. Да... И куры, и гуси, и зайчики, и овечки, все будут жить на воле, радоваться, знаете ли, и бога прославлять, и не будут они нас бояться. Настанет мир и тишина. Только вот, знаете ли, одного не могу понять, – продолжал Жмухин, взглянув на ветчину. – Со свиньями как быть? Куда их?
“They too, the same as all the rest – that is, they’ll be free too.”
– И они так же, как все, то есть и они на воле.
“So. Yes. But allow me – if they’re not slaughtered, they’ll multiply, you know, and then you can say goodbye to your meadows and your kitchen gardens. A pig, if you turn it loose and don’t keep an eye on it, will ruin everything you have in a single day. A pig’s a pig, and it wasn’t for nothing they called it a pig...”
– Так. Да. Но позвольте, ведь если их не резать, то они размножатся, знаете ли, тогда прощайся с лугами и с огородами. Ведь свинья, ежели пустить ее на волю и не присмотреть за ней, все вам попортит в один день. Свинья и есть свинья, и недаром ее свиньей прозвали...
They finished supper. Zhmukhin got up from the table and walked about the room for a long while, talking and talking... He loved to talk about something important and serious, and loved to think things over; and, too, he wanted, in his old age, to settle on something, to find peace, so that dying would not seem so terrible. He wanted meekness, quiet of soul, and the sort of confidence in himself that this guest had, who sat there having eaten his fill of cucumbers and bread and thought himself the more perfect for it; he sat on the chest, healthy, plump, silent, and patiently bored, and in the dusk, glancing at him from the entryway, one might have taken him for a great boulder that nothing could move from its place. A man has some anchor in life – and he is content.
Поужинали. Жмухин встал из-за стола и долго ходил по комнате и все говорил, говорил... Он любил поговорить о чем-нибудь важном и серьезном и любил подумать; да и хотелось на старости лет остановиться на чем-нибудь, успокоиться, чтобы не так страшно было умирать. Хотелось кротости, душевной тишины и уверенности в себе, как у этого гостя, который вот наелся огурцов и хлеба и думает, что от этого стал совершеннее; сидит он на сундуке, здоровый, пухлый, молчит и терпеливо скучает, и в сумерках, когда взглянешь на него из сеней, похож на большой булыжник, который не сдвинешь с места. Имеет человек в жизни зацепку – и хорошо ему.
Zhmukhin went out through the entryway onto the porch, and afterward one could hear him sighing and saying to himself, brooding: “Yes... so.” It was already growing dark, and here and there stars were coming out in the sky. In the rooms the lamps had not yet been lit. Someone came into the parlor noiselessly, like a shadow, and stopped by the door. It was Lyubov Osipovna, Zhmukhin’s wife.
Жмухин через сени вышел на крыльцо, и потом слышно было, как он вздыхал и в раздумье говорил самому себе: "Да... так". Уже темнело, и на небе показывались там и сям звезды. В комнатах еще не зажигали огня. Кто-то бесшумно, как тень, вошел в залу и остановился около двери. Это была Любовь Осиповна, жена Жмухина.
“Are you from town?” she asked timidly, not looking at the guest.
– Вы из города? – спросила она робко, не глядя на гостя.
“Yes, I live in town.”
– Да, я живу в городе.
“Perhaps you’re a learned man, sir – would you teach us something, be so kind. We ought to file a petition.”
– Может, вы по ученой части, господин, поучите нас, будьте такие добрые. Нам надо бы прошение подать.
“Where?” asked the guest.
– Куда? – спросил гость.
“We have two sons, good sir, and it’s long past time to send them for their schooling, but no one ever visits us, and there’s no one to ask advice of. And I myself know nothing. Because if they’re not taught, they’ll be taken into service as common Cossacks. It isn’t right, sir! Unlettered, worse than peasants, and Ivan Abramych himself can’t abide them, won’t let them into the rooms. And is it their fault? If only the younger one could be sent to school, truly, but it’s such a pity as it is!” she said, drawing the words out, and her voice trembled; and it seemed incredible that so small and young a woman already had grown children. “Ah, such a pity!”
