The Spouse
Супруга
Headnote
1 "The Spouse" ("Супруга") is a compact, single-night domestic drama first published in 1895 (dated by the corpus’s source staging to the 1894–1897 collected grouping), belonging to the run of clinically precise marriage-and-medicine stories Chekhov wrote in the mid-1890s, in the company of pieces such as "Ariadne" and "The Order of St. Anne." Its central figure, like several other Chekhov protagonists of these years, is a physician – a man trained to read evidence and diagnose – who turns that same forensic habit of mind on his own marriage, with mercilessly clarifying and ultimately paralyzing results.
2 Doctor Nikolai Yevgrafych, searching his desk for a mislaid telegram late one night, instead finds one addressed to his mother-in-law for forwarding to his wife, Olga Dmitrievna: a message from Monte Carlo, signed "Michel," in English. Working out its sense word by word with a dictionary, he confirms what a year and a half of accumulated circumstantial evidence – a chance introduction in Petersburg, a photograph inscribed in French, his wife’s sudden nighttime absences and requests for a foreign passport, her sudden enthusiasm for a Riviera cure instead of the Crimea his doctors had actually prescribed – had already told him: his wife is having an affair with a much younger man, Ris (Mikhail Ivanych). Working himself first into a fury of wounded pride and then, by dawn, into an exhausted, self-blaming resignation, he resolves to release her outright: no scenes, a confession that she is free to go to her lover, even an offer to take the blame for a divorce himself. When Olga Dmitrievna finally comes home – tearful over an unrelated fifteen roubles lost by a student escort, not over anything that matters to him – he makes his offer. She confirms the affair without much resistance, but, to his bewilderment, refuses the one thing he is actually offering: divorce. Her reasons are entirely practical and self-interested (she will not surrender her social position; she does not expect the affair to outlast her looks or Ris’s patience); she means to keep both the marriage and the lover, and simply wants the passport that lets her travel to him. The story ends, deflatingly, on the morning after his outburst of "I’ll throw you out": the maid arriving not with any resolution but with Olga Dmitrievna’s request for the twenty-five roubles he had promised her the night before, to make good her supposedly lost fifteen.
3 Structurally the story is built almost entirely from the husband’s point of view and his recurring, involuntary refrain – "the little foot" ("маленькая ножка"), the one purely physical memory of his wife that survives seven years of marriage, which keeps intruding into his attempts to write anything else (sections 10, 12–13, 48–49) and stands in for everything reduced and diminished in what began, on his side, as love. The photograph described in section 50 – the father-in-law as a "dropsical privy councillor," the mother-in-law compared to a polecat, Olga Dmitrievna herself as "a somewhat larger beast" – gives the marriage’s in-law context in a single grotesque tableau, and the seminary song Nikolai Yevgrafych recalls having sung as a student ("Not to love – is to ruin one’s young life") reads, by the story’s end, as bitterly ironic: it is not the failure to love but the fact of having loved this particular woman that has ruined his years.
4 "супруга" (a somewhat formal, almost legal-register word for "wife" or "spouse," used in the story’s title but not in its own narration, which uses the plainer "жена") is rendered in the title as "The Spouse" to preserve that register rather than flattening it to "The Wife.Кюба" (section 6) is Cubat’s, a fashionable French restaurant on the Bolshaya Morskaya in Petersburg, popular with the capital’s professional and official classes in this period; the name is transliterated rather than translated. "Инженер путей сообщения" (also section 6) – literally an engineer of the Ministry/Institute of Ways of Communication, the body responsible for Imperial Russia’s railways, roads, bridges, and canals – is rendered as "a communications engineer" for readability; see the glossary sidecar for the fuller institutional gloss. "Ротонда" (section 16), a woman’s sleeveless cloak-like outer garment fashionable in this period, is kept as "rotonde," its standard English loanword. Nikolai Yevgrafych’s self-description as a "бурсак" (section 9, repeated section 51) – a seminary or theological-school student, with connotations (from Pomyalovsky’s "Очерки бурсы" and general usage) of a rough, plebeian, none-too-polished upbringing distinct from gentry education – is rendered as "bred in a seminary" with the plainness/bluntness the word implies carried by the surrounding adjectives ("plain, blunt man") rather than by a single loanword, since English has no equivalent term with the same social connotation. The English-language telegram Nikolai Yevgrafych translates himself (section 9) is given in the source only as his own halting, dictionary-built Russian rendering of the English, not as the original English text; this translation follows the source and gives only his Russian paraphrase, now rendered into English in turn – a translation of a translation, deliberately preserved as such since the doctor’s imperfect, word-by-word decoding (and what it does to him) is part of the story.
