Stories · 1894

Three Years

Три года

Headnote

1 "Three Years" ("Три года") is one of Chekhov’s longest and most structurally ambitious works of fiction, a full novella tracing the first three years of a mismatched marriage against the fortunes of a Moscow merchant dynasty. Chekhov worked on it intermittently over several years – early drafts and notes reach back to around 1891 – before completing it at the end of 1894; it was first published in Русская мысль (Russian Thought), nos. 1–2, January–February 1895. It belongs to the same late, expansive period as "The Murder" and "The House with the Mezzanine," and shares with them a sustained interest in merchant-class family life, inherited cruelty, and marriages entered into for reasons other than love.

2 Alexei Fyodorovich Laptev, heir with his brother Fyodor to their father’s Moscow textile-notions warehouse fortune, falls suddenly in love with Yulia Sergeyevna, the daughter of a touchy, self-pitying provincial doctor, and proposes to her on her own doorstep after only the slightest acquaintance. She refuses him at once, out of simple lack of attraction rather than dislike, but spends a sleepless night weighing her prospects – a provincial life without suitors, a difficult father she cannot talk to, the pull of Moscow and its theaters and clever people – and the next day accepts, telling herself that to refuse a decent, wealthy, loving man out of mere personal distaste would be a kind of sin. Both of them know, and say to other people if not quite to each other, that this is a marriage without love on her side: Laptev tells a friend in a letter, before the wedding, that he is "buying" and she is "being sold" (section 169), and the phrase turns out to be exactly true. The middle chapters follow the marriage’s first strained year in Moscow – Laptev’s father and brother, and the merchant house’s rituals of flogged clerks and secretive bookkeeping; Laptev’s former lover, the music teacher Polina Rassudina, who confronts the newlyweds with open contempt; Yulia’s slow, humiliated adjustment to a husband she does not love and a household she does not understand – while, in counterpoint, Laptev’s sister Nina Fyodorovna dies slowly of a recurring cancer in the provincial town she and Laptev grew up visiting, estranged from her own philandering, self-regarding husband Panaurov, who barely troubles to conceal his second family across town. Nina’s death (Part VIII) leaves her two young daughters, Sasha and Lida, to be raised by Laptev and Yulia in Moscow. The marriage’s low point comes with the death of Laptev and Yulia’s own infant daughter, Olya, of diphtheria in the second year; grief, rather than drawing the couple together, mostly drives Yulia out to weep at a friend’s house and Laptev into aimless nighttime wandering through restaurants he does not enjoy. A second, quieter plot runs through these same years: Laptev’s brother Fyodor, once gentle and unremarkable, grows steadily stranger – affecting a folksy merchant piety, scheming to have the family petition for hereditary nobility, writing a pious, empty pamphlet on "the Russian soul" – until he breaks down completely at his brother’s dinner table and is diagnosed with a serious mental illness, and their father goes blind in the same stretch of time, leaving Laptev, who hates the family business, effectively in charge of it. By the novella’s final chapters (Parts XIII–XVII), something has quietly inverted: Yulia, now a mother, tells Yartsev that she does not believe love is necessary for a livable life, but has in fact grown genuinely, undramatically attached to her husband – "Habit, I suppose, that’s all. I respect him... He’s very kind, straightforward" (section 488) – and comes out to meet him at the dacha gate glowing with unmistakable, if quiet, affection (section 702 onward). Laptev, meanwhile, finds his own earlier passion for her cooling into something more like long acquaintance, and notices, without quite naming it to himself, his friend Yartsev’s admiring gaze at his now-mature wife. The novella ends not on reconciliation or catastrophe but on flat suspension – Laptev’s repeated, toneless "We shall live and see" (sections 707, 712) – with the two people’s feelings for each other having simply traded places over the three years the title promises, and no resolution offered beyond the fact of continuing.

3 Dating note: this corpus’s metadata for this file dates the story to 1894. The standard Chekhov bibliography, however, gives its first publication as Русская мысль (Russian Thought), nos. 1–2, January–February 1895, with composition completed at the very end of 1894 after several years of intermittent work reaching back to around 1891. As with "The Murder" elsewhere in this corpus, this discrepancy is flagged here rather than silently corrected in works.yaml, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside that file itself; it is noted for whoever next reconciles the corpus’s date fields against the standard bibliography.

4 The section’s content itself was present, complete, and correctly aligned with the corresponding source section throughout (Panaurov’s Turkish-pasha anecdote on the train to Yulia’s home town). On vocabulary: the novella is dense with the specific institutional language of Moscow wholesale trade (the warehouse as a "torture chamber" of flogged boys and secretive bookkeeping, the Church-Slavonic-letter price code of section 209, the mutual-credit-society house speculation of section 164) and with the civil-service Table of Ranks vocabulary both Panaurov and Fyodor reach for as a measure of worth (justice of the peace, permanent member, full state councillor, privy councillor); these are rendered literally rather than domesticated into rough English equivalents, with period context supplied in the glossary sidecar. Religious vocabulary is comparatively lighter than in "The Murder" but still precise: молебен (section 224) as "the service of thanksgiving," a short supplementary blessing service distinct from the full Divine Liturgy; акафисты (section 225) as "akathists," left untranslated as the specific genre name rather than loosely rendered as "hymns"; and the memorial-service intervals of section 531 (the ninth, twentieth, and fortieth days) preserved as the corpus’s translation elsewhere preserves Orthodox death-ritual timing rather than substituting a generic "several memorial services." Two of the novella’s several literary and historical allusions required particular care: Yartsev’s line about lying "in the valley of Dagestan, dreaming of a ball" (section 577) quotes Lermontov’s poem "Son" closely enough that the translation preserves the original’s specific imagery rather than paraphrasing it into a generic idiom for wistful resignation; and the clerks’ nickname "Malyuta Skuratov" for Pochatkin (section 678) is left as the historical oprichnik’s actual name, glossed rather than replaced with an English equivalent like "the executioner," since the joke depends on a specific, real figure of Russian state terror being applied to a warehouse bully.

Show the original alongside the translation Mark as read

It was still dark, but here and there in the houses lights had already come on, and at the end of the street a pale moon was beginning to rise from behind the barracks. Laptev sat on the bench by the gate, waiting for the evening service at the Church of Peter and Paul to end. He calculated that Yulia Sergeyevna, coming back from the service, would pass this way, and then he would speak to her and, perhaps, spend the whole evening with her.

Было еще темно, но кое-где в домах уже засветились огни и в конце улицы из-за казармы стала подниматься бледная луна. Лаптев сидел у ворот на лавочке и ждал, когда кончится всенощная в церкви Петра и Павла. Он рассчитывал, что Юлия Сергеевна, возвращаясь от всенощной, будет проходить мимо, и тогда он заговорит с ней и, быть может, проведет с ней весь вечер.

He had already been sitting there an hour and a half, and all this time his imagination had been painting him his Moscow apartment, his Moscow friends, his footman Pyotr, his writing desk; he glanced with bewilderment at the dark, motionless trees, and it seemed strange to him that he was now living not at the dacha in Sokolniki but in a provincial town, in a house past which every morning and evening a great herd of cattle was driven, raising terrible clouds of dust and to the sound of a horn. He recalled the long Moscow conversations in which he himself had taken part only so recently – conversations about how one could live without love, how passionate love was a kind of psychosis, how, in the end, there was no such thing as love at all but only the physical attraction of the sexes, and so on and so forth; he recalled all this and thought with sadness that if he were asked now what love was, he would not know what to answer.

Он сидел уже часа полтора, и воображение его в это время рисовало московскую квартиру, московских друзей, лакея Петра, письменный стол; он с недоумением посматривал на темные, неподвижные деревья, и ему казалось странным, что он живет теперь не на даче в Сокольниках, а в провинциальном городе, в доме, мимо которого каждое утро и вечер прогоняют большое стадо и при этом поднимают страшные облака пыли и играют на рожке. Он вспоминал длинные московские разговоры, в которых сам принимал участие еще так недавно, – разговоры о том, что без любви жить можно, что страстная любовь есть психоз, что, наконец, нет никакой любви, а есть только физическое влечение полов – и всё в таком роде; он вспоминал и думал с грустью, что если бы теперь его спросили, что такое любовь, то он не нашелся бы, что ответить.

The evening service ended, and people began to appear. Laptev peered intently at the dark figures. Already the bishop’s carriage had gone by, already the bells had stopped ringing, and on the bell tower the red and green lights – an illumination for the church’s feast day – had gone out one after another, but people still kept coming, unhurried, talking, stopping under windows. But then at last Laptev heard a familiar voice, his heart began to pound violently, and, because Yulia Sergeyevna was not alone but with two other ladies, he was seized by despair.

Всенощная отошла, показался народ. Лаптев с напряжением всматривался в темные фигуры. Уже провезли архиерея в карете, уже перестали звонить, и на колокольне один за другим погасли красные и зеленые огни – это была иллюминация по случаю храмового праздника, – а народ всё шел, не торопясь, разговаривая, останавливаясь под окнами. Но вот, наконец, Лаптев услышал знакомый голос, сердце его сильно забилось, и оттого, что Юлия Сергеевна была не одна, а с какими-то двумя дамами, им овладело отчаяние.

"This is terrible, terrible!" he whispered, jealous of her. "It’s terrible!"

"Это ужасно, ужасно! – шептал он, ревнуя ее. – Это ужасно!"

At the corner, where the lane turned off, she stopped to say goodbye to the ladies, and at that moment she glanced at Laptev.

На углу, при повороте в переулок, она остановилась, чтобы проститься с дамами, и в это время взглянула на Лаптева.

"I’ve come to see you," he said. "I’m going to have a talk with your father. Is he home?"

– А я к вам, – сказал он. – Иду потолковать с вашим батюшкой. Он дома?

"Probably," she answered. "It’s still early for the club."

– Вероятно, – ответила она. – В клуб ему еще рано.

The lane ran between gardens, and lime trees grew by the fences, casting a broad shadow now in the moonlight, so that the fences and gates on one side were completely sunk in darkness; from there came the whisper of women’s voices, restrained laughter, and someone was playing very softly on a balalaika. There was a smell of lime blossom and hay. The whispering of invisible people and that smell irritated Laptev. He suddenly felt a passionate longing to embrace his companion, to shower her face, her hands, her shoulders with kisses, to sob, to fall at her feet, to tell her how long he had waited for her. From her came a faint, barely perceptible scent of incense, and this reminded him of the time when he too had believed in God and gone to evening service, and had dreamed a great deal of pure, poetic love. And because this girl did not love him, it now seemed to him that the possibility of that happiness he had once dreamed of was lost to him forever.

Переулок был весь в садах, и у заборов росли липы, бросавшие теперь при луне широкую тень, так что заборы и ворота на одной стороне совершенно утопали в потемках; слышался оттуда шепот женских голосов, сдержанный смех, и кто-то тихо-тихо играл на балалайке. Пахло липой и сеном. Шепот невидимок и этот запах раздражали Лаптева. Ему вдруг страстно захотелось обнять свою спутницу, осыпать поцелуями ее лицо, руки, плечи, зарыдать, упасть к ее ногам, рассказать, как он долго ждал ее. От нее шел легкий, едва уловимый запах ладана, и это напомнило ему время, когда он тоже веровал в бога и ходил ко всенощной и когда мечтал много о чистой, поэтической любви. И оттого, что эта девушка не любила его, ему теперь казалось, что возможность того счастья, о котором он мечтал тогда, для него утеряна навсегда.

She began speaking sympathetically about the health of his sister, Nina Fyodorovna. About two months before, his sister had had a cancerous growth removed, and now everyone was waiting to see whether the illness would return.

Она с участием заговорила о здоровье его сестры Нины Федоровны. Месяца два назад у его сестры вырезали рак, и теперь все ждали возврата болезни.

"I was at her place this morning," said Yulia Sergeyevna, "and it seemed to me that this past week she hasn’t so much grown thinner as faded."

– Я была у нее сегодня утром, – сказала Юлия Сергеевна, – и мне показалось, что за эту неделю она не то чтобы похудела, а поблекла.

"Yes, yes," Laptev agreed. "There’s no recurrence, but every day, I notice, she grows weaker and weaker and wastes away before my eyes. I can’t understand what’s wrong with her."

– Да, да, – согласился Лаптев. – Рецидива нет, но с каждым днем, я замечаю, она становится всё слабее и слабее и тает на моих глазах. Не пойму, что с ней.

"Good heavens, and she used to be so healthy, so plump, so rosy-cheeked!" said Yulia Sergeyevna, after a moment’s silence. "Everyone here used to call her the Muscovite. How she used to laugh! At festival time she would dress up as a simple peasant woman, and it suited her wonderfully."

– Господи, а ведь какая она была здоровая, полная, краснощекая! – проговорила Юлия Сергеевна после минутного молчания. – Ее здесь все так и звали московкой. Как хохотала! Она на праздниках наряжалась простою бабой, и это очень шло к ней.