– У нас два сына, господин хороший, и давно пора отдавать их в ученье, а у нас никто не бывает и не с кем посоветоваться. А сама я ничего не знаю. Потому, если не учить, то их возьмут на службу простыми казаками. Не хорошо, господин! Неграмотные, хуже мужиков, и сами же Иван Абрамыч брезгают, не пускают их в комнаты. А разве они виноваты? Хоть бы младшенького отдать в ученье, право, а то так жалко! – сказала она протяжно, и голос у нее дрогнул; и казалось невероятным, что у такой маленькой и молодой женщины есть уже взрослые дети. – Ах, так жалко!
“You understand nothing, mother, and it’s none of your business,” said Zhmukhin, appearing in the doorway. “Don’t pester the guest with your wild talk. Off with you, mother!”
– Ничего ты, мать, не понимаешь, и не твое это дело, – сказал Жмухин, показываясь в дверях. – Не приставай к гостю со своими разговорами дикими. Уходи, мать!
Lyubov Osipovna went out, and in the entryway repeated once more, in a thin little voice:
Любовь Осиповна вышла и в сенях повторила еще раз тонким голоском:
“Ah, such a pity!”
– Ах, так жалко!
A bed was made up for the guest on the sofa in the parlor, and so that it should not be dark for him, a little icon-lamp was lit. Zhmukhin lay down in his own bedroom. And lying there, he thought about his soul, about old age, about the recent stroke that had frightened him so and brought death so vividly to mind. He loved to philosophize when left alone with himself, in the quiet, and then it seemed to him that he was a very serious, profound man, and that in this world only important questions occupied him. And now he kept thinking, and he wanted to settle on some one thought, unlike the others, weighty, that might serve as a guide for living, and he wanted to devise for himself some rules, so as to make his own life as serious and profound as he himself was. It would be a fine thing, he thought, for him, an old man, to give up meat entirely, and all sorts of excess. The time when people would stop killing one another and the animals would come sooner or later, it could not be otherwise, and he pictured that time to himself and saw himself clearly, living at peace with all the animals, and then all at once he remembered the pigs again, and everything in his head grew tangled.
Гостю постлали в зале на диване и, чтобы ему не было темно, зажгли лампадку. Жмухин лег у себя в спальне. И, лежа, он думал о своей душе, о старости, о недавнем ударе, который так напугал и живо напомнил о смерти. Он любил пофилософствовать, оставаясь с самим собой, в тишине, и тогда ему казалось, что он очень серьезный, глубокий человек и что на этом свете его занимают одни только важные вопросы. И теперь он все думал, и ему хотелось остановиться на какой-нибудь одной мысли, непохожей на другие, значительной, которая была бы руководством в жизни, и хотелось придумать для себя какие-нибудь правила, чтобы и жизнь свою сделать такою же серьезной и глубокой, как он сам. Вот хорошо бы и ему, старику, совсем отказаться от мяса, от разных излишеств. Время, когда люди не будут убивать друг друга и животных, рано или поздно настанет, иначе и быть не может, и он воображал себе это время и ясно представлял самого себя, живущего в мире со всеми животными, и вдруг опять вспомнил про свиней, и у него в голове все перепуталось.
“Quite a business, Lord have mercy,” he muttered, sighing heavily. “Are you asleep?” he asked.
– История, господи помилуй, – пробормотал он, тяжело вздыхая. – Вы спите? – спросил он.
“No.”
– Нет.
Zhmukhin got up from bed and stood in the doorway, on the threshold, in his nightshirt alone, showing the guest his legs, sinewy and dry as sticks.
Жмухин встал с постели и остановился в дверях на пороге, в одной сорочке, показывая гостю свои ноги, жилистые и сухие, как палки.