“I’ve asked you not to tidy my desk,” Nikolai Yevgrafych was saying. “After you’ve been at it one can never find anything. Where’s the telegram? Where did you throw it? Kindly go and look for it. It’s from Kazan, dated yesterday.”
– Я просил вас не убирать у меня на столе, – говорил Николай Евграфыч. – После ваших уборок никогда ничего не найдешь. Где телеграмма? Куда вы ее бросили? Извольте искать. Она из Казани, помечена вчерашним числом.
The maid, pale, very thin, with an indifferent face, found several telegrams in the basket under the desk and handed them to the doctor without a word; but they were all local telegrams, from patients. Then they searched the drawing room, and Olga Dmitrievna’s room.
Горничная, бледная, очень тонкая, с равнодушным лицом, нашла в корзине под столом несколько телеграмм и молча подала их доктору; но всё это были городские телеграммы, от пациентов. Потом искали в гостиной и в комнате Ольги Дмитриевны.
It was already past midnight. Nikolai Yevgrafych knew that his wife would not be home soon – not before five o’clock, at the earliest. He did not trust her, and when she was long in returning he could not sleep; he languished, and at the same time despised his wife, and her bed, and her mirror, and her bonbon boxes, and those lilies of the valley and hyacinths that someone sent her every day and that filled the whole house with the sickly-sweet smell of a flower shop. On such nights he grew petty, capricious, fault-finding, and now it seemed to him that he had urgent need of the telegram received yesterday from his brother, though that telegram had contained nothing but a greeting for the holiday.
Был уже первый час ночи. Николай Евграфыч знал, что жена вернется домой не скоро, по крайней мере часов в пять. Он не верил ей и, когда она долго не возвращалась, не спал, томился, и в то же время презирал и жену, и ее постель, и зеркало, и ее бонбоньерки, и эти ландыши и гиацинты, которые кто-то каждый день присылал ей и которые распространяли по всему дому приторный запах цветочной лавки. В такие ночи он становился мелочен, капризен, придирчив, и теперь ему казалось, что ему очень нужна телеграмма, полученная вчера от брата, хотя эта телеграмма не содержала в себе ничего, кроме поздравления с праздником.
In his wife’s room, on the table, under a box of writing paper, he found some telegram and glanced at it in passing. It was addressed to his mother-in-law, to be forwarded to Olga Dmitrievna, from Monte Carlo, signed: Michel... Of the text the doctor did not understand a single word, since it was in some foreign language, apparently English.
В комнате жены на столе, под коробкой с почтовой бумагой, он нашел какую-то телеграмму и взглянул на нее мельком. Она была адресована на имя тещи, для передачи Ольге Дмитриевне, из Монте-Карло, подпись: Michel... Из текста доктор не понял ни одного слова, так как это был какой-то иностранный, по-видимому, английский язык.
“Who is this Michel? Why from Monte Carlo? Why addressed to my mother-in-law?”
– Кто этот Мишель? Почему из Монте-Карло? Почему на имя тещи?
In the course of seven years of married life he had grown used to suspecting, guessing, sorting through evidence, and it had occurred to him more than once that, thanks to this domestic practice, he might by now have made an excellent detective. Going into his study and beginning to turn it over in his mind, he at once recalled how, about a year and a half before, he had been in Petersburg with his wife and had lunched at Cubat’s with a school friend of his, a communications engineer, and how this engineer had introduced to him and his wife a young man of about twenty-two or twenty-three, called Mikhail Ivanych; the surname was short, a bit odd: Ris. Two months later the doctor had seen, in his wife’s album, a photograph of this young man with an inscription in French: “in memory of the present, and in hope of the future”; after that he had run into the young man himself once or twice at his mother-in-law’s... And it was just at that time that his wife had begun to be frequently away from home, returning at four and five in the morning, and kept begging him for a foreign passport, which he refused her, and for days on end there was such warfare in their house that it made him ashamed before the servants.