The doctor, Sergei Borisych, was at home; stout, red-faced, in a long frock coat that reached below his knees, and, as it seemed, short-legged, he was pacing his study from corner to corner with his hands thrust in his pockets, humming under his breath: "ru-ru-ru-ru." His grey side-whiskers were disheveled, his hair uncombed, as though he had just got out of bed. And his study, with its cushions on the divans, its piles of old papers in the corners, and its sick, dirty poodle under the desk, produced the same disheveled, unkempt impression as he himself.

Доктор Сергей Борисыч был дома; полный, красный, в длинном ниже колен сюртуке и, как казалось, коротконогий, он ходил у себя в кабинете из угла в угол, засунув руки в карманы, и напевал вполголоса: "ру-ру-ру-ру". Седые бакены у него были растрепаны, голова не причесана, как будто он только что встал с постели. И кабинет его с подушками на диванах, с кипами старых бумаг по углам и с больным грязным пуделем под столом производил такое же растрепанное, шершавое впечатление, как он сам.

"Monsieur Laptev wants to see you," his daughter told him, coming into the study.

– Тебя желает видеть м-сье Лаптев, – сказала ему дочь, входя в кабинет.

"Ru-ru-ru-ru," he sang, louder, and, turning into the drawing room, held out his hand to Laptev and asked: "What good news do you have for me?"

– Ру-ру-ру-ру, – запел он громче и, повернув в гостиную, подал руку Лаптеву и спросил: – Что скажете хорошенького?

It was dark in the drawing room. Laptev, not sitting down and holding his hat in his hands, began apologizing for the trouble he was causing; he asked what could be done so that his sister might sleep at night, and why she was growing so terribly thin, and he was troubled by the thought that it seemed he had already asked the doctor these very same questions that very morning, during his morning visit.

Было темно в гостиной. Лаптев, не садясь и держа шляпу в руках, стал извиняться за беспокойство; он спросил, что делать, чтобы сестра спала по ночам, и отчего она так страшно худеет, и его смущала мысль, что, кажется, эти самые вопросы он уже задавал доктору сегодня во время его утреннего визита.

"Tell me," he asked, "should we not invite some specialist in internal diseases from Moscow? What do you think?"

– Скажите, – спросил он, – не пригласить ли нам из Москвы какого-нибудь специалиста по внутренним болезням? Как вы думаете?

The doctor sighed, shrugged his shoulders, and made a vague gesture with both hands.

Доктор вздохнул, пожал плечами и сделал обеими руками неопределенный жест.

It was obvious that he had taken offense. He was an extremely touchy, suspicious doctor, who always imagined that people did not trust him, did not recognize him or show him sufficient respect, that the public exploited him, and that his colleagues treated him with ill will. He was forever laughing at himself, saying that fools like him were created only so that the public might ride roughshod over them.

Было очевидно, что он обиделся. Это был чрезвычайно обидчивый, мнительный доктор, которому всегда казалось, что ему не верят, что его не признают в недостаточно уважают, что публика эксплоатирует его, а товарищи относятся к нему с недоброжелательством. Он всё смеялся над собой, говорил, что такие дураки, как он, созданы только для того, чтобы публика ездила на них верхом.

Yulia Sergeyevna lit the lamp. She was tired from church, and this could be seen in her pale, languid face, in her listless gait. She wanted to rest. She sat down on the divan, put her hands on her knees, and fell into thought. Laptev knew that he was plain, and now it seemed to him that he could actually feel this plainness on his body. He was short, thin, with a flush on his cheeks, and his hair had already thinned considerably, so that his head felt cold. There was in his appearance none of that graceful simplicity which can make even coarse, ugly faces appealing; in the company of women he was awkward, overly talkative, affected. And now he almost despised himself for it. So that Yulia Sergeyevna should not be bored in his company, he had to talk. But about what? His sister’s illness again?

Юлия Сергеевна зажгла лампу. Она утомилась в церкви, и это было заметно по ее бледному, томному лицу, по вялой походке. Ей хотелось отдохнуть. Она села на диван, положила руки на колени и задумалась. Лаптев знал, что он некрасив, и теперь ему казалось, что он даже ощущает на теле эту свою некрасоту. Он был невысок ростом, худ, с румянцем на щеках, и волосы у него уже сильно поредели, так что зябла голова. В выражении его вовсе не было той изящной простоты, которая даже грубые, некрасивые лица делает симпатичными; в обществе женщин был неловок, излишне разговорчив, манерен. И теперь он почти презирал себя за это. Чтобы Юлия Сергеевна не скучала в его обществе, нужно было говорить. Но о чем? Опять о болезни сестры?

And so he began to say the usual things people say about medicine, praised hygiene, and said that he had long wanted to set up a night shelter in Moscow and that he even already had an estimate drawn up. According to his plan, a workman, coming in the evening to the night shelter, would get for five or six kopecks a portion of hot cabbage soup with bread, a warm, dry bed with a blanket, and a place to dry his clothes and boots.

И он стал говорить о медицине то, что о ней обыкновенно говорят, похвалил гигиену и сказал, что ему давно хочется устроить в Москве ночлежный дом и что у него даже уже есть смета. По его плану рабочий, приходя вечером в ночлежный дом, за пять-шесть копеек должен получать порцию горячих щей с хлебом, теплую, сухую постель с одеялом и место для просушки платья и обуви.

Yulia Sergeyevna usually kept silent in his presence, and he, strangely, perhaps by a lover’s instinct, could guess her thoughts and intentions. And now he realized that if, after the evening service, she had not gone home to change and have tea, it must mean that she was going out somewhere else that evening.

Юлия Сергеевна обыкновенно молчала в его присутствии, и он странным образом, быть может чутьем влюбленного, угадывал ее мысли и намерения. И теперь он сообразил, что если она после всенощной не пошла к себе переодеваться и пить чай, то, значит, пойдет сегодня вечером еще куда-нибудь в гости.

"But I’m in no hurry with the night shelter," he went on, now with irritation and vexation, addressing the doctor, who looked at him rather dully and with bewilderment, plainly not understanding why he had found it necessary to raise the subject of medicine and hygiene. "And it will probably be a long while yet before I make use of our estimate. I’m afraid our night shelter will fall into the hands of our Moscow bigots and philanthropic society ladies, who ruin every good undertaking."

– Но я не тороплюсь с ночлежным домом, – продолжал он уже с раздражением и досадой, обращаясь к доктору, который глядел на него как-то тускло и с недоумением, очевидно не понимая, зачем это ему понадобилось поднимать разговор о медицине и гигиене. – И, должно быть, не скоро еще я воспользуюсь нашею сметой. Я боюсь, что наш ночлежный дом попадет в руки наших московских святош и барынь-филантропок, которые губят всякое начинание.

Yulia Sergeyevna rose and held out her hand to Laptev.

Юлия Сергеевна поднялась и протянула Лаптеву руку.

"Forgive me," she said, "it’s time I went. Give my regards to your sister, please."

– Виновата, – сказала она, – мне пора. Поклонитесь вашей сестре, пожалуйста.

"Ru-ru-ru-ru," the doctor sang. "Ru-ru-ru-ru."

– Ру-ру-ру-ру, – запел доктор. – Ру-ру-ру-ру.

Yulia Sergeyevna went out, and a little while later Laptev said goodbye to the doctor and set off for home. When a man is unsatisfied and feels himself unhappy, what vulgarity seems to breathe on him from these limes, these shadows, these clouds, from all this beauty of nature, so self-satisfied and indifferent! The moon already stood high, and beneath it clouds were scudding swiftly. "But what a naive, provincial moon, what scrawny, wretched clouds!" thought Laptev. He was ashamed that he had just been talking about medicine and the night shelter; he was horrified that tomorrow, too, he would not have the strength of character, and that he would again try to see her and talk to her, and would once more be convinced that he was a stranger to her. And the day after tomorrow – the same thing again. To what end? And when and how would it all end?

Юлия Сергеевна вышла, и Лаптев немного погодя простился с доктором и пошел домой. Когда человек неудовлетворен и чувствует себя несчастным, то какою пошлостью веет на него от этих лип, теней, облаков, от всех этих красот природы, самодовольных и равнодушных! Луна стояла уже высоко, и под нею быстро бежали облака. "Но какая наивная, провинциальная луна, какие тощие, жалкие облака!" – думал Лаптев. Ему было стыдно, что он только что говорил о медицине и о ночлежном доме, он ужасался, что и завтра у него не хватит характера, и он опять будет пытаться увидеть ее и говорить с ней и еще раз убедится, что он для нее чужой. Послезавтра – опять то же самое. Для чего? И когда и чем всё это кончится?

At home he went to his sister’s room. Nina Fyodorovna still looked fairly strong and gave the impression of a well-built, sturdy woman, but a stark pallor made her look like a dead person, especially now, as she lay on her back with her eyes closed; beside her sat her elder daughter, Sasha, ten years old, reading to her from her reading book.

Дома он пошел к сестре. Нина Федоровна была еще крепка на вид и производила впечатление хорошо сложенной, сильной женщины, но резкая бледность делала ее похожей на мертвую, особенно когда она, как теперь, лежала на спине, с закрытыми глазами; возле нее сидела ее старшая дочь, Саша, десяти лет, и читала ей что-то из своей хрестоматии.

"Alyosha’s come," said the sick woman softly, as if to herself.

– Алеша пришел, – проговорила больная тихо, про себя.

Between Sasha and her uncle a silent understanding had long since been established: they took turns. Now Sasha closed her reading book and, not saying a word, quietly left the room; Laptev took a historical novel from the chest of drawers and, finding the right page, sat down and began reading aloud.

Между Сашей и дядей давно уже установилось молчаливое соглашение: они сменяли друг друга. Теперь Саша закрыла свою хрестоматию и, не сказав ни слова, тихо вышла из комнаты; Лаптев взял с комода исторический роман и, отыскав страницу, какую нужно, сел и стал читать вслух.

Nina Fyodorovna was a native Muscovite. Her childhood and youth, and those of her two brothers, had passed on Pyatnitskaya Street, in their native merchant family. Her childhood had been long and dull; her father had treated her severely and had even had her whipped with birch rods two or three times, while her mother had suffered from some long illness and died; the servants were dirty, coarse, hypocritical; priests and monks, also coarse and hypocritical, often came to the house; they drank and ate and flattered her father crudely, though they did not love him. Her brothers had had the good fortune to enter the gymnasium, while Nina had remained uneducated, writing in scrawling letters her whole life and reading nothing but historical novels. Some seventeen years before, when she was twenty-two, she had met, at a dacha in Khimki, her present husband, Panaurov, a landowner; she had fallen in love and married him against her father’s will, in secret. Panaurov, handsome, a little insolent, lighting his cigarette from the icon-lamp and given to whistling, had seemed to her father a complete nonentity, and when afterward the son-in-law began demanding a dowry in his letters, the old man wrote to his daughter that he was sending her, out in the country, furs, silver, and various things left over from her mother, along with thirty thousand in money, but without a parent’s blessing; later he sent another twenty thousand. This dowry money was squandered, the estate was sold, and Panaurov moved with his family into the town and entered the service of the provincial administration. In town he set up a second household, and this caused a great deal of talk every day, since his illegitimate family lived quite openly.

Нина Федоровна была московская уроженка. Детство и юность ее и двух братьев прошли на Пятницкой улице, в родной купеческой семье. Детство было длинное, скучное; отец обходился сурово и даже раза три наказывал ее розгами, а мать чем-то долго болела и умерла; прислуга была грязная, грубая, лицемерная; часто приходили в дом попы и монахи, тоже грубые и лицемерные; они пили и закусывали и грубо льстили ее отцу, которого не любили. Мальчикам посчастливилось поступить в гимназию, а Нина так и осталась неученой, всю жизнь писала каракулями и читала одни только исторические романы. Лет 17 назад, когда ей было 22 года, она на даче в Химках познакомилась с теперешним своим мужем Панауровым, помещиком, влюбилась и вышла за него замуж против воли отца, тайно. Панауров, красивый, немножко наглый, закуривающий из лампадки и посвистывающий, казался ее отцу совершенным ничтожеством, и, когда потом зять в своих письмах стал требовать приданого, старик написал дочери, что посылает ей в деревню шубы, серебро и разные вещи, оставшиеся после матери, и 30 тысяч деньгами, но без родительского благословения; потом прислал еще 20 тысяч. Деньги эти в приданое были прожиты, имение продано, и Панауров переселился с семьей в город и поступил на службу в губернское правление. В городе он завел себе другую семью, и это вызывало каждый день много разговоров, так как незаконная семья его жила открыто.

Nina Fyodorovna adored her husband. And now, listening to the historical novel, she was thinking of how much she had lived through, how much she had suffered in all this time, and that if someone were to write the story of her life, it would come out very pitiful indeed. Since the tumor had been in her breast, she was convinced that she was ill from love, from married life, and that it was jealousy and tears that had put her to bed.

Нина Федоровна обожала своего мужа. И теперь, слушая исторический роман, она думала о том, как она много пережила, сколько выстрадала за всё время, и что если бы кто-нибудь описал ее жизнь, то вышло бы очень жалостно. Так как опухоль у нее была в груди, то она была уверена, что и болеет она от любви, от семейной жизни, и что в постель ее уложили ревность и слезы.