“Now then, you know,” he began, “all sorts of telegraphs have come in, and telephones, and all manner of other wonders, in a word, but people haven’t grown any better. They say that in our time, thirty or forty years back, people were coarse, cruel; but is it any different now, really? True enough, in my time people lived without ceremony. I remember, in the Caucasus, when for four whole months we were stationed by one river with nothing to do – I was still a sergeant then – there happened a story, something like a romance. Right on the bank of that river, you know, where our squadron was stationed, there was buried some little princeling whom we ourselves had killed not long before. And at night, you know, his widow, the princess, used to go to the grave and weep. Oh, how she wailed and wailed, how she moaned and moaned, and she brought such melancholy down on us that we simply couldn’t sleep, and that was that. One night we didn’t sleep, another night we didn’t sleep; well, we grew sick of it. And reasoning it out sensibly, one really can’t go without sleep, if you’ll excuse the expression, over the devil knows what. So we took this princess, gave her a flogging – and she stopped coming. There you have it. Now, of course, it’s not the same sort of people any more, and they don’t flog anyone, and they live more cleanly, and there’s more learning about – but the soul, you know, is just the same, no change at all. Now here, if you please, there’s a landowner lives near us. He has mines, you know. Tramps work for him, people without papers, all sorts of vagrants who’ve nowhere else to go. On Saturdays he’s supposed to settle up with the workmen, but he doesn’t want to pay – grudges the money, you know. So he found himself just the foreman for it, a tramp himself too, though he goes about in a hat. ‘You,’ he tells him, ‘don’t pay them a thing, not a kopeck; they’ll beat you, and let them,’ he says, ‘beat you, and you bear it, and for that I’ll pay you ten roubles every Saturday.’ So, come Saturday evening, all in order as usual, the workmen come for their pay; the foreman tells them: ‘There’s nothing for you!’ Well, one word leads to another, cursing starts, a scuffle... They beat him, they beat him, with fists and feet – you know, the men are half savage with hunger – they beat him senseless, and then they scatter off wherever. The master has the foreman doused with water, then shoves ten roubles in his teeth, and the man takes it, and glad of it too, because, in fact, he’d have taken the job for three roubles, even with a noose thrown in. Yes... And on Monday a new lot of workmen arrives: they arrive, and there’s nowhere else for them to go... And Saturday it’s the same story all over again...”
– Вот теперь, знаете ли, – начал он, – пошли разные телеграфы, телефоны и разные там чудеса, одним словом, но люди не стали лучше. Говорят, что в наше время, лет 30 – 40 назад, люди были грубые, жестокие; но теперь разве не то же самое? Действительно, в мое время жили без церемоний. Помню, на Кавказе, когда мы целых четыре месяца стояли на одной речке без всякого дела, – я тогда еще урядником был, – произошла история, вроде как бы роман. Как раз на берегу той речки, знаете ли, где стояла наша сотня, был похоронен один князек, которого мы же убили незадолго. И по ночам, знаете ли, ходила вдова-княгиня на могилку и плакала. Уж она голосит-голосит, уж она стонет-стонет, и такую на нас тоску нагоняла, что не спим да и все. Одну ночь не спим, другую не спим; ну, надоело. И, рассуждая по здравому смыслу, нельзя же в самом деле не спать черт знает из-за чего, извините за выражение. Взяли мы эту княгиню, высекли ее – и перестала ходить. Вот вам. Теперь, конечно, уж не та категория людей, и не секут, и живут чище, и наук стало больше, но, знаете ли, душа все та же, никакой перемены. Вот, изволите ли видеть, живет здесь у нас помещик один. У него шахты, знаете ли. Работают у него беспаспортные, разные бродяги, которым деваться некуда. По субботам надо расчет давать рабочим, а платить-то не хочется, знаете ли, денег жалко. Вот он и нашел себе такого приказчика, тоже из бродяг, хотя и в шляпе ходит. "Ты, говорит, им ничего не плати, ни копейки; они тебя будут бить и пускай, говорит, бьют, а ты терпи, я за это каждую субботу буду тебе по десяти рублей платить". Вот вечером в субботу, порядком, как водится, рабочие приходят за расчетом; приказчик им: "Нету!" Ну, слово за слово, начинается брань, потасовка... Бьют, бьют его, и руками и ногами, – знаете ли, народ озверелый с голоду-то, – бьют до бесчувствия, а потом и уходят кто куда. Хозяин велит отливать приказчика водой, потом ему десять рублей в зубы, а тот и берет, да еще рад, потому, в сущности, не то, что за десять, он и за трешницу согласится хоть в петлю. Да... А в понедельник приходит новая партия рабочих: приходит, деваться некуда... В субботу опять та же история...