За время семилетней супружеской жизни он привык подозревать, угадывать, разбираться в уликах, и ему не раз приходило в голову, что благодаря этой домашней практике из него мог бы выйти теперь отличный сыщик. Придя в кабинет и начавши соображать, он тотчас же вспомнил, как года полтора назад он был с женой в Петербурге и завтракал у Кюба с одним своим школьным товарищем, инженером путей сообщения, и как этот инженер представил ему и его жене молодого человека лет 22 – 23, которого звали Михаилом Иванычем; фамилия была короткая, немножко странная: Рис. Спустя два месяца доктор видел в альбоме жены фотографию этого молодого человека с надписью по-французски: "на память о настоящем и в надежде на будущее"; потом он раза два встречал его самого у своей тещи... И как раз это было то время, когда жена стала часто отлучаться и возвращалась домой в четыре и пять часов утра, и всё просила у него заграничного паспорта, а он отказывал ей, и у них в доме по целым дням происходила такая война, что от прислуги было совестно.
Six months before, his fellow physicians had decided that he was in the early stages of consumption, and had advised him to drop everything and go to the Crimea. Learning of this, Olga Dmitrievna had made a show of being very frightened; she had grown affectionate with her husband and kept insisting that the Crimea was cold and dull, and that it would be better to go to Nice, and that she would come along and there she would look after him, take care of him, give him rest and comfort...
Полгода назад товарищи-врачи решили, что у него начинается чахотка, и посоветовали ему бросить всё и уехать в Крым. Узнавши об этом, Ольга Дмитриевна сделала вид, что это ее очень испугало; она стала ласкаться к мужу и всё уверяла, что в Крыму холодно и скучно, а лучше бы в Ниццу, и что она поедет вместе и будет там ухаживать за ним, беречь его, покоить...
And now he understood why his wife wanted so particularly to go to Nice: her Michel lived in Monte Carlo.
И теперь он понимал, почему жене так хочется именно в Ниццу: ее Michel живет в Монте-Карло.
He took an English-Russian dictionary, and, translating word by word and guessing at their meaning, little by little put together this sentence: “I drink to the health of my dear beloved, I kiss the little foot a thousand times. Impatiently awaiting your arrival.” He pictured to himself what a ridiculous, pitiful figure he would have cut had he agreed to go with his wife to Nice, all but wept from the sense of injury, and in great agitation began pacing through all the rooms. His pride rose up in him, his plebeian squeamishness. Clenching his fists and wincing with disgust, he asked himself how it was that he – the son of a village priest, bred in a seminary, a plain, blunt man, a surgeon by profession – how it was that he could have given himself into slavery, could so shamefully have submitted himself to this feeble, worthless, venal, base creature?
Он взял английско-русский словарь и, переводя слова и угадывая их значение, мало-помалу составил такую фразу: "Пью здоровье моей дорогой возлюбленной, тысячу раз целую маленькую ножку. Нетерпеливо жду приезда". Он представил себе, какую бы смешную, жалкую роль он играл, если бы согласился поехать с женой в Ниццу, едва не заплакал от чувства обиды и в сильном волнении стал ходить по всем комнатам. В нем возмутилась его гордость, его плебейская брезгливость. Сжимая кулаки и морщась от отвращения, он спрашивал себя, как это он, сын деревенского попа, бурсак по воспитанию, прямой, грубый человек, по профессии хирург – как это он мог отдаться в рабство, так позорно подчинить себя этому слабому, ничтожному, продажному, низкому созданию?
“The little foot!” he muttered, crumpling the telegram. “The little foot!”
– Маленькая ножка! – бормотал он, комкая телеграмму. – Маленькая ножка!
Of the time when he had fallen in love and proposed, and then had lived seven years, there remained only the memory of long, fragrant hair, a mass of soft lace, and a little foot, one that really was very small and pretty; and even now it seemed that his hands and face still kept, from those former embraces, a sensation of silk and lace – and nothing more. Nothing more, unless one counted the hysterics, the shrieking, the reproaches, the threats, and the lies – brazen, treacherous lies... He remembered how, at his father’s house in the country, a bird would sometimes fly by accident from the yard into the house and begin dashing itself furiously against the windowpanes and knocking things over; just so this woman, out of a milieu utterly alien to him, had flown into his life and wrought real havoc in it. The best years of his life had gone by as though in hell, his hopes of happiness lay shattered and mocked, his health was gone, his rooms were furnished in the vulgar taste of a kept woman, and out of the ten thousand he earned every year he could never manage to send his mother, a village priest’s wife, so much as ten roubles, and he was already fifteen thousand in debt on promissory notes. It seemed that if a gang of robbers had lodged in his flat, his life would not have been so hopelessly, irreparably wrecked as it had been by this woman.