But now Alexei Fyodorovich closed the book and said:

Но вот Алексей Федорыч закрыл книгу и сказал:

"The end, and glory to God. Tomorrow we’ll start another."

– Конец и богу слава. Завтра другой начнем.

Nina Fyodorovna laughed. She had always been quick to laugh, but now Laptev had begun to notice that her illness seemed at moments to weaken her reason, and she would laugh at the smallest trifle, even without any cause at all.

Нина Федоровна засмеялась. Она всегда была смешлива, но теперь Лаптев стал замечать, что у нее от болезни минутами как будто ослабевал рассудок, и она смеялась от малейшего пустяка и даже без причины.

"Yulia came by this morning while you were out, before dinner," she said. "As far as I could tell, she doesn’t put much faith in her papa. Let papa treat you, she says, but all the same you should quietly write to the holy elder so he can pray for you. They’ve got some elder or other now. Yulichka left her umbrella here, you send it to her tomorrow," she went on, after a short pause. "No, once it’s the end, neither doctors nor elders can help."

– Без тебя тут до обеда приходила Юлия, – сказала она. – Как я поглядела, она не очень-то верит своему папаше. Пусть, говорит, вас лечит мой папа, но вы все-таки потихоньку напишите святому старцу, чтобы он за вас помолился. Тут у них завелся старец какой-то. Юличка у меня зонтик свой забыла, ты ей пошли завтра, – продолжала она, помолчав немного. – Нет, уж когда конец, то не помогут ни доктора, ни старцы.

"Nina, why don’t you sleep at night?" asked Laptev, to change the subject.

– Нина, отчего ты по ночам не спишь? – спросил Лаптев, чтобы переменить разговор.

"Oh, just so. I don’t sleep, that’s all. I lie there and think."

– Да так. Не сплю, вот и всё. Лежу себе и думаю.

"What do you think about, dear?"

– О чем же ты думаешь, милая?

"About the children, about you... about my life. I’ve lived through so much, you know, Alyosha. Once you start remembering, once you start... Lord God!" She laughed. "It’s no joke – five times I gave birth, buried three of them... There I’d be, about to give birth, and my Grigory Nikolaich would be off sitting with some other woman, and there’d be no one to send for the midwife or the old woman who helped, and you’d go out to the hall or the kitchen for a servant, and there’d be Jews, shopkeepers, moneylenders, waiting for him to come home. My head would spin sometimes... He never loved me, though he never said so outright. Now I’ve calmed down, it’s eased off my heart, but before, when I was younger, it was hurtful – hurtful, ah, how hurtful, my dear! Once – this was still out in the country – I caught him in the garden with some lady, and I walked off... walked off wherever my eyes led me, and I don’t know how I ended up on the church porch, fell on my knees: ’Queen of Heaven,’ I said! And outside it was night, the moon was shining..."

– О детях, о тебе... о своей жизни. Я ведь, Алеша, много пережила. Как начнешь вспоминать, как начнешь... Господи боже мой! – Она засмеялась. – Шутка ли, пять раз рожала, троих похоронила... Бывало, собираешься родить, а мой Григорий Николаич в это время у другой сидит, послать за акушеркой или за бабкой некого, пойдешь в сени или в кухню за прислугой, а там жиды, лавочники, ростовщики – ждут, когда он домой вернется. Голова, бывало, кружится... Он не любил меня, хоть и не высказывал этого. Теперь-то я угомонилась, отлегло от сердца, а прежде, когда помоложе была, обидно было, – обидно, ах, как обидно, голубчик! Раз – это еще в деревне было – застала я его в саду с одною дамой, и ушла я... ушла, куда глаза мои глядят, и не знаю, как очутилась на паперти, упала на колени: "Царица, говорю, небесная!" А на дворе ночь, месяц светит...

She grew tired, began to gasp for breath; then, having rested a little, she took her brother’s hand and went on in a weak, toneless voice:

Она утомилась, стала задыхаться; потом, отдохнувши немного, взяла брата за руку и продолжала слабым, беззвучным голосом:

"How kind you are, Alyosha... How clever you are... What a fine man you’ve turned out to be!"

– Какой ты, Алеша, добрый... Какой ты умный... Какой из тебя хороший человек вышел!

At midnight Laptev said goodbye to her and, on leaving, took with him the umbrella Yulia Sergeyevna had forgotten. Despite the late hour, in the dining room the servants, men and women both, were drinking tea. What disorder! The children were not asleep and were sitting right there in the dining room too. They spoke quietly, in low voices, and did not notice that the lamp was flickering and would soon go out. All these people, grown and small, were troubled by a whole series of bad omens, and the mood was one of gloom: a mirror had been broken in the front hall, the samovar hummed every day and, as if on purpose, was humming even now; it was said that when Nina Fyodorovna had been dressing, a mouse had jumped out of her boot. And the dreadful significance of all these omens was already known even to the children; the elder girl, Sasha, a thin dark-haired child, sat motionless at the table, her face frightened and sorrowful, while the younger, Lida, seven years old, a plump fair-haired child, stood beside her sister and looked at the fire from under her brows.

В полночь Лаптев простился с нею и, уходя, взял с собой зонтик, забытый Юлией Сергеевной. Несмотря на позднее время, в столовой прислуга, мужская и женская, пила чай. Какой беспорядок! Дети не спали и находились тут же в столовой. Говорили тихо, вполголоса, и не замечали, что лампа хмурится и скоро погаснет. Все эти большие и маленькие люди были обеспокоены целым рядом неблагоприятных примет, и настроение было угнетенное: разбилось в передней зеркало, самовар гудел каждый день и, как нарочно, даже теперь гудел; рассказывали, что из ботинки Нины Федоровны, когда она одевалась, выскочила мышь. И страшное значение всех этих примет было уже известно детям; старшая девочка, Саша, худенькая брюнетка, сидела за столом неподвижно, и лицо у нее было испуганное, скорбное, а младшая, Лида, семи лет, полная блондинка, стояла возле сестры и смотрела на огонь исподлобья.

Laptev went down to his own quarters on the lower floor, to rooms with low ceilings that always smelled of geranium and were stuffy. In the drawing room sat Panaurov, Nina Fyodorovna’s husband, reading a newspaper. Laptev nodded to him and sat down opposite. Both sat in silence. It happened that they spent whole evenings together this way, saying nothing, and this silence did not embarrass them.

Лаптев спустился к себе в нижний этаж, в комнаты с низкими потолками, где постоянно пахло геранью и было душно. В гостиной у него сидел Панауров, муж Нины Федоровны, и читал газету. Лаптев кивнул ему головой и сел против. Оба сидели и молчали. Случалось, что так молча они проводили целые вечера, и это молчание не стесняло их.

The girls came down from upstairs to say goodnight. Panaurov, silently and unhurriedly, crossed each of them several times and let them kiss his hand; they made a curtsy, then came up to Laptev, who likewise had to cross them and let them kiss his hand. This ceremony of kisses and curtsies was repeated every evening.

Пришли сверху девочки прощаться. Панауров молча, не спеша, несколько раз перекрестил обеих и дал им поцеловать свою руку, они сделали реверанс, затем подошли к Лаптеву, который тоже должен был крестить их и давать им целовать свою руку. Эта церемония с поцелуями и реверансами повторялась каждый вечер.

When the girls had gone, Panaurov set the newspaper aside and said:

Когда девочки вышли, Панауров отложил в сторону газету и сказал:

"How dull it is in our God-forsaken town! I must confess, my dear fellow," he added with a sigh, "I’m very glad you’ve finally found yourself some amusement."

– Скучно в нашем богоспасаемом городе! Признаюсь, дорогой мой, – добавил он со вздохом, – я очень рад, что вы наконец нашли себе развлечение.

"What do you mean?" asked Laptev.

– Вы о чем это? – спросил Лаптев.

"I saw you a while ago coming out of Dr. Belavin’s house. I hope you weren’t going there for the sake of the papa."

– Давеча я видел, как вы выходили из дома доктора Белавина. Надеюсь, вы ходили туда не ради папаши.

"Of course not," said Laptev, and flushed.

– Конечно, – сказал Лаптев и покраснел.

"Well, of course. And, by the way, you won’t find another old nag like that papa if you searched with a lantern in broad daylight. You can’t imagine what a filthy, talentless, clumsy brute the man is! You people there, in the capital, are still interested in the provinces only from the lyrical side, so to speak – the landscape, and Anton the Wretched – but I swear to you, my friend, there’s no lyricism here at all, only savagery, baseness, vileness – and nothing more. Take our local priests of science here, our so-called intelligentsia. Can you imagine, there are twenty-eight doctors in this town, all of them have made themselves fortunes and live in their own houses, while the population meanwhile remains as helpless as ever. Here, for instance, Nina needed an operation – a trifling one, really – and yet we had to send to Moscow for a surgeon, not one here would take it on. You can’t imagine. They know nothing, understand nothing, take an interest in nothing. Ask them, for example, what cancer is. What is it? What causes it?"

– Ну, конечно. А, кстати сказать, другого такого одра, как этот папаша, не сыскать днем с огнем. Вы не можете себе представить, что это за нечистоплотная, бездарная и неуклюжая скотина! У вас там, в столице, до сих пор еще интересуются провинцией только с лирической стороны, так сказать, со стороны пейзажа и Антона Горемыки, но, клянусь вам, мой друг, никакой лирики нет, а есть только дикость, подлость, мерзость – и больше ничего. Возьмите вы здешних жрецов науки, здешнюю, так сказать, интеллигенцию. Можете ли себе представить, здесь в городе 28 докторов, все они нажили себе состояния и живут в собственных домах, а население между тем по-прежнему находится в самом беспомощном положении. Вот понадобилось сделать Нине операцию, в сущности пустую, а ведь для этого пришлось выписывать хирурга из Москвы – здесь ни один не взялся. Вы не можете себе представить. Ничего они не знают, не понимают, ничем не интересуются. Спросите-ка их, например, что такое рак? Что? Отчего он происходит?

And Panaurov began explaining what cancer was. He was an expert in every science and explained everything scientifically, whatever the subject under discussion happened to be. But he explained it all in his own peculiar way. He had his own theory of the circulation of the blood, his own chemistry, his own astronomy. He spoke slowly, softly, persuasively, and pronounced the words "you can’t imagine" in a pleading voice, narrowed his eyes, sighed languidly, and smiled graciously, like a king, and it was plain that he was very pleased with himself and never gave a thought to the fact that he was already fifty years old.

И Панауров стал объяснять, что такое рак. Он был специалистом по всем наукам и объяснял научно всё, о чем бы ни зашла речь. Но объяснял он всё как-то по-своему. У него была своя собственная теория кровообращения, своя химия, своя астрономия. Говорил он медленно, мягко, убедительно и слова "вы не можете себе представить" произносил умоляющим голосом, щурил глаза, томно вздыхал и улыбался милостиво, как король, и видно было, что он очень доволен собой и совсем не думает о том, что ему уже 50 лет.

"I find I’ve grown rather hungry," said Laptev. "I’d gladly eat something salty."

– Мне что-то есть захотелось, – сказал Лаптев. – Я с удовольствием поел бы чего-нибудь соленого.

"Well, why not? That can easily be arranged."

– Ну, что ж? Это можно сейчас устроить.

A little later Laptev and his brother-in-law were sitting upstairs in the dining room, having supper. Laptev drank a glass of vodka and then began drinking wine, while Panaurov drank nothing at all. He never drank and never played cards, and yet, despite this, he had managed to run through both his own fortune and his wife’s and had run up a great many debts. To spend so much in so short a time requires not passions but something else – some special talent. Panaurov loved to eat well, loved a fine table setting, music during dinner, toasts, the bows of footmen, to whom he tossed ten and even twenty-five rubles as a tip with careless ease; he always took part in every subscription and lottery, sent bouquets to lady acquaintances on their name days, bought cups, glass-holders, cufflinks, neckties, walking sticks, perfumes, cigarette holders, pipes, little dogs, parrots, Japanese trinkets, antiques; his nightshirts were of silk, his bed was of ebony inlaid with mother-of-pearl, his dressing gown a genuine Bukhara robe, and so on, and on all this, as he himself put it, "a frightful mint" of money went every day.

Немного погодя Лаптев и его зять сидели наверху в столовой и ужинали. Лаптев выпил рюмку водки и потом стал пить вино, Панауров же ничего не пил. Он никогда не пил и не играл в карты и, несмотря на это, все-таки прожил свое и женино состояние и наделал много долгов. Чтобы прожить так много в такое короткое время, нужно иметь не страсти, а что-то другое, какой-то особый талант. Панауров любил вкусно поесть, любил хорошую сервировку, музыку за обедом, спичи, поклоны лакеев, которым небрежно бросал на чай по десяти и даже по двадцати пяти рублей; он участвовал всегда во всех подписках и лотереях, посылал знакомым именинницам букеты, покупал чашки, подстаканники, запонки, галстуки, трости, духи, мундштуки, трубки, собачек, попугаев, японские вещи, древности; ночные сорочки у него были шелковые, кровать из черного дерева с перламутром, халат настоящий бухарский и т. п., и на всё это ежедневно уходило, как сам он выражался, "прорва" денег.

Over supper he kept sighing and shaking his head.