The guest turned onto his other side, his face to the back of the sofa, and muttered something.
Гость повернулся на другой бок, лицом к спинке дивана, и пробормотал что-то.
“And here’s another example,” Zhmukhin went on. “There was an outbreak of anthrax here once, you know; the cattle were dying, I tell you, like flies, and the veterinarians came around, and strict orders were given that dead livestock must be buried far off, deep in the ground, covered over with lime and so forth, you know, on scientific principle. A horse of mine died too. I buried it with every precaution and poured a good ten poods of lime over it. And what do you think? My fine lads, you know, my own dear sons, dug up the horse at night, stripped off its hide, and sold it for three roubles. There you have it. Which means people haven’t grown any better, and a wolf, feed him how you like, still looks to the woods. There you have it. Something to think about, isn’t there? Eh? What do you say?”
– А вот другой пример, – продолжал Жмухин. – Как-то была тут сибирская язва, знаете ли; скотина дохла, я вам скажу, как мухи, и ветеринары тут ездили, и строго было приказано, чтобы палый скот зарывать подальше, глубоко в землю, заливать известкой и прочее, знаете ли, на основании науки. Издохла и у меня лошадь. Я со всякими предосторожностями зарыл ее и одной известки вылил на нее пудов десять. И что ж вы думаете? Мои молодцы, знаете ли, сыночки мои милые, ночью вырыли лошадь, содрали с нее шкуру и продали за три рубля. Вот вам. Значат, люди не стали лучше, и, значит, как волка ни корми, а он все в лес смотрит. Вот вам. Подумать-то есть о чем! А? Как вы полагаете?
On one side, lightning flashed in the windows, in the cracks of the shutters. It was close before the storm, the mosquitoes bit, and Zhmukhin, lying there and turning things over in his mind, groaned, sighed, and said to himself: “Yes... so” – and it was impossible to sleep. Somewhere very, very far off, thunder growled.
На одной стороне в окнах, в щелях ставен, вспыхивала молния. Было душно перед грозой, кусались комары, и Жмухин, лежа у себя и размышляя, охал, стонал и говорил самому себе: "Да... так" – и уснуть было невозможно. Где-то очень-очень далеко ворчал гром.
“Are you asleep?”
– Вы спите?
“No,” the guest answered.
– Нет, – ответил гость.
Zhmukhin got up and, his bare heels thumping, went through the parlor and the entryway into the kitchen – for a drink of water.
Жмухин встал и через залу и сени, стуча своими пятками, прошел в кухню – воды напиться.
“The worst thing in the world, you know, is foolishness,” he said a little later, coming back with a dipper. “My Lyubov Osipovna kneels down and prays to God. She prays every single night, you know, and bangs her forehead on the floor – first, so that the children may be sent to school; she’s afraid the children will go into service as common Cossacks and get thrashed with sabres across the back out there. But to educate them takes money, and where’s it to come from? You can beat your forehead against the floor, but if there’s none, there’s none. Second, she prays because, you know, every woman thinks there’s no one more unhappy in the world than herself. I’m a frank man, and I don’t want to hide anything from you. She’s from a poor family, a priest’s daughter, of the bell-ringer class, so to speak; I married her when she was seventeen, and they gave her to me mostly because there was nothing to eat, poverty, hard times, while I still had, you see, land, a household, well, an officer for all that; it flattered her to marry me, you know. On the very first day after the wedding she cried, and then she went on crying for all of twenty years – her eyes always wet. And she just sits and thinks and thinks. And what does she think about, one wonders? What can a woman think about? Nothing at all. I confess, I don’t count a woman as a human being.”