От того времени, когда он влюбился и сделал предложение и потом жил семь лет, осталось воспоминание только о длинных душистых волосах, массе мягких кружев и о маленькой ножке, в самом деле очень маленькой и красивой; и теперь еще, казалось, от прежних объятий сохранилось на руках и лице ощущение шелка и кружев – и больше ничего. Ничего больше, если не считать истерик, визга, попреков, угроз и лжи, наглой, изменнической лжи... Он помнил, как у отца в деревне, бывало, со двора в дом нечаянно влетала птица и начинала неистово биться о стекла и опрокидывать вещи, так и эта женщина, из совершенно чуждой ему среды, влетела в его жизнь и произвела в ней настоящий разгром. Лучшие годы жизни протекли, как в аду, надежды на счастье разбиты и осмеяны, здоровья нет, в комнатах его пошлая кокоточная обстановка, а из десяти тысяч, которые он зарабатывает ежегодно, он никак не соберется послать своей матери-попадье хотя бы десять рублей и уже должен по векселям тысяч пятнадцать. Казалось, если бы в его квартире жила шайка разбойников, то и тогда бы жизнь его не была так безнадежно, непоправимо разрушена, как при этой женщине.
He began to cough and choke for breath. He ought to have lain down and got warm, but he could not, and kept pacing through the rooms, or sitting down at the table and nervously running his pencil over the paper, writing mechanically:
Он стал кашлять и задыхаться. Надо было бы лечь в постель и согреться, но он не мог, и всё ходил по комнатам или садился за стол и нервно водил карандашом по бумаге, и писал машинально:
“Testing the pen... The little foot”...
"Проба пера... Маленькая ножка"...
By five o’clock he had grown weak, and was blaming no one now but himself; it seemed to him now that if Olga Dmitrievna had married someone else, someone who might have had a good influence on her, then – who knows? – in the end she might perhaps have become a kind, honest woman; whereas he was a poor psychologist, and did not understand a woman’s soul, and besides was dull, coarse...
К пяти часам он ослабел и уже обвинял во всем одного себя, ему казалось теперь, что если бы Ольга Дмитриевна вышла за другого, который мог бы иметь на нее доброе влияние, то – кто знает? – в конце концов, быть может, она стала бы доброй, честной женщиной; он же плохой психолог и не знает женской души, к тому же неинтересен, груб...
“I have not much longer to live,” he thought, “I am a corpse, and I ought not to stand in the way of the living. It would really be strange and foolish now to go on insisting on my rights. I’ll have it out with her; let her go to the man she loves... I’ll give her a divorce, and take the blame on myself...”
"Мне уже осталось немного жить, – думал он, – я труп и не должен мешать живым. Теперь, в сущности, было бы странно и глупо отстаивать какие-то свои права. Я объяснюсь с ней; пусть она уходит к любимому человеку... Дам ей развод, приму вину на себя..."
Olga Dmitrievna arrived at last, and, just as she was, in her white rotonde, her hat, and her galoshes, came into the study and dropped into an armchair.
Ольга Дмитриевна приехала наконец и, как была, в белой ротонде, шапке и в калошах, вошла в кабинет и упала в кресло.
“The horrid, fat boy,” she said, breathing hard, and gave a sob. “It’s even dishonest, it’s vile.” She stamped her foot. “I can’t bear it, I can’t, I can’t!”
– Противный, толстый мальчишка, – сказала она, тяжело дыша, и всхлипнула. – Это даже нечестно, это гадко. – Она топнула ногой. – Я не могу, не могу, не могу!
“What is it?” asked Nikolai Yevgrafych, going up to her.
– Что такое? – спросил Николай Евграфыч, подходя к ней.
“The student Azarbekov was just seeing me home, and he lost my purse, and there were fifteen roubles in it. I’d taken it from Mama.”
– Меня провожал сейчас студент Азарбеков и потерял мою сумку, а в сумке пятнадцать рублей. Я у мамы взяла.