За ужином он всё вздыхал и покачивал головой.

"Yes, everything in this world comes to an end," he said quietly, narrowing his dark eyes. "You’ll fall in love and suffer, then fall out of love, they’ll be unfaithful to you, because there’s no woman who isn’t unfaithful, you’ll suffer, fall into despair, and be unfaithful yourself. But a time will come when all this will already be a memory, and you’ll reason about it coldly and consider it complete trifles..."

– Да, всё на этом свете имеет конец, – тихо говорил он, щуря свои темные глаза. – Вы влюбитесь и будете страдать, разлюбите, будут вам изменять, потому что нет женщины, которая бы не изменяла, вы будете страдать, приходить в отчаяние и сами будете изменять. Но настанет время, когда всё это станет уже воспоминанием и вы будете холодно рассуждать и считать это совершенными пустяками...

And Laptev, tired, slightly drunk, looked at his handsome head, at his black, trimmed little beard, and seemed to understand why it was that women so loved this spoiled, self-assured, physically charming man.

А Лаптев, усталый, слегка пьяный, смотрел на его красивую голову, на черную, подстриженную бородку и, казалось, понимал, почему это женщины так любят этого избалованного, самоуверенного и физически обаятельного человека.

After supper Panaurov did not stay at home but went off to his other lodgings. Laptev went out to see him off. In the whole town only Panaurov wore a top hat, and against the backdrop of the grey fences, the wretched three-windowed little houses, and the clumps of nettles, his elegant, dandyish figure, his top hat and orange gloves, produced every time an impression both strange and sad.

После ужина Панауров не остался дома, а пошел к себе на другую квартиру. Лаптев вышел проводить его. Во всем городе только один Панауров носил цилиндр, и около серых заборов, жалких трехоконных домиков и кустов крапивы его изящная, щегольская фигура, его цилиндр и оранжевые перчатки производили всякий раз и странное, и грустное впечатление.

Having said goodbye to him, Laptev made his way home unhurried. The moon shone brightly, one could make out every straw on the ground, and it seemed to Laptev as though the moonlight were caressing his bare head, as if someone were passing a soft down over his hair.

Простившись с ним, Лаптев возвращался к себе не спеша. Луна светила ярко, можно было разглядеть на земле каждую соломинку, и Лаптеву казалось, будто лунный свет ласкает его непокрытую голову, точно кто пухом проводит по волосам.

"I’m in love!" he said aloud, and he suddenly wanted to run, to catch up with Panaurov, to embrace him, to forgive him, to give him a great deal of money, and then to run off somewhere into a field, into a grove, and keep running without looking back.

– Я люблю! – произнес он вслух, и ему захотелось вдруг бежать, догнать Панаурова, обнять его, простить, подарить ему много денег, и потом бежать куда-нибудь в поле, в рощу, и всё бежать без оглядки.

At home he saw on a chair the umbrella Yulia Sergeyevna had forgotten, seized it, and kissed it hungrily. The umbrella was made of silk, no longer new, held together by an old elastic band; the handle was of plain white bone, a cheap one. Laptev opened it over himself, and it seemed to him that even the air around him smelled of happiness.

Дома он увидел на стуле зонтик, забытый Юлией Сергеевной, схватил его и жадно поцеловал. Зонтик был шелковый, уже не новый, перехваченный старою резинкой; ручка была из простой, белой кости, дешевая. Лаптев раскрыл его над собой, и ему казалось, что около него даже пахнет счастьем.

He sat down more comfortably and, without letting go of the umbrella, began writing to one of his friends in Moscow:

Он сел поудобнее и, не выпуская из рук зонтика, стал писать в Москву, к одному из своих друзей:

"Dear, dear Kostya, here’s news for you: I’m in love again! I say again because six years ago I was in love with a Moscow actress, whom I never even managed to meet, and for the past year and a half I lived with the ’person’ you know of – a woman no longer young and not pretty. Ah, my friend, how unlucky I’ve always been in love! I’ve never had any success with women, and if I say ’again,’ it’s only because it’s somehow sad and humiliating to admit to myself that my youth has passed altogether without love, and that I am truly, properly in love for the first time only now, at thirty-four. Let it be ’again,’ then.

"Милый, дорогой Костя, вот вам новость: я опять люблю! Говорю опять потому, что лет шесть назад я был влюблен в одну московскую актрису, с которой мне не удалось даже познакомиться, и в последние полтора года жил с известною вам "особой" – женщиной немолодой и некрасивой. Ах, голубчик, как вообще мне не везло в любви! Я никогда не имел успеха у женщин, а если говорю опять, то потому только, что как-то грустно и обидно сознаваться перед самим собой, что молодость моя прошла вовсе без любви и что настоящим образом я люблю впервые только теперь, в 34 года. Пусть будет опять люблю.

If only you knew what sort of girl she is! One couldn’t call her a beauty – she has a broad face, she’s very thin – but what a wonderful expression of kindness, how she smiles! Her voice, when she speaks, sings and rings out. She never enters into conversation with me, I don’t know her, but when I’m near her I feel in her a rare, extraordinary being, suffused with intelligence and lofty aspirations. She is religious, and you can’t imagine to what extent this moves me and raises her in my eyes. On this point I’m ready to argue with you endlessly. You’re right, let it be as you say, but all the same I love it when she prays in church. She’s a provincial, but she was educated in Moscow, she loves our Moscow, dresses in the Moscow style, and for that I love her, love her, love her... I can see you frowning already and rising to deliver me a long lecture on what love is and whom one may love and whom one may not, and so on and so forth. But, dear Kostya, before I was in love, I too knew perfectly well what love was.

Если бы вы знали, что это за девушка! Красавицей ее назвать нельзя – у нее широкое лицо, она очень худа, но зато какое чудесное выражение доброты, как улыбается! Голос ее, когда она говорит, поет и звенит. Она со мной никогда не вступает в разговор, я не знаю ее, но когда я бываю возле, то чувствую в ней редкое, необыкновенное существо, проникнутое умом и высокими стремлениями. Она религиозна, и вы не можете себе представить, до какой степени это трогает меня и возвышает ее в моих глазах. По этому пункту я готов спорить с вами без конца. Вы правы, пусть будет по-вашему, но всё же я люблю, когда она в церкви молится. Она провинциалка, но она училась в Москве, любит нашу Москву, одевается по-московски, и за это я люблю ее, люблю, люблю... Я вижу, как вы хмуритесь и встаете, чтобы прочесть мне длинную лекцию о том, что такое любовь и кого можно любить, а кого нельзя, и пр., и пр. Но, милый Костя, пока я не любил, я сам тоже отлично знал, что такое любовь.

My sister thanks you for your regards. She often remembers how once she took little Kostya Kochevoy to be enrolled in the preparatory class, and still calls you ’poor thing,’ because she has kept the memory of you as an orphan boy. So, poor orphan, I am in love. For now it’s a secret, don’t say a word to the ’person’ you know about. This will, I think, sort itself out on its own, or, as Tolstoy’s footman says, it’ll come round..."

Моя сестра благодарит вас за поклон. Она часто вспоминает, как когда-то возила Костю Кочевого отдавать в приготовительный класс, и до сих пор еще называет вас бедный, так как у нее сохранилось воспоминание о вас как о сироте-мальчике. Итак, бедный сирота, я люблю. Пока это секрет, ничего не говорите там известной вам "особе". Это, я думаю, само собой уладится, или, как говорит лакей у Толстого, образуется..."

Having finished the letter, Laptev lay down in bed. His eyes closed of themselves from weariness, but somehow he could not sleep; it seemed the noise from the street was disturbing him. A herd was driven past to the sound of a horn, and soon afterward the bells rang for early Mass. Now and then a cart creaked past, now and then some woman’s voice rang out, going to market. And the sparrows chirped the whole time.

Кончив письмо, Лаптев лег в постель. От усталости сами закрывались глаза, но почему-то не спалось; казалось, что мешает уличный шум. Стадо прогнали мимо и играли на рожке, потом вскоре зазвонили к ранней обедне. То телега проедет со скрипом, то раздастся голос какой-нибудь бабы, идущей на рынок. И воробьи чирикали всё время.

The morning was cheerful, festive. Around ten o’clock Nina Fyodorovna, in a brown dress, her hair done, was led out on someone’s arm into the drawing room, and here she walked about a little and stood for a while at the open window, and her smile was broad, naive, and looking at her one recalled a certain local painter, a drunken fellow, who called her face an icon and wanted to paint her as the Russian Shrovetide. And in everyone – the children, the servants, even her brother Alexei Fyodorovich, and in herself as well – there suddenly arose a conviction that she would surely get well. The girls, shrieking with laughter, chased after their uncle, caught him, and the house grew noisy.

Утро было веселое, праздничное. Часов в десять Нину Федоровну, одетую в коричневое платье, причесанную, вывели под руки в гостиную, и здесь она прошлась немного и постояла у открытого окна, и улыбка у нее была широкая, наивная, и при взгляде на нее вспоминался один местный художник, пьяный человек, который называл ее лицо ликом и хотел писать с нее русскую масленицу. И у всех – у детей, у прислуги и даже у брата Алексея Федорыча, и у нее самой – явилась вдруг уверенность, что она непременно выздоровеет. Девочки с визгливым смехом гонялись за дядей, ловили его, и в доме стало шумно.

Strangers came to ask after her health, brought communion bread, said that prayer services had been held for her that day in almost every church. In her town she was a benefactress, and people loved her. She gave charity with extraordinary ease, just like her brother Alexei, who handed out money very readily, without stopping to consider whether it was needed or not. Nina Fyodorovna paid the fees of poor pupils, gave out tea, sugar, and jam to old women, dressed poor brides for their weddings, and if a newspaper happened to fall into her hands, the first thing she looked for was whether there was some appeal or notice about someone in dire straits.

Приходили чужие справиться насчет ее здоровья, приносили просфоры, говорили, что за нее сегодня почти во всех церквах служили молебны. Она в своем городе была благотворительницей, ее любили. Благотворила она с необыкновенною легкостью, так же, как брат Алексей, который раздавал деньги очень легко, не соображая нужно дать или нет. Нина Федоровна платила за бедных учеников, раздавала старухам чай, сахар, варенье, наряжала небогатых невест, и если ей в руки попадала газета, то она прежде всего искала, нет ли какого-нибудь воззвания или заметки о чьем-нибудь бедственном положении.

Now in her hands was a bundle of chits by which various paupers, her petitioners, had been taking goods on credit at the grocer’s, and which the shopkeeper had sent the day before with a request that she pay eighty-two rubles.

Теперь у нее в руках была пачка записок, по которым разные бедняки, ее просители, забирали товар в бакалейной лавке и которые накануне прислал ей купец с просьбой уплатить 82 рубля.

"Just look how much they’ve run up, the shameless creatures!" she said, barely making out her own ugly handwriting on the chits. "Eighty-two! No joke. I ought just to take it and not pay a kopeck."

– Ишь ты, сколько набрали, бессовестные! – говорила она, едва разбирая на записках свой некрасивый почерк. – Шутка ли? Восемьдесят два! Возьму вот и не отдам.

"I’ll pay it today," said Laptev.

– Я сегодня заплачу, – сказал Лаптев.

"Why should you, why?" Nina Fyodorovna grew anxious. "It’s quite enough that I get two hundred and fifty a month from you and Fyodor. God save you," she added quietly, so the servants would not hear.

– Зачем это, зачем? – встревожилась Нина Федоровна. – Довольно и того, что я каждый месяц по 250 получаю от тебя и брата. Спаси вас господи, – добавила она тихо, чтобы не слышала прислуга.

"Well, and I spend two thousand five hundred a month," he said. "I’ll tell you again, my dear: you have just as much right to spend money as I do, or Fyodor. Understand that, once and for all. There are three of us, father’s children, and of every three kopecks, one belongs to you."

– Ну, а я в месяц две тысячи пятьсот проживаю, – сказал он. – Я тебе еще раз повторяю, милая: ты имеешь такое же право тратить, как я и Федор. Пойми это раз навсегда. Нас у отца трое, и из каждых трех копеек одна принадлежит тебе.

But Nina Fyodorovna did not understand, and her expression was as though she were mentally working out some very difficult problem. And this incomprehension of hers in money matters troubled and embarrassed Laptev every time. He suspected, besides, that she had debts of her own, which she was too ashamed to tell him about and which caused her suffering.

Но Нина Федоровна не понимала, и выражение у нее было такое, как будто она мысленно решала какую-то очень трудную задачу. И эта непонятливость в денежных делах всякий раз беспокоила и смущала Лаптева. Он подозревал, кроме того, что у нее лично есть долги, о которых она стесняется сказать ему и которые заставляют ее страдать.

Footsteps and heavy breathing were heard: this was the doctor coming up the stairs, disheveled and uncombed as usual.

Послышались шаги и тяжелое дыхание: это вверх по лестнице поднимался доктор, по обыкновению растрепанный и нечесаный.

"Ru-ru-ru," he hummed. "Ru-ru."

– Ру-ру-ру, – напевал он. – Ру-ру.