– Хуже всего на свете, знаете ли, глупость, – говорил он, немного погодя, возвращаясь с ковшом. – Моя Любовь Осиповна стоит на коленках и богу молится. Молится каждую ночь, знаете ли, и поклоны бухает, первое, чтоб детей в ученье отдать; боится, что дети пойдут на службу простыми казаками и их будут там поперек спины шашками лупить. Но чтобы учить, надо деньги, а где их взять? Хоть лбом пол прошиби, а коли нет, так и нет. Второе, молится, потому что, знаете ли, всякая женщина думает, что несчастнее ее нет на свете. Я человек откровенный и скрывать от вас ничего не желаю. Она из бедного семейства, поповна, колокольного звания, так сказать; женился я на ней, когда ей было 17 лет, и ее выдали за меня больше из-за того, что было есть нечего, нужда, злыдни, а у меня все-таки, видите, земля, хозяйство, ну, как-никак, все-таки офицер; лестно ей было за меня идти, знаете ли. В первый день, как поженились, она плакала и потом все двадцать лет плакала – глаза на мокром месте. И все она сидит и думает, думает. А о чем думает, спрашивается? О чем женщина может думать? Ни о чем. Я женщину, признаться, не считаю за человека.
The private legal agent sat up abruptly.
Частный поверенный поднялся порывисто и сел.
“Excuse me, I’ve grown rather stifled,” he said. “I’ll step outside.”
– Извините, мне что-то душно стало, – сказал он. – Я выйду.
Zhmukhin, still talking about women, drew back the bolt in the entryway, and the two of them went out. Just then the full moon was sailing over the yard, and by its light the house and sheds looked whiter than by day; and across the grass, between the black shadows, stretched bright bands of light, also white. To the right the steppe could be seen far off, stars burning quietly above it – everything mysterious, endlessly distant, as though one were looking into a deep abyss; and to the left, above the steppe, heavy storm clouds piled one on another, black as soot; their edges were lit by the moon, and it seemed there were mountains there with white snow on their peaks, dark forests, a sea; lightning flashed, muffled thunder reached them, and it seemed a battle was being fought somewhere in the mountains...
Жмухин, продолжая говорить о женщинах, в сенях вынул засов, и оба вышли наружу. Как раз над двором плыла по небу полная луна, и при лунном свете дом и сараи казались белее, чем днем; и по траве между черными тенями протянулись яркие полосы света, тоже белые. Направо далеко видна степь, над нею тихо горят звезды – и все таинственно, бесконечно далеко, точно смотришь в глубокую пропасть; а налево над степью навалились одна на другую тяжелые грозовые тучи, черные, как сажа; края их освещены луной, и кажется, что там горы с белым снегом на вершинах, темные леса, море; вспыхивает молния, доносится тихий гром, и кажется, что в горах идет сражение...
Close by the homestead a little screech-owl cried out monotonously: “sleepy! sleepy!”
Около самой усадьбы маленькая ночная сова кричит монотонно: "сплю! сплю!"
“What time is it now?” asked the guest.
– Который теперь час? – спросил гость.
“Just gone one.”
– Второй в начале.
“How far off dawn still is, though!”
– Как еще далеко до рассвета, однако!