She was crying in the most earnest way, like a little girl, and not only her handkerchief but even her gloves were wet with tears.
Она плакала самым серьезным образом, как девочка, и не только платок, но даже перчатки у нее были мокры от слез.
“Well, what’s to be done!” sighed the doctor. “He lost it, so he lost it – never mind, let it go. Calm yourself, I need to talk to you.”
– Что ж делать! – вздохнул доктор. – Потерял, так и потерял, ну и бог с ним. Успокойся, мне нужно поговорить с тобой.
“I’m not a millionairess, to be so careless with money. He says he’ll pay it back, but I don’t believe him, he’s poor...”
– Я не миллионерша, чтобы так манкировать деньгами. Он говорит, что отдаст, но я не верю, он бедный...
Her husband asked her to calm down and hear him out, but she went on talking about the student and her lost fifteen roubles.
Муж просил ее успокоиться и выслушать его, а она говорила всё о студенте и о своих потерянных пятнадцати рублях.
“Ah, I’ll give you twenty-five tomorrow, only be quiet, please!” he said with irritation.
– Ах, я дам тебе завтра двадцать пять, только замолчи, пожалуйста! – сказал он с раздражением.
“I need to change!” she wept. “I can’t possibly talk seriously in my fur coat! How strange of you!”
– Мне надо переодеться! – заплакала она. – Не могу же я серьезно говорить, если я в шубе! Как странно!
He took off her fur coat and galoshes, and caught, as he did, the smell of the white wine she liked to wash down oysters with (for all her airy delicacy, she ate a great deal and drank a great deal). She went off to her room, and a little later came back changed, powdered, her eyes still swollen with tears; she sat down and disappeared entirely into her light, lace-trimmed dressing gown, and in that mass of pink billows her husband could make out only her loose hair and her little foot in its slipper.
Он снял с нее шубу и калоши и в это время ощутил запах белого вина, того самого, которым она любила запивать устриц (несмотря на свою воздушность, она очень много ела и много пила). Она пошла к себе и немного погодя вернулась переодетая, напудренная, с заплаканными глазами, села и вся ушла в свой легкий с кружевами капот, и в массе розовых волн муж различал только ее распущенные волосы и маленькую ножку в туфле.
“What is it you want to talk about?” she asked, rocking in her chair.
– Ты о чем хочешь говорить? – спросила она, покачиваясь в кресле.
“I happened to see this...” said the doctor, and handed her the telegram.
– Я нечаянно увидел вот это... – сказал доктор и подал ей телеграмму.
She read it and shrugged.
Она прочла и пожала плечами.
“Well, what of it?” she said, rocking harder. “It’s just an ordinary New Year’s greeting and nothing more. There’s no secret in it.”
– Что ж? – сказала она, раскачиваясь сильнее. – Это обыкновенное поздравление с Новым годом и больше ничего. Тут нет секретов.
“You’re counting on my not knowing English. True, I don’t – but I have a dictionary. This is a telegram from Ris; he drinks to the health of his beloved and kisses you a thousand times. But let’s drop that, let’s drop it...” the doctor went on hurriedly. “I have no wish at all to reproach you, or to make a scene. There have been scenes and reproaches enough already, it’s time to have done with them... Here is what I want to tell you: you are free, and may live as you like.”
– Ты рассчитываешь на то, что я не знаю английского языка. Да, я не знаю, но у меня есть словарь. Это телеграмма от Риса, он пьет здоровье своей возлюбленной и тысячу раз целует тебя. Но оставим, оставим это... – продолжал доктор торопливо. – Я вовсе не хочу упрекать тебя или делать сцену. Довольно уже было и сцен, и попреков, пора кончить... Вот что я тебе хочу сказать: ты свободна и можешь жить, как хочешь.
There was a silence. She began to weep quietly.
Помолчали. Она стала тихо плакать.
“I release you from the need to pretend and to lie,” Nikolai Yevgrafych went on. “If you love this young man, then love him; if you want to go abroad to him, go. You are young, healthy, and I am a cripple already, with not long to live. In a word... you understand me.”
– Я освобождаю тебя от необходимости притворяться и лгать, – продолжал Николай Евграфыч. – Если любишь этого молодого человека, то люби; если хочешь ехать к нему за границу, поезжай. Ты молода, здорова, а я уже калека, жить мне осталось недолго. Одним словом... ты меня понимаешь.