So as not to meet him, Laptev went out into the dining room, then went down to his own rooms. It was clear to him that becoming closer with the doctor and visiting his house on easy, familiar terms was quite impossible; and meeting this "old nag," as Panaurov called him, was unpleasant. And that was why he so rarely saw Yulia Sergeyevna. Now it occurred to him that her father was not at home, and that if he brought Yulia Sergeyevna her umbrella now, he would surely find her home alone, and his heart clenched with joy. Quickly, quickly!

Чтобы не встречаться с ним, Лаптев вышел в столовую, потом спустился к себе вниз. Для него было ясно, что сойтись с доктором покороче и бывать в его доме запросто – дело невозможное; и встречаться с этим "одром", как называл его Панауров, было неприятно. И оттого он так редко виделся с Юлией Сергеевной. Он сообразил теперь, что отца нет дома, что если понесет теперь Юлии Сергеевне ее зонтик, то наверное он застанет дома ее одну, и сердце у него сжалось от радости. Скорей, скорей!

He took the umbrella and, in great agitation, flew off on the wings of love. It was hot outside. At the doctor’s, in the huge yard overgrown with weeds and nettles, some twenty boys were playing ball. These were all the children of the tenants, tradesmen who lived in the three old, unsightly wings that the doctor was forever meaning to have repaired and kept putting off. Ringing, healthy voices rang out. Far off, near her own porch, stood Yulia Sergeyevna, her hands clasped behind her back, watching the game.

Он взял зонтик и, сильно волнуясь, полетел на крыльях любви. На улице было жарко. У доктора, в громадном дворе, поросшем бурьяном и крапивой, десятка два мальчиков играли в мяч. Всё это были дети жильцов, мастеровых, живших в трех старых, неприглядных флигелях, которые доктор каждый год собирался ремонтировать и всё откладывал. Раздавались звонкие, здоровые голоса. Далеко в стороне, около своего крыльца, стояла Юлия Сергеевна, заложив руки назад, и смотрела на игру.

"Good day!" Laptev called out.

– Здравствуйте! – окликнул Лаптев.

She looked round. Usually he had seen her indifferent, cold, or, as yesterday, tired, but now her expression was lively and playful, like that of the boys playing ball.

Она оглянулась. Обыкновенно он видел ее равнодушною, холодною или, как вчера, усталою, теперь же выражение у нее было живое и резвое, как у мальчиков, которые играли в мяч.

"Look, in Moscow they never play so merrily," she said, coming toward him. "But then, there aren’t such big yards there, nowhere to run about. Papa’s just gone off to your house," she added, glancing back at the children.

– Посмотрите, в Москве никогда не играют так весело, – говорила она, идя к нему навстречу. – Впрочем, ведь там нет таких больших дворов, бегать там негде. А папа только что пошел к вам, – добавила она, оглядываясь на детей.

"I know, but I haven’t come for him, I’ve come for you," said Laptev, admiring her youthfulness, which he had not noticed before and which it seemed he had only discovered in her today; it seemed to him that he was seeing her slender white neck with its little gold chain now for the very first time. "I’ve come for you..." he repeated. "My sister sent this umbrella – you left it behind yesterday."

– Я знаю, но я не к нему, а к вам, – сказал Лаптев, любуясь ее молодостью, которой не замечал раньше и которую как будто лишь сегодня открыл в ней; ему казалось, что ее тонкую белую шею с золотою цепочкой он видел теперь только в первый раз. – Я к вам... – повторил он. – Сестра вот прислала зонтик, вы вчера забыли.

She held out her hand to take the umbrella, but he pressed it to his chest and said, passionately, unable to hold back, giving himself up again to the sweet rapture he had felt the night before, sitting under the umbrella:

Она протянула руку, чтобы взять зонтик, но он прижал его к груди и проговорил страстно, неудержимо, отдаваясь опять сладкому восторгу, какой он испытал вчера ночью, сидя под зонтиком:

"I beg you, give it to me. I’ll keep it as a memento of you... of our acquaintance. It’s such a wonderful thing!"

– Прошу вас, подарите мне его. Я сохраню на память о вас... о нашем знакомстве. Он такой чудесный!

"Take it, then," she said, and flushed. "But there’s nothing wonderful about it."

– Возьмите, – сказала она и покраснела. – Но чудесного ничего в нем нет.

He looked at her in rapture, silent, not knowing what to say.

Он смотрел на нее с упоением, молча и не зная, что сказать.

"Why am I keeping you standing here in the heat?" she said after a moment’s silence, and laughed. "Let’s go indoors."

– Что же это я держу вас на жаре? – сказала она после некоторого молчания и рассмеялась. – Пойдемте в комнаты.

"Won’t I be a bother to you?"

– А я вас не обеспокою?

They went into the entryway. Yulia Sergeyevna ran on ahead upstairs, her dress rustling, white, with little blue flowers on it.

Вошли в сени. Юлия Сергеевна побежала наверх, шумя своим платьем, белым, с голубыми цветочками.

"You can’t be a bother to me," she answered, stopping on the stairs. "I never do anything, after all. Every day is a holiday for me, from morning till evening."

– Меня нельзя обеспокоить, – ответила она, останавливаясь на лестнице, – я ведь никогда ничего не делаю. У меня праздник каждый день, от утра до вечера.

"What you’re saying is something I can’t understand," he said, coming up to her. "I grew up among people who work every day, all of them without exception, men and women alike."

– Для меня то, что вы говорите, непонятно, – сказал он, подходя к ней. – Я вырос в среде, где трудятся каждый день, все без исключения, и мужчины и женщины.

"But what if there’s nothing to do?" she asked.

– А если нечего делать? – спросила она.

"One must arrange one’s life so that work becomes necessary. Without work there can be no pure, joyful life."

– Надо поставить свою жизнь в такие условия, чтобы труд был необходим. Без труда не может быть чистой и радостной жизни.

Again he pressed the umbrella to his chest and said quietly, unexpectedly even to himself, not recognizing his own voice:

Он опять прижал к груди зонтик и сказал тихо, неожиданно для самого себя, не узнавая своего голоса:

"If you would only agree to be my wife, I would give up everything. I would give up everything... There’s no price, no sacrifice I wouldn’t make."

– Если бы вы согласились быть моею женой, я бы всё отдал. Я бы всё отдал... Нет цены, нет жертвы, на какую бы я ни пошел.

She gave a start and looked at him with astonishment and fear.

Она вздрогнула и посмотрела на него с удивлением и страхом.

"What are you saying, what are you saying!" she said, turning pale. "It’s impossible, I assure you. Forgive me."

– Что вы, что вы! – проговорила она, бледнея. – Это невозможно, уверяю вас. Извините.

Then, quickly, her dress still rustling, she went on up and disappeared through the door.

Затем быстро, всё так же шумя платьем, пошла выше и скрылась в дверях.

Laptev understood what this meant, and his mood changed at once, sharply, as though a light had suddenly gone out within his soul. Feeling the shame and humiliation of a man who has been spurned, who is not liked, who is repellent, perhaps loathsome, from whom people flee, he left the house.

Лаптев понял, что это значит, и настроение у него переменилось сразу, резко, как будто в душе внезапно погас свет. Испытывая стыд, унижение человека, которым пренебрегли, который не нравится, противен, быть может, гадок, от которого бегут, он вышел из дому.

"’I would give up everything,’" he mimicked himself, walking home in the heat and recalling the details of his declaration. "’I would give up everything’ – pure merchant talk. As if anyone needed your everything!"

"Отдал бы всё, – передразнил он себя, идя домой по жаре и вспоминая подробности объяснения. – Отдал бы всё, – совсем по-купечески. Очень кому нужно это твое всё!"

Everything he had just said now seemed to him stupid to the point of revulsion. Why had he lied that he had grown up among people who all worked without exception? Why had he spoken in that moralizing tone about a pure, joyful life? It was not clever, not interesting, false – false in the Moscow merchant manner. But then, little by little, an indifferent mood settled over him, the kind into which criminals fall after a harsh sentence; he thought now that, thank God, it was all over now, and there was no longer this dreadful uncertainty, no longer any need to wait and languish for days on end, thinking always of the one thing; now everything was clear; he must give up all hope of personal happiness, live without desires, without hopes, not dream, not wait, and, so as not to feel the boredom he was already so weary of nursing, he could occupy himself with other people’s affairs, other people’s happiness, and then, unnoticed, old age would come, life would draw to its close – and nothing more would be needed. He no longer cared about anything, he wanted nothing, and could reason coldly about it all, but in his face, especially under his eyes, there was a certain heaviness, his forehead was drawn taut like rubber – the tears were about to burst forth. Feeling weakness through his whole body, he lay down on the bed and in about five minutes fell fast asleep.

Всё, что он только что говорил, казалось ему, было глупо до отвращения. Зачем он солгал, что он вырос в среде, где трудятся все без исключения? Зачем он говорил назидательным тоном о чистой, радостной жизни? Это не умно, не интересно, фальшиво – фальшиво по-московски. Но вот мало-помалу наступило безразличное настроение, в какое впадают преступники после сурового приговора, он думал уже о том, что, слава богу, теперь всё уже прошло, и нет этой ужасной неизвестности, уже не нужно по целым дням ожидать, томиться, думать всё об одном; теперь всё ясно; нужно оставить всякие надежды на личное счастье, жить без желаний, без надежд, не мечтать, не ждать, а чтобы не было этой скуки, с которой уже так надоело нянчиться, можно заняться чужими делами, чужим счастьем, а там незаметно наступит старость, жизнь придет к концу – и больше ничего не нужно. Ему уж было всё равно, он ничего не хотел и мог холодно рассуждать, но в лице, особенно под глазами, была какая-то тяжесть, лоб напрягался, как резина, – вот-вот брызнут слезы. Чувствуя во всем теле слабость, он лег в постель и минут через пять крепко уснул.

III

The proposal that Laptev had made so unexpectedly threw Yulia Sergeyevna into despair.

Предложение, которое так неожиданно сделал Лаптев, привело Юлию Сергеевну в отчаяние.

She knew Laptev only slightly, had met him by chance; he was a wealthy man, a representative of the well-known Moscow firm "Fyodor Laptev and Sons," always very serious, apparently intelligent, preoccupied with his sister’s illness; it had seemed to her that he paid her no attention at all, and she herself was entirely indifferent to him – and then suddenly this declaration on the stairs, that pitiful, rapturous face...

Она знала Лаптева немного, познакомилась с ним случайно; это был богатый человек, представитель известной московской фирмы "Федор Лаптев и сыновья", всегда очень серьезный, по-видимому умный, озабоченный болезнью сестры; казалось ей, что он не обращал на нее никакого внимания, и сама она была к нему совершенно равнодушна, – и вдруг это объяснение на лестнице, это жалкое, восхищенное лицо...

The proposal troubled her both by its suddenness and by the fact that the word "wife" had been spoken, and by the fact that she had had to answer with a refusal. She could no longer remember what exactly she had said to Laptev, but she still felt the traces of that abrupt, unpleasant feeling with which she had refused him. She did not like him; his looks had something of the shop clerk about them, he himself was uninteresting, she could not have answered otherwise than with a refusal, but all the same she felt uneasy, as though she had done something wrong.

Предложение смутило ее и своею внезапностью, и тем, что произнесено было слово жена, и тем, что пришлось ответить отказом. Она уже не помнила, что сказала Лаптеву, но продолжала еще ощущать следы того порывистого, неприятного чувства, с каким отказала ему. Он не нравился ей; наружность у него была приказчицкая, сам он был не интересен, она не могла ответить иначе, как отказом, но всё же ей было неловко, как будто она поступила дурно.

"My God, not even coming into the room, right there on the stairs," she said despairingly, addressing the little icon that hung above her bed, "and he’d never courted me before, and then all of a sudden, so strangely, so unexpectedly..."

– Боже мой, не входя в комнаты, прямо на лестнице, – говорила она с отчаянием, обращаясь к образку, который висел над ее изголовьем, – и не ухаживал раньше, а как-то странно, необыкновенно...

Alone, her anxiety grew stronger with every hour, and she alone could not manage to master this heavy feeling. She needed someone to listen to her and tell her that she had done the right thing. But there was no one to talk to. Her mother had been dead a long time; she considered her father a strange man and could not talk to him seriously. He wearied her with his caprices, his excessive touchiness, his vague gestures; and no sooner did one begin a conversation with him than he would at once start talking about himself. And even in prayer she was not entirely candid, since she did not know for certain just what she ought to be asking of God.

В одиночестве с каждым часом ее тревога становилась всё сильнее, и ей одной было не под силу справиться с этим тяжелым чувством. Надо было, чтобы кто-нибудь выслушал ее и сказал ей, что она поступила правильно. Но поговорить было не с кем. Матери у нее не было уже давно, отца считала она странным человеком и не могла говорить с ним серьезно. Он стеснял ее своими капризами, чрезмерною обидчивостью и неопределенными жестами; и стоило только завести с ним разговор, как он тотчас же начинал говорить о себе самом. И во время молитвы она не была вполне откровенной, так как не знала наверное, чего собственно ей нужно просить у бога.