They went back into the house and lay down again. They needed to sleep, and one usually sleeps so well before rain, but the old man wanted important, serious thoughts; he wanted not merely to think but to meditate. And he meditated on how it would be good, in view of death’s approach, for his soul’s sake, to put an end to this idleness that swallowed up day after day, year after year, so imperceptibly and without a trace; to devise for himself some feat, for instance, to set out walking somewhere far, far away, to give up meat, as this young man had done. And once more he pictured to himself that time when animals would no longer be killed, pictured it clearly, distinctly, as though he were himself living through that time; but suddenly everything in his head grew tangled again and everything became unclear.
Вернулись в дом и опять легли. Надо было спать, и обыкновенно перед дождем так славно спится, но старику захотелось важных, серьезных мыслей; хотелось ему не просто думать, а размышлять. И он размышлял о том, что хорошо бы, в виду близкой смерти, ради души, прекратить эту праздность, которая так незаметно и бесследно поглощает дни за днями, годы за годами; придумать бы для себя какой-нибудь подвиг, например, пойти бы пешком куда-нибудь далеко-далеко, отказаться бы от мяса, как этот молодой человек. И он опять воображал себе то время, когда не будут убивать животных, воображал ясно, отчетливо, точно сам переживал это время; но вдруг в голове опять все перепуталось и все стало неясно.
The storm passed by, but the edge of the clouds caught them, and rain began to fall, tapping quietly on the roof. Zhmukhin got up and, groaning with old age, stretching, looked into the parlor. Noticing that the guest was not asleep, he said:
Гроза прошла мимо, но тучи захватили краем, дождь шел и тихо стучал по крыше. Жмухин встал и, охая от старости, потягиваясь, посмотрел в залу. Заметив, что гость не спит, он сказал:
“With us, in the Caucasus, you know, there was a colonel who was a vegetarian too. Ate no meat, never hunted, and wouldn’t let his men catch fish either. Of course, I understand it. Every animal ought to live free, to enjoy its life; only I don’t understand how a pig can be let to go wherever it pleases, unsupervised...”
– У нас на Кавказе, знаете ли, один полковник тоже был вегетарианцем. Не ел мяса, никогда не охотился и не позволял своим людям рыбу ловить. Конечно, я понимаю. Всякое животное должно жить на свободе, пользоваться жизнью; только не понимаю, как может свинья ходить, где ей угодно, без присмотра...
The guest sat up. His pale, rumpled face expressed vexation and weariness; it was plain he was quite worn out, and only meekness and delicacy of soul kept him from putting his vexation into words.
Гость поднялся и сел. Его бледное, помятое лицо выражало досаду и усталость; видно было, что он замучился и только кротость и деликатность души мешали ему высказать на словах свою досаду.
“It’s daybreak already,” he said meekly. “Please have a horse got ready for me.”
– Уже рассвет, – сказал он кротко. – Велите, пожалуйста, дать мне лошадь.
“What’s the hurry? Wait a bit, the rain will pass.”
– Что так? Погодите, дождь пройдет.
“No, I beg you,” the guest said, imploringly, with something like fright. “I must go this very minute.”
– Нет, прошу вас, – проговорил гость умоляюще, с испугом. – Мне необходимо сейчас же.
And he began hurriedly dressing.
И он стал торопливо одеваться.
When the horse was brought round, the sun was already rising. The rain had only just stopped, the clouds were racing quickly by, and there were more and more patches of blue opening in the sky. Down below, in the little puddles, the first rays of sun timidly glimmered. The private legal agent was crossing the entryway with his briefcase, to get into the tarantass, when Zhmukhin’s wife – pale, and seeming paler still than the day before, tear-stained – looked at him fixedly, without blinking, with the naive expression of a little girl, and one could see by her sorrowful face that she envied him his freedom – ah, with what pleasure she herself would have driven away from here! – and that she needed to say something to him, no doubt to ask his advice about the children. And how pitiable she was! Not a wife, not a mistress of the house, not even a servant, but rather a hanger-on, a poor, unwanted relation, a nonentity... Her husband, bustling about, talking without stopping, running ahead every moment, was seeing the guest off, while she pressed timidly and guiltily against the wall, waiting all the while for a suitable moment to speak.