He was agitated and could not go on. Olga Dmitrievna, weeping, and in the voice one uses when pitying oneself, confessed that she loved Ris and had gone driving with him out of town, had been to see him in his hotel room, and that in truth she very much wanted now to go abroad.
Он был взволнован и не мог продолжать. Ольга Дмитриевна, плача и голосом, каким говорят, когда жалеют себя, созналась, что она любит Риса и ездила с ним кататься за город, бывала у него в номере, и в самом деле ей очень хочется теперь поехать за границу.
“You see, I’m hiding nothing,” she said with a sigh. “My whole soul is open before you. And I beg you again, be generous, give me the passport!”
– Видишь, я ничего не скрываю, – сказала она со вздохом. – Вся душа моя нараспашку. И я опять умоляю тебя, будь великодушен, дай мне паспорт!
“I repeat: you are free.”
– Повторяю: ты свободна.
She moved to another seat, nearer to him, so as to study the expression of his face. She did not believe him, and now wanted to make out his secret thoughts. She never believed anyone, and however noble intentions might be, she always suspected in them petty or base motives and selfish aims. And as she peered searchingly into his face, it seemed to him that in her eyes, as in a cat’s, a green spark flashed.
Она пересела на другое место, поближе к нему, чтобы взглянуть на выражение его лица. Она не верила ему и хотела теперь понять его тайные мысли. Она никогда никому не верила, и как бы благородны ни были намерения, она всегда подозревала в них мелкие или низменные побуждения и эгоистические цели. И когда она пытливо засматривала ему в лицо, ему показалось, что у нее в глазах, как у кошки, блеснул зеленый огонек.
“When shall I get the passport, then?” she asked quietly.
– Когда же я получу паспорт? – спросила она тихо.
He suddenly wanted to say “never,” but he checked himself, and said:
Ему вдруг захотелось сказать "никогда", но он сдержал себя и сказал:
“Whenever you like.”
– Когда хочешь.
“I’ll only go for a month.”
– Я поеду только на месяц.
“You will go to Ris for good. I will give you a divorce, take the blame on myself, and Ris will be able to marry you.”
– Ты поедешь к Рису навсегда. Я дам тебе развод, приму вину на себя, и Рису можно будет жениться на тебе.
“But I don’t want a divorce at all!” Olga Dmitrievna said quickly, putting on a look of astonishment. “I’m not asking you for a divorce! Give me the passport, that’s all.”
– Но я вовсе не хочу развода! – живо сказала Ольга Дмитриевна, делая удивленное лицо. – Я не прошу у тебя развода! Дай мне паспорт, вот и всё.
“But why don’t you want a divorce?” asked the doctor, beginning to grow irritated. “You’re a strange woman. What a strange woman you are! If you’re seriously in love, and he loves you too, then in your position the two of you could think of nothing better than marriage. Can it be that you would still choose adultery over marriage?”
– Но почему же ты не хочешь развода? – спросил доктор, начиная раздражаться. – Ты странная женщина. Какая ты странная! Если ты серьезно увлеклась и он тоже любит тебя, то в вашем положении вы оба ничего не придумаете лучше брака. И неужели ты еще станешь выбирать между браком и адюльтером?
“I understand you,” she said, moving away from him, and her face took on a spiteful, vindictive expression. “I understand you perfectly. You’re tired of me, and you simply want to be rid of me, to force this divorce on me. Thank you very much, I’m not such a fool as you think. I won’t accept a divorce, and I won’t leave you, I won’t, I won’t, I won’t! In the first place, I have no wish to lose my social position,” she went on rapidly, as though afraid of being interrupted, “in the second place, I’m already twenty-seven, and Ris is twenty-three; in a year I’ll bore him and he’ll throw me over. And in the third place, if you want to know, I can’t vouch that this infatuation of mine will last very long... So there! I’m not leaving you.”