The samovar was brought in. Yulia Sergeyevna, very pale, tired, with a helpless look, came out into the dining room, brewed the tea – this was her duty – and poured her father a glass. Sergei Borisych, in his long frock coat that reached below his knees, red-faced, uncombed, his hands thrust in his pockets, paced about the dining room, not from corner to corner but however it happened, like a beast in a cage. He would stop by the table, take a sip from his glass with relish, and pace again, all the while thinking about something.

Подали самовар. Юлия Сергеевна, очень бледная, усталая, с беспомощным видом, вышла в столовую, заварила чай – это было на ее обязанности – и налила отцу стакан. Сергей Борисыч, в своем длинном сюртуке ниже колен, красный, не причесанный, заложив руки в карманы, ходил по столовой, не из угла в угол, а как придется, точно зверь в клетке. Остановится у стола, отопьет из стакана с аппетитом и опять ходит, и о чем-то всё думает.

"Laptev made me a proposal today," said Yulia Sergeyevna, and flushed.

– Мне сегодня Лаптев сделал предложение, – сказала Юлия Сергеевна и покраснела.

The doctor looked at her as though he had not understood.

Доктор поглядел на нее и как будто не понял.

"Laptev?" he asked. "Panaurova’s brother?"

– Лаптев? – спросил он. – Брат Панауровой?

He loved his daughter; it was likely that sooner or later she would marry and leave him, but he tried not to think about this. Loneliness frightened him, and for some reason it seemed to him that if he were left alone in this big house he would have a stroke, though he did not like to speak of this directly.

Он любил дочь; было вероятно, что она рано или поздно выйдет замуж и оставит его, но он старался не думать об этом. Его пугало одиночество, и почему-то казалось ему, что если он останется в этом большом доме один, то с ним сделается апоплексический удар, но об этом он не любил говорить прямо.

"Well, I’m very glad," he said, and shrugged his shoulders. "I congratulate you with all my heart. Now here’s your splendid chance to part with me, to your great delight. And I understand you perfectly. Living with an old father, a sick, half-witted man, at your age must be very hard indeed. I understand you perfectly. And if I were to drop dead soon, and if the devils were to take me, everyone would be glad. I congratulate you with all my heart."

– Что ж, я очень рад, – сказал он и пожал плечами. – От души тебя поздравляю. Теперь представляется тебе прекрасный случай расстаться со мной, к великому твоему удовольствию. И я вполне тебя понимаю. Жить у старика-отца, человека больного, полоумного, в твои годы должно быть очень тяжело. Я тебя прекрасно понимаю. И если бы я околел поскорей, и если бы меня черти взяли, то все были бы рады. От души поздравляю.

"I refused him."

– Я ему отказала.

The doctor felt easier at heart, but he was no longer able to stop himself, and went on:

У доктора стало легче на душе, но он уже был не в силах остановиться и продолжал:

"I wonder, I’ve long wondered, why they haven’t put me in the madhouse yet? Why am I wearing this frock coat and not a straitjacket? I still believe in truth, in goodness, I’m a fool, an idealist, and isn’t that madness in our day and age? And how do people answer my truthfulness, my honest dealing? They all but stone me, ride roughshod over me. And even my own close kin only try to ride on my neck, devil take me, old blockhead that I am..."

– Я удивляюсь, я давно удивляюсь, отчего меня до сих пор не посадили в сумасшедший дом? Почему на мне этот сюртук, а не горячечная рубаха? Я верю еще в правду, в добро, я дурак идеалист, а разве в наше время это не сумасшествие? И как мне отвечают на мою правду, на мое честное отношение? В меня чуть не бросают камнями и ездят на мне верхом. И даже близкие родные стараются только ездить на моей шее, черт бы побрал меня, старика болвана...

"There’s no talking to you like a human being!" said Yulia.

– С вами нельзя говорить по-человечески! – сказала Юлия.

She rose abruptly from the table and went off to her room in a fierce temper, remembering how often her father had been unjust to her. But a little while later she was already sorry for him, and when he set off for the club she saw him down and locked the door behind him herself. Outside the weather was foul and restless; the door shook under the gusts of wind, and in the entryway it blew from every side, so that the candle very nearly went out. Upstairs Yulia went round all the rooms and crossed herself before every window and door; the wind howled, and it seemed as if someone were walking on the roof. Never had it been so dreary, never had she felt so alone.

Она порывисто встала из-за стола и ушла к себе, в сильном гневе, вспоминая, как часто отец бывал к ней несправедлив. Но немного погодя ей уже было жаль отца, и когда он уходил в клуб, она проводила его вниз и сама заперла за ним дверь. А на дворе была погода нехорошая, беспокойная; дверь дрожала от напора ветра, и в сенях дуло со всех сторон, так что едва не погасла свеча. У себя наверху Юлия обошла все комнаты и перекрестила все окна и двери; ветер завывал, и казалось, что кто-то ходит по крыше. Никогда еще не было так скучно, никогда она не чувствовала себя такою одинокой.

She asked herself: had she done well to refuse a man only because she did not like his looks? True, he was a man she did not love, and to marry him would mean saying farewell forever to her dreams, to her notions of happiness and married life, but would she ever meet the man she had dreamed of, and would she love him? She was already twenty-one. There were no suitors in the town. She pictured to herself all the men she knew – officials, teachers, officers – and some of them were already married, and their family life struck her by its emptiness and tedium, while the others were uninteresting, colorless, unintelligent, unprincipled. Laptev, whatever else, was a Muscovite, had finished at the university, spoke French; he lived in the capital, where there were many clever, noble, remarkable people, where there was bustle, splendid theaters, musical evenings, excellent dressmakers, confectioners... Holy Scripture said that a wife must love her husband, and in novels love was given enormous importance, but was there not some exaggeration in that? Could one not do without love in married life? People said, after all, that love passed quickly and only habit remained, and that the very purpose of family life lay not in love, not in happiness, but in duties – in the raising of children, say, in the cares of housekeeping, and so on. And perhaps Scripture too meant by it love for a husband as for one’s neighbor, respect for him, forbearance.

Она спросила себя: хорошо ли она поступила, что отказала человеку только потому, что ей не нравится его наружность? Правда, это нелюбимый человек и выйти за него значило бы проститься навсегда со своими мечтами, своими понятиями о счастье и супружеской жизни, но встретит ли она когда-нибудь того, о ком мечтала, и полюбит ли? Ей уже 21 год. Женихов в городе нет. Она представила себе всех знакомых мужчин – чиновников, педагогов, офицеров, и одни из них были уже женаты и их семейная жизнь поражала своею пустотой и скукой, другие были неинтересны, бесцветны, неумны, безнравственны. Лаптев же, как бы ни было, москвич, кончил в университете, говорит по-французски; он живет в столице, где много умных, благородных, замечательных людей, где шумно, прекрасные театры, музыкальные вечера, превосходные портнихи, кондитерские... В священном писании сказано, что жена должна любить своего мужа, и в романах любви придается громадное значение, но нет ли преувеличения в этом? Разве без любви нельзя в семейной жизни? Ведь говорят, что любовь скоро проходит и остается одна привычка и что самая цель семейной жизни не в любви, не к счастье, а в обязанностях, например в воспитании детей, в заботах по хозяйству и проч. Да и священное писание, быть может, имеет в виду любовь к мужу как к ближнему, уважение к нему, снисхождение.

That night Yulia Sergeyevna read her evening prayers attentively, then knelt down, and, pressing her hands to her breast, looking at the flame of the icon-lamp, said with feeling:

Ночью Юлия Сергеевна внимательно прочла вечерние молитвы, потом стала на колени и, прижав руки к груди, глядя на огонек лампадки, говорила с чувством:

"Enlighten me, intercessor! Enlighten me, O Lord!"

– Вразуми, заступница! Вразуми, господи!

In her life she had happened to meet elderly maiden ladies, poor and insignificant, who bitterly repented and expressed regret that they had once refused their suitors. Might not the same thing happen to her? Should she not go into a convent, or become a sister of mercy?

Ей в своей жизни приходилось встречать пожилых девушек, бедных и ничтожных, которые горько раскаивались и выражали сожаление, что когда-то отказывали своим женихам. Не случится ли и с ней то же самое? Не пойти ли ей в монастырь или в сестры милосердия?

She undressed and lay down in bed, crossing herself and crossing the air about her. Suddenly a bell rang sharply and plaintively in the corridor.

Она разделась и легла в постель, крестясь и крестя вокруг себя воздух. Вдруг в коридоре резко и жалобно прозвучал звонок.

"Ah, my God!" she said, feeling a painful irritation through her whole body at that ring. She lay there thinking all the while how poor in events this provincial life was, how monotonous and at the same time how restless. One had to be forever starting, dreading something, growing angry or feeling guilty, and one’s nerves in the end grew so ruined that it was frightening even to peep out from under the blanket.

– Ах, боже мой! – проговорила она, чувствуя от этого звонка болезненное раздражение во всем теле. Она лежала и всё думала о том, как эта провинциальная жизнь бедна событиями, однообразна и в то же время беспокойна. То и дело приходится вздрагивать, чего-нибудь опасаться, сердиться или чувствовать себя виноватой, и нервы в конце концов портятся до такой степени, что страшно бывает выглянуть из-под одеяла.

Half an hour later the bell rang again, just as sharply. The servant must have been asleep and not heard. Yulia Sergeyevna lit a candle, and, trembling, vexed with the servant, began to dress, and when, dressed, she came out into the corridor, the maid downstairs was already locking the door.

Через полчаса опять раздался звонок и такой же резкий. Должно быть, прислуга спала и не слышала. Юлия Сергеевна зажгла свечу и, дрожа, досадуя на прислугу, стала одеваться, и когда, одевшись, вышла в коридор, то внизу горничная уже запирала дверь.

"I thought it was the master, but it was someone come from a patient," she said.

– Думала, что барин, а это от больного приезжали, – сказала она.

Yulia Sergeyevna went back to her room. She took a pack of cards from the chest of drawers and decided that if she shuffled the cards well and then cut them, and if a red suit lay at the bottom, that would mean yes – that is, she must accept Laptev’s proposal – but if black, then no. The card turned out to be the ten of spades.

Юлия Сергеевна вернулась к себе. Она достала из комода колоду карт и решила, что если хорошо стасовать карты и потом снять, и если под низом будет красная масть, то это значит да, т. е. надо согласиться на предложение Лаптева, если же черная, то нет. Карта оказалась пиковою десяткой.

This calmed her, and she fell asleep, but in the morning there was again neither a yes nor a no, and she thought that now, if she wished, she could change her life. The thoughts wearied her, she felt faint and unwell, but still, toward the beginning of the twelfth hour, she dressed and went to look in on Nina Fyodorovna. She wanted to see Laptev: perhaps now he would seem better to her; perhaps she had been mistaken until now...

Это ее успокоило, она уснула, но утром опять уже не было ни да, ни нет, и она думала о том, что может теперь, если захочет, переменить свою жизнь. Мысли утомили ее, она изнемогала и чувствовала себя больной, но всё же в начале двенадцатого часа оделась и пошла проведать Нину Федоровну. Ей хотелось увидеть Лаптева: быть может, теперь он покажется ей лучше; быть может, она ошибалась до сих пор...

It was hard for her to walk against the wind; she could barely make her way, holding her hat with both hands, and could see nothing for the dust.

Ей трудно было идти против ветра, она едва шла, придерживая обеими руками шляпу, и ничего не видела от пыли.

Coming in to see his sister and unexpectedly finding Yulia Sergeyevna there, Laptev again felt the humiliating condition of a man who is repugnant to another. He concluded that if she could so easily, after yesterday, come and visit his sister and meet him, then she either did not notice him at all or considered him the merest nonentity. But when he greeted her, she, pale, with shadows under her eyes, looked at him sorrowfully and guiltily; he understood that she too was suffering.

Войдя к сестре и увидев неожиданно Юлию Сергеевну, Лаптев опять испытал унизительное состояние человека, который противен. Он заключил, что если она так легко может после вчерашнего бывать у сестры и встречаться с ним, то, значит, она не замечает его или считает полнейшим ничтожеством. Но когда он здоровался с ней, она, бледная, с пылью под глазами, поглядела на него печально и виновато; он понял, что она тоже страдает.

She was unwell. She sat only a very short while, some ten minutes, and began to say her goodbyes. And as she left she said to Laptev:

Ей нездоровилось. Посидела она очень недолго, минут десять, и стала прощаться. И уходя сказала Лаптеву:

"See me home, Alexei Fyodorych."

– Проводите меня домой, Алексей Федорыч.

They walked down the street in silence, holding their hats, and he, walking behind, tried to shelter her from the wind. In the side street it was quieter, and there they walked side by side.

По улице шли они молча, придерживая шляпы, и он, идя сзади, старался заслонить ее от ветра. В переулке было тише, и тут оба пошли рядом.

"If I was unkind yesterday, forgive me," she began, and her voice trembled as though she were about to cry. "It is such torment! I did not sleep all night."

– Если я вчера была неласкова, то вы простите, – начала она, и голос ее дрогнул, как будто она собиралась заплакать. – Это такое мученье! Я всю ночь не спала.