Когда подали лошадь, уже восходило солнце. Дождь только что перестал, облака быстро бежали, голубых просветов становилось все больше и больше на небе. Внизу в лужицах робко отсвечивали первые лучи. Частный поверенный проходил со своим портфелем через сени, чтобы сесть в тарантас, и в это время жена Жмухина, бледная и, казалось, бледнее, чем вчера, заплаканная, смотрела на него внимательно, не мигая, с наивным выражением, как у девочки, и было видно по ее скорбному лицу, что она завидует его свободе, – ах, с каким бы наслаждением она сама уехала отсюда! – и что ей нужно сказать ему что-то, должно быть, спросить совета насчет детей. И какая жалкая! Это не жена, не хозяйка, даже не прислуга, а скорее приживалка, бедная, никому не нужная родственница, ничтожество... Ее муж, суетясь, не переставая разговаривать и все забегая вперед, провожал гостя, а она пугливо и виновато жалась к стене и все ждала удобной минуты, чтобы заговорить.
“You’re most welcome to call again!” the old man kept repeating without cease. “What we have, we’re glad to share, you know!”
– Милости просим в другой раз! – повторял старик без умолку. – Чем богаты, тем и рады, знаете ли!
The guest got into the tarantass hurriedly, evidently with great pleasure, and as though afraid he might yet be detained. The tarantass began to leap and shriek as it had the day before, and the pail tied on behind clattered furiously. The private legal agent glanced back at Zhmukhin with a peculiar expression; it looked as though, like the surveyor once before him, he wanted to call him a Pecheneg, or something of the sort, but his meekness prevailed, he restrained himself, and said nothing. But at the gate he suddenly could bear it no longer, half rose, and shouted out, loudly and angrily:
Гость сел в тарантас торопливо, видимо, с большим удовольствием и точно боясь, что вот-вот его задержат. Тарантас по-вчерашнему запрыгал, завизжал, застучало неистово ведро, привязанное к задку. Частный поверенный оглянулся на Жмухина с каким-то особенным выражением; было похоже, что ему, как когда-то землемеру, захотелось обозвать его печенегом или как-нибудь иначе, но кротость пересилила, он удержался и ничего не сказал. Но в воротах вдруг не вытерпел, приподнялся и крикнул громко и сердито:
“You’ve worn me out!”
– Вы мне надоели!
And he vanished beyond the gate.
И скрылся за воротами.
Near the shed stood Zhmukhin’s sons: the elder held the gun, and the younger had in his hands a gray young cockerel with a bright, handsome comb. The younger tossed the cockerel up with all his strength; it flew up higher than the house and turned over in the air like a pigeon; the elder fired, and the cockerel fell like a stone.
Около сарая стояли сыновья Жмухина: старший держал ружье, у младшего был в руках серый петушок с ярким красивым гребнем. Младший изо всей силы подбросил петушка, тот взлетел выше дома и перевернулся в воздухе, как голубь; старший выстрелил, и петушок упал, как камень.
The old man, embarrassed, not knowing how or with what to explain this strange, unexpected outburst from his guest, walked unhurriedly into the house. And sitting there at the table, he pondered for a long while on the present temper of men’s minds, on the general decline of morals, on the telegraph, on the telephone, on bicycles, on how none of it was needed at all, gradually calmed down, then had a bite to eat unhurriedly, drank five glasses of tea, and lay down to sleep.
Старик, смущенный, не зная, как и чем объяснить этот странный, неожиданный окрик гостя, не спеша, пошел в дом. И сидя тут за столом, он размышлял долго о теперешнем направлении умов, о всеобщей безнравственности, о телеграфе, о телефоне, о велосипедах, о том как все это не нужно, успокоился мало-помалу, потом закусил, не спеша, выпил пять стаканов чаю и лег спать.