– Я понимаю вас, – сказала она, отходя от него, и лицо ее приняло злое, мстительное выражение. – Я отлично понимаю вас. Я надоела вам, и вы просто хотите избавиться от меня, навязать этот развод. Благодарю вас, я не такая дура, как вы думаете. Развода я не приму и от вас не уйду, не уйду, не уйду! Во-первых, я не желаю терять общественного положения, – продолжала она быстро, как бы боясь, что ей помешают говорить, – во-вторых, мне уже 27 лет, а Рису 23; через год я ему надоем и он меня бросит. И в-третьих, если хотите знать, я не ручаюсь, что это мое увлечение может продолжаться долго... Вот вам! Не уйду я от вас.
“Then I’ll drive you out of the house!” cried Nikolai Yevgrafych, stamping his feet. “I’ll throw you out, you base, vile woman!”
– Так я тебя выгоню из дому! – крикнул Николай Евграфыч и затопал ногами. – Выгоню вон, низкая, гнусная женщина!
“We shall see about that!” she said, and went out.
– Увидим-с! – сказала она и вышла.
It had long since grown light outside, and the doctor still sat at the table, running his pencil over the paper, writing mechanically:
Уже давно рассвело на дворе, а доктор всё сидел у стола, водил карандашом по бумаге и писал машинально:
“Dear Sir... The little foot...”
"Милостивый государь... Маленькая ножка..."
Or else he would walk about and stop in the drawing room before a photograph taken seven years before, soon after the wedding, and gaze at it a long while. It was a family group: his father-in-law, his mother-in-law, his wife Olga Dmitrievna when she was twenty, and himself, in the character of the young, happy husband. The father-in-law, clean-shaven, plump, a dropsical privy councillor, sly and greedy for money; the mother-in-law, a stout lady with small, predatory features, like a polecat’s, madly in love with her daughter and abetting her in everything; if the daughter had strangled a man, the mother would not have said a word to her, and would only have shielded her with the hem of her skirt. Olga Dmitrievna, too, had small, predatory features, but more expressive and bolder than her mother’s; this was no polecat, but a somewhat larger beast! And Nikolai Yevgrafych himself, in this photograph, looks such a simple soul, such a good fellow, such an open, easy-going sort; a good-natured seminarian’s smile spreads over his face, and he believes, in his naivety, that this pack of predators, into whose midst fate had chanced to shove him, would give him poetry, and happiness, and everything he had dreamed of back when, still a student, he used to sing the song: “Not to love – is to ruin one’s young life”...
Или же он ходил и останавливался в гостиной перед фотографией, снятой семь лет назад, вскоре после свадьбы, и долго смотрел на нее. Это была семейная группа: тесть, теща, его жена Ольга Дмитриевна, когда ей было двадцать лет, и он сам в качестве молодого, счастливого мужа. Тесть, бритый, пухлый, водяночный тайный советник, хитрый и жадный до денег, теща – полная дама с мелкими и хищными чертами, как у хорька, безумно любящая свою дочь и во всем помогающая ей; если бы дочь душила человека, то мать не сказала бы ей ни слова и только заслонила бы ее своим подолом. У Ольги Дмитриевны тоже мелкие и хищные черты лица, но более выразительные и смелые, чем у матери; это уж не хорек, а зверь покрупнее! А сам Николай Евграфыч глядит на этой фотографии таким простаком, добрым малым, человеком-рубахой; добродушная семинарская улыбка расплылась по его лицу, и он наивно верит, что эта компания хищников, в которую случайно втолкнула его судьба, даст ему и поэзию, и счастье, и всё то, о чем мечтал, когда еще студентом пел песню: "Не любить – погубить значит жизнь молодую"...
And again, in bewilderment, he asked himself how it was that he, the son of a village priest, bred in a seminary, a plain, blunt, straightforward man, could so helplessly have delivered himself into the hands of this worthless, lying, vulgar, petty creature, by nature utterly alien to him.
И опять, с недоумением, спрашивал себя, как это он, сын деревенского попа, по воспитанию – бурсак, простой, грубый и прямой человек, мог так беспомощно отдаться в руки этого ничтожного, лживого, пошлого, мелкого, по натуре совершенно чуждого ему существа.
When, at eleven o’clock, he was putting on his frock coat to drive to the hospital, the maid came into the study.
Когда в одиннадцать часов он надевал сюртук, чтобы ехать в больницу, в кабинет вошла горничная.
“What is it?” he asked.
– Что вам? – спросил он.
“The mistress is up, and asks for the twenty-five roubles you promised her earlier.”
– Барыня встала и просят двадцать пять рублей, что вы давеча обещали.