"And I slept splendidly all night," said Laptev, not looking at her, "but that does not mean I am well off. My life is shattered, I am deeply unhappy, and since your refusal yesterday I go about as though poisoned. The hardest of it was said yesterday; today with you I no longer feel any constraint and can speak plainly. I love you more than my sister, more than my late mother... Without my sister and without my mother I could live, and did live, but to live without you – for me that is senseless, I cannot..."

– А я отлично проспал всю ночь, – сказал Лаптев, не глядя на нее, – но это не значит, что мне хорошо. Жизнь моя разбита, я глубоко несчастлив, и после вчерашнего вашего отказа я хожу точно отравленный. Самое тяжелое было сказано вчера, сегодня с вами я уже не чувствую стеснения и могу говорить прямо. Я люблю вас больше, чем сестру, больше, чем покойную мать... Без сестры и без матери я мог жить и жил, но жить без вас – для меня это бессмыслица, я не могу...

And now, as usual, he guessed at her intentions. It was plain to him that she wanted to go on with yesterday’s conversation, and that this alone was why she had asked him to see her home, and was now leading him to her own house. But what more could she add to her refusal? What new thing had she thought up? By everything – by her glances, her smile, and even by the way she held her head and shoulders as she walked beside him – he saw that she still did not love him, that he was a stranger to her. What more, then, did she want to say?

И теперь, как обыкновенно, он угадывал ее намерения. Ему было понятно, что она хочет продолжать вчерашнее и только для этого попросила его проводить ее и теперь вот ведет к себе в дом. Но что она может еще прибавить к своему отказу? Что она придумала нового? По всему, по взглядам, по улыбке и даже по тому, как она, идя с ним рядом, держала голову и плечи, он видел, что она по-прежнему не любит его, что он чужой для нее. Что же она хочет еще сказать?

The doctor, Sergei Borisych, was at home.

Доктор Сергей Борисыч был дома.

"Welcome, delighted to see you, Fyodor Alexeich," he said, confusing his name and patronymic. "Delighted, delighted."

– Добро пожаловать, весьма рад вас видеть, Федор Алексеич, – сказал он, путая его имя и отчество. – Весьма рад, весьма рад.

He had never before been so cordial, and Laptev concluded that the doctor already knew of his proposal; and this displeased him. He now sat in the drawing room, and this room made a strange impression with its poor, petty-bourgeois furnishings, its poor pictures, and though it had armchairs and an enormous lamp with a shade, it still resembled an uninhabited place, a spacious barn, and it was plain that in this room only a man like the doctor could feel at home; another room, nearly twice as large, was called the hall, and there stood nothing but chairs, as in a dancing school. And Laptev, while he sat in the drawing room talking to the doctor about his sister, began to be tormented by one suspicion. Had Yulia Sergeyevna not gone to see his sister Nina, and then brought him here, for the very purpose of announcing to him that she accepted his proposal? Oh, how dreadful that was, but most dreadful of all was that his soul was open to such suspicions. He pictured to himself how yesterday evening and night father and daughter had taken long counsel together, had perhaps argued long, and had then come to the agreement that Yulia had acted thoughtlessly in refusing a rich man. He could almost hear the very words that parents say on such occasions:

Раньше он не бывал так приветлив, и Лаптев заключил, что о предложении его уже известно доктору; и это ему не понравилось. Он сидел теперь в гостиной, и эта комната производила странное впечатление своею бедною, мещанскою обстановкой, своими плохими картинами, и хотя в ней были и кресла, и громадная лампа с абажуром, она всё же походила на нежилое помещение, на просторный сарай, и было очевидно, что в этой комнате мог чувствовать себя дома только такой человек, как доктор; другая комната, почти вдвое больше, называлась залой и тут стояли одни только стулья, как в танцклассе. И Лаптева, пока он сидел в гостиной и говорил с доктором о своей сестре, стало мучить одно подозрение. Не затем ли Юлия Сергеевна была у сестры Нины и потом привела его сюда, чтобы объявить ему, что она принимает его предложение? О, как это ужасно, но ужаснее всего, что его душа доступна для подобных подозрений. Он представлял себе, как вчера вечером и ночью отец и дочь долго советовались, быть может, долго спорили и потом пришли к соглашению, что Юлия поступила легкомысленно, отказавши богатому человеку. В его ушах звучали даже слова, какие в подобных случаях говорятся родителями:

"True, you do not love him, but only think how much good you can do!"

"Правда, ты не любишь его, но зато, подумай, сколько ты можешь сделать добра!"

The doctor made ready to go to his patients. Laptev wanted to leave with him, but Yulia Sergeyevna said:

Доктор собрался к больным. Лаптев хотел выйти с ним вместе, но Юлия Сергеевна сказала:

"No, stay, I ask you."

– А вы останьтесь, прошу вас.

She was worn out, her spirit had failed her, and she now assured herself that to refuse a decent, kind, loving man only because he did not please her – especially when this marriage offered a chance to change her own dull, monotonous, idle life, when her youth was passing and nothing brighter was in sight for the future – to refuse under such circumstances was madness, was mere caprice and whim, for which God might even punish her.

Она замучилась, пала духом и уверяла себя теперь, что отказывать порядочному, доброму, любящему человеку только потому, что он не нравится, особенно когда с этим замужеством представляется возможность изменить свою жизнь, свою невеселую, монотонную, праздную жизнь, когда молодость уходит и не предвидится в будущем ничего более светлого, отказывать при таких обстоятельствах – это безумие, это каприз и прихоть, и за это может даже наказать бог.

Her father went out. When his footsteps had died away, she suddenly stopped in front of Laptev and said resolutely, turning terribly pale as she did so:

Отец вышел. Когда шаги его затихли, она вдруг остановилась перед Лаптевым и сказала решительно, и при этом страшно побледнела:

"I thought a long time yesterday, Alexei Fyodorych... I accept your proposal."

– Я вчера долго думала, Алексей Федорыч... Я принимаю ваше предложение.

He bent down and kissed her hand; she awkwardly kissed the top of his head with cold lips. He felt that in this declaration of love the main thing was missing – her love – and that there was much that was superfluous, and he wanted to cry out, to run away, to leave for Moscow at once, but she stood close to him, seemed to him so beautiful, and passion suddenly seized him; he realized it was too late now for reasoning, embraced her passionately, pressed her to his breast, and, murmuring some words, addressing her now familiarly, kissed her on the neck, then on the cheek, on the head...

Он нагнулся и поцеловал ей руку, она неловко поцеловала его холодными губами в голову. Он чувствовал, что в этом любовном объяснении нет главного – ее любви, и есть много лишнего, и ему хотелось закричать, убежать, тотчас же уехать в Москву, но она стояла близко, казалась ему такою прекрасной, и страсть вдруг овладела им, он сообразил, что рассуждать тут уже поздно, обнял ее страстно, прижал к груди и, бормоча какие-то слова, называя ее ты, поцеловал ее в шею, потом в щеку, в голову...

She moved away to the window, afraid of these caresses, and already both of them regretted having spoken, and both, in confusion, asked themselves: "Why did this happen?"

Она отошла к окну, боясь этих ласк, и уже оба сожалели, что объяснились, и оба в смущении спрашивали себя: "Зачем это произошло?"

"If you knew how unhappy I am!" she said, clasping her hands.

– Если бы вы знали, как я несчастна! – проговорила она, сжимая руки.

"What is it?" he asked, going up to her and clasping his hands too. "My dear, for God’s sake, tell me – what is it? Only the truth, I beg you, only the truth!"

– Что с вами? – спросил он, подходя к ней и тоже сжимая руки. – Дорогая моя, ради бога, говорите – что? Но только правду, умоляю вас, только одну правду!

"Pay no attention," she said, and forced a smile. "I promise you, I will be a faithful, devoted wife... Come this evening."

– Не обращайте внимания, – сказала она и насильно улыбнулась. – Я обещаю вам, я буду верною, преданною женой... Приходите сегодня вечером.

Sitting afterward at his sister’s, reading a historical novel, he recalled all this, and it was bitter to him that his splendid, pure, generous feeling had been answered so meanly; he was not loved, but his proposal had been accepted, probably, only because he was rich – that is, they had preferred in him the very thing he himself valued least in himself. One could grant that Yulia, pure and believing in God, had not once thought of money, but she did not love him, did not love him, and evidently she had made a calculation, though perhaps not fully conscious, a vague one, but a calculation nonetheless. The doctor’s house was repugnant to him with its petty-bourgeois furnishings, the doctor himself seemed a pitiful, greasy skinflint, some sort of operetta Gaspard out of "The Bells of Corneville," and the very name Yulia already sounded vulgar to him. He imagined how he and his Yulia would go to the altar, essentially total strangers to each other, without a drop of feeling on her side, as though a matchmaker had arranged it, and for him now there remained only one consolation, as banal as the marriage itself – the consolation that he was not the first nor the last, that thousands of people married and were given in marriage in just this way, and that Yulia, in time, once she knew him better, might perhaps come to love him.

Сидя потом у сестры и читая исторический роман, он вспоминал всё это, и ему было обидно, что на его великолепное, чистое, широкое чувство ответили так мелко; его не любили, но предложение его приняли, вероятно, только потому, что он богат, то есть предпочли в нем то, что сам он ценил в себе меньше всего. Можно допустить, что Юлия, чистая и верующая в бога, ни разу не подумала о деньгах, но ведь она не любила его, не любила, и очевидно, у нее был расчет, хотя, быть может, и не вполне осмысленный, смутный, но всё же расчет. Дом доктора был ему противен своею мещанскою обстановкой, сам доктор представлялся жалким, жирным скрягой, каким-то опереточным Гаспаром из "Корневильских колоколов", самое имя Юлия звучало уже вульгарно. Он воображал, как он и его Юлия пойдут под венец, в сущности совершенно незнакомые друг другу, без капли чувства с ее стороны, точно их сваха сосватала, и для него теперь оставалось только одно утешение, такое же банальное, как и самый этот брак, утешение, что он не первый и не последний, что так женятся и выходят замуж тысячи людей и что Юлия со временем, когда покороче узнает его, то, быть может, полюбит.

"Romeo and Juliet!" he said, closing the book, and laughed. "I, Nina, am Romeo. You may congratulate me – today I proposed to Yulia Belavina."

– Ромео и Юлия! – сказал он, закрывая книгу, и засмеялся. – Я, Нина, Ромео. Можешь меня поздравить, я сегодня сделал предложение Юлии Белавиной.

Nina Fyodorovna thought he was joking, but then believed him and wept. The news did not please her.

Нина Федоровна думала, что он шутит, но потом поверила и заплакала. Эта новость ей не понравилась.

"Well, congratulations," she said. "But why so suddenly?"

– Что ж, поздравляю, – сказала она. – Но почему же это так вдруг?

"No, it isn’t sudden. It’s been going on since March, only you’ve noticed nothing... I fell in love back in March, when I met her right here, in your room."

– Нет, это не вдруг. Это тянется с марта, только ты ничего не замечаешь... Я влюбился еще в марте, когда познакомился с ней вот тут, в твоей комнате.

"And I thought you’d marry some Moscow girl," said Nina Fyodorovna, after a pause. "The girls of our own circle would be simpler. But the main thing, Alyosha, is that you should be happy, that’s the main thing. My Grigory Nikolaich did not love me, and there’s no hiding it, you see how we live. Of course any woman could come to love you for your kindness and your intelligence, but Yulechka is a boarding-school girl and a gentlewoman, intelligence and kindness are not enough for her. She is young, and you yourself, Alyosha, are no longer young, and no longer handsome."

– А я думала, что ты женишься на какой-нибудь нашей московской, – сказала Нина Федоровна, помолчав. – Девушки из нашего круга будут попроще. Но главное, Алеша, чтобы ты был счастлив, это самое главное. Мой Григорий Николаич не любил меня, и, скрыть нельзя, ты видишь, как мы живем. Конечно, каждая женщина может полюбить тебя за доброту и за ум, но ведь Юличка институтка и дворянка, ей мало ума и доброты. Она молода, а ты сам, Алеша, уже не молод и не красив.

To soften these last words she stroked his cheek and said:

Чтобы смягчить последние слова, она погладила его по щеке и сказала:

"You’re not handsome, but you’re a dear thing."

– Ты не красив, но ты славненький.

She grew agitated, so that a faint flush even came out on her cheeks, and spoke with enthusiasm of whether it would be proper for her to bless Alyosha with an icon; after all, she was the elder sister and stood in place of their mother; and she kept trying to persuade her melancholy brother that the wedding must be celebrated properly, solemnly and joyfully, so that people should have no cause to condemn them.

Она разволновалась, так что даже на щеках у нее выступил легкий румянец, и с увлечением говорила о том, будет ли прилично, если она благословит Алешу образом; ведь она старшая сестра и заменяет ему мать; и она все старалась убедить своего печального брата, что надо сыграть свадьбу как следует, торжественно и весело, чтобы не осудили люди.

After that he took to calling on the Belavins, as a bridegroom, three or four times a day, and he no longer had time to relieve Sasha and read the historical novel. Yulia received him in her two rooms, set apart from the drawing room and her father’s study, and he liked them very much. There were dark walls there, and in the corner stood a shrine with icons; it smelled of good perfume and of lamp oil. She lived in the farthest rooms; her bed and dressing table were screened off, and the doors of the bookcase were drawn shut inside with a green curtain, and she walked about her rooms on carpets, so that her steps were never heard at all – and from this he concluded that she had a secretive character and loved a quiet, peaceful, closed life. In the household she was still treated as a minor, she had no money of her own, and it happened during their walks that she was embarrassed at having not a kopeck on her. For clothes and books her father gave her a little at a time, no more than a hundred roubles a year. And the doctor himself was hardly better off in money, despite his good practice. Every evening he played cards at the club and always lost. Besides that, he bought houses on credit through the mutual-credit society, with the debt transferred to him, and let them out; his tenants paid him irregularly, but he insisted that these operations with houses were very profitable. His own house, the one he lived in with his daughter, he had mortgaged, and with the money bought a piece of waste land, and had already begun building a large two-story house on it, so as to mortgage that too.

Затем он стал ходить к Белавиным, как жених, раза по три, по четыре в день, и уже некогда ему было сменять Сашу и читать исторический роман. Юлия принимала его в своих двух комнатах, вдали от гостиной и отцовского кабинета, и они ему очень нравились. Тут были темные стены, в углу стоял киот с образами; пахло хорошими духами и лампадным маслом. Она жила в самых дальних комнатах, кровать и туалет ее были заставлены ширмами и дверцы в книжном шкапу задернуты изнутри зеленою занавеской, и ходила она у себя по коврам, так что совсем не бывало слышно ее шагов, – и из этого он заключил, что у нее скрытный характер и любит она тихую, покойную, замкнутую жизнь. В доме она была еще на положении несовершеннолетней, у нее не было собственных денег, и случалось во время прогулок она конфузилась, что при ней нет ни копейки. На наряды и книги выдавал ей отец понемножку, не больше ста рублей в год. Да и у самого доктора едва ли были деньги, несмотря даже на хорошую практику. Каждый вечер он играл в клубе в карты и всегда проигрывал. Кроме того, он покупал дома в обществе взаимного кредита с переводом долга и отдавал их внаймы; жильцы платили ему неисправно, но он уверял, что эти операции с домами очень выгодны. Свой дом, в котором он жил с дочерью, он заложил и на эти деньги купил пустошь, и уже начал строить на ней большой двухэтажный дом, чтобы заложить его.

Laptev now lived as if in a fog, as though it were not he himself but his double, and he did many things he would never have brought himself to do before. He went to the club with the doctor some three times, supped with him, and himself offered him money for the building; he even called on Panaurov at his other lodgings. Once Panaurov invited him to dinner, and Laptev, without thinking, accepted. He was received by a lady of about thirty-five, tall and thin, with a slight touch of gray and black eyebrows, apparently not Russian. Her face was patched with white powder, she smiled cloyingly and shook his hand impetuously, so that the bracelets on her white arms jingled. It seemed to Laptev that she smiled so because she wanted to hide from others, and from herself, that she was unhappy. He also saw two little girls, five and three years old, who resembled Sasha. For dinner they served milk soup, cold veal with carrots, and chocolate – it was cloying and tasteless, but on the table, in compensation, gleamed little gold forks, vials of soy sauce and cayenne pepper, an extravagantly ornate cruet stand, a golden pepper-caster.

Лаптев жил теперь как в тумане, точно это не он был, а его двойник, и делал многое такое, чего бы он не решился сделать прежде. Он раза три ходил с доктором в клуб, ужинал с ним и сам предложил ему денег на постройку; он даже побывал у Панаурова на его другой квартире. Как-то Панауров пригласил его к себе обедать, и Лаптев, не подумав, согласился. Его встретила дама лет 35, высокая и худощавая, с легкою проседью и с черными бровями, по-видимому, не русская. На ее лице лежали белые пятна от пудры, улыбнулась она приторно и пожала руку порывисто, так что зазвенели на белых руках браслеты. Лаптеву казалось, что она улыбается так потому, что хочет скрыть от других и от самой себя, что она несчастна. Увидел он и двух девочек, пяти и трех лет, похожих на Сашу. За обедом подавали молочный суп, холодную телятину с морковью и шоколад – это было слащаво и невкусно, но зато на столе блестели золотые вилочки, флаконы с соей и кайенским перцем, необыкновенно вычурный судок, золотая перечница.

Only after finishing the milk soup did Laptev realize how out of place it had really been to come here to dinner. The lady was embarrassed, smiling the whole time and showing her teeth, while Panaurov explained, in a scientific manner, what falling in love was and where it came from.

Только поевши молочного супу, Лаптев сообразил, как это, в сущности, было некстати, что он пришел сюда обедать. Дама была смущена, все время улыбалась, показывая зубы, Панауров объяснял научно, что такое влюбленность и от чего она происходит.

"We are dealing here with one of the phenomena of electricity," he said in French, addressing the lady. "In the skin of every human being there are microscopic little glands, which contain currents within them. If you meet a being whose currents run parallel to your own, then there you have love."

– Мы тут имеем дело с одним из явлений электричества, – говорил он по-французски, обращаясь к даме. – В коже каждого человека заложены микроскопические желёзки, которые содержат в себе токи. Если вы встречаетесь с особью, токи которой параллельны вашим, то вот вам и любовь.

When Laptev came home and his sister asked him where he had been, he felt awkward and did not answer.

Когда Лаптев вернулся домой и сестра спросила, где он был, ему стало неловко и он ничего не ответил.

The whole time until the wedding he felt himself in a false position. His love grew stronger with every day, and Yulia seemed to him poetic and exalted, but still there was no love in return, and the essence of it was that he was buying, and she was being sold. Sometimes, thinking it all over, he fell simply into despair and asked himself: should he not run away? He no longer slept whole nights through, and thought constantly of how, after the wedding, he would meet in Moscow the lady whom in his letters to friends he called "a certain person," and how his father and brother, difficult people, would take his marriage and Yulia. He was afraid his father would say something coarse to Yulia at their very first meeting. And with his brother Fyodor something strange had lately been happening. In his long letters he wrote of the importance of health, of the influence of illness on the state of the mind, of what religion was, but not a word about Moscow or business. These letters irritated Laptev, and it seemed to him that his brother’s character was changing for the worse.

Всё время до свадьбы он чувствовал себя в ложном положении. Любовь его с каждым днем становилась всё сильнее и Юлия казалась ему поэтической и возвышенной, но всё же взаимной любви не было, а сущность была та, что он покупал, а она продавалась. Иногда, раздумавшись, он приходил просто в отчаяние и спрашивал себя: не бежать ли? Он уже не спал по целым ночам и всё думал о том, как он после свадьбы встретится в Москве с госпожой, которую в своих письмах к друзьям называл "особой", и как его отец и брат, люди тяжелые, отнесутся к его женитьбе и к Юлии. Он боялся, что отец при первой же встрече скажет Юлии какую-нибудь грубость. А с братом Федором в последнее время происходило что-то странное. Он в своих длинных письмах писал о важности здоровья, о влиянии болезней на психическое состояние о том, что такое религия, но ни слова о Москве и о делах. Письма эти раздражали Лаптева, и ему казалось, что характер брата меняется к худшему.

The wedding was in September. The ceremony took place in the church of Peter and Paul, after the liturgy, and that same day the young couple left for Moscow. When Laptev and his wife, in a black dress with a train, no longer looking like a girl but a real lady, said their goodbyes to Nina Fyodorovna, the sick woman’s whole face twisted, but not a single tear fell from her dry eyes. She said:

Свадьба была в сентябре. Венчание происходило в церкви Петра и Павла, после обедни, и в тот же день молодые уехали в Москву. Когда Лаптев и его жена, в черном платье со шлейфом, уже по виду не девушка, а настоящая дама, прощались с Ниной Федоровной, всё лицо у больной покривилось, но из сухих глаз не вытекло ни одной слезы. Она сказала:

"If, God forbid, I die, take my little girls to live with you."

– Если, не дай бог, умру, возьмите к себе моих девочек.

"Oh, I promise you!" answered Yulia Sergeyevna, and her lips and eyelids too began to twitch nervously.

– О, обещаю вам! – ответила Юлия Сергеевна, и у нее тоже стали нервно подергиваться губы и веки.

"I’ll come to see you in October," said Laptev, moved. "Get well, my dear."

– Я приеду к тебе в октябре, – сказал Лаптев, растроганный. – Выздоравливай, моя дорогая.

They rode in a separate compartment. Both were sad and ill at ease. She sat in the corner, not taking off her hat, and pretended to doze, while he lay on the seat opposite her, and various thoughts troubled him: of his father, of "that person," of whether Yulia would like his Moscow apartment. And glancing at his wife, who did not love him, he thought dejectedly: "Why did this happen?"

Они ехали в отдельном купе. Обоим было грустно и неловко. Она сидела в углу, не снимая шляпы, и делала вид, что дремлет, а он лежал против нее на диване и его беспокоили разные мысли: об отце, об "особе", о том, понравится ли Юлии его московская квартира. И, поглядывая на жену, которая не любила его, он думал уныло: "Зачем это произошло?"

The Laptevs in Moscow carried on a wholesale trade in notions: fringe, braid, gimp, knitting yarn, buttons, and so on. Gross receipts came to two million a year; what the net profit was, no one knew except the old man. His sons and the shop assistants reckoned that profit at some three hundred thousand, and said it would have been a hundred thousand more if the old man had not "thrown himself about" – that is, extended credit indiscriminately; over the last ten years the hopeless promissory notes alone had come to nearly a million, and the head clerk, whenever the subject came up, would give a cunning wink and utter words whose meaning was not clear to everyone:

Лаптевы в Москве вели оптовую торговлю галантерейным товаром: бахромой, тесьмой, аграмантом, вязальною бумагой, пуговицами и проч. Валовая выручка достигала двух миллионов в год; каков же был чистый доход, никто не знал, кроме старика. Сыновья и приказчики определяли этот доход приблизительно в триста тысяч и говорили, что он был бы тысяч на сто больше, если бы старик "не раскидывался", то есть не отпускал в кредит без разбору; за последние десять лет одних безнадежных векселей набралось почти на миллион, и старший приказчик, когда заходила речь об этом, хитро подмигивал глазом и говорил слова, значение которых было не для всех ясно:

"A psychological consequence of the age."

– Психологическое последствие века.

The main trading operations were carried on in the city arcade, in the premises they called the warehouse. The entrance to the warehouse was from the yard, where it was always dim, smelled of matting, and the draft horses’ hooves clattered on the asphalt. A very plain-looking door, faced with iron, led from the yard into a room with walls stained brown by damp and scrawled over with charcoal, lit by a narrow window with an iron grille; then to the left was another room, larger and cleaner, with a cast iron stove and two tables, but with the same prison-like window: this was the office, and from there a narrow stone staircase led up to the second floor, where the main premises were. This was a fairly large room, but, thanks to the perpetual twilight, the low ceiling, and the crush of crates, bales, and bustling people, it made on a fresh visitor the same shabby impression as the two rooms below. Upstairs, and likewise in the office, on the shelves lay goods in bales, parcels, and paper boxes, arranged with neither order nor beauty, and if here and there from among the paper wrappings, through their torn spots, a scarlet thread had not peeped out, or a tassel, or the end of a fringe, one could never have guessed what was being traded here. And looking at these crumpled paper parcels and boxes one could hardly believe that on such trifles millions were made, and that here, in the warehouse, fifty people were kept busy every day, not counting the customers.

Главные торговые операции производились в городских рядах, в помещении, которое называлось амбаром. Вход в амбар был со двора, где всегда было сумрачно, пахло рогожами и стучали копытами по асфальту ломовые лошади. Дверь, очень скромная на вид, обитая железом, вела со двора в комнату с побуревшими от сырости, исписанными углем стенами и освещенную узким окном с железною решеткой, затем налево была другая комната, побольше и почище, с чугунною печью и двумя столами, но тоже с острожным окном: это – контора, и уж отсюда узкая каменная лестница вела во второй этаж, где находилось главное помещение. Это была довольно большая комната, но, благодаря постоянным сумеркам, низкому потолку и тесноте от ящиков, тюков и снующих людей, она производила на свежего человека такое же невзрачное впечатление, как обе нижние. Наверху и также в конторе на полках лежал товар в кипах, пачках и бумажных коробках, в расположении его не было видно ни порядка, ни красоты и если бы там и сям из бумажных свертков сквозь дыры не выглядывали то пунцовые нити, то кисть, то конец бахромы, то сразу нельзя было бы догадаться, чем здесь торгуют. И при взгляде на эти помятые бумажные свертки и коробки не верилось, что на таких пустяках выручают миллионы и что тут в амбаре каждый день бывают заняты делом пятьдесят человек, не считая покупателей.

When, on the day after his arrival in Moscow, at noon, Laptev came to the warehouse, the packers, wrapping up goods, were hammering on the crates so loudly that no one in the front room or in the office heard him come in; down the stairs came a familiar postman with a bundle of letters in his hand, wincing at the noise, and he too did not notice him. The first person to meet him upstairs was his brother Fyodor Fyodorych, who resembled him to such a degree that people took them for twins. This resemblance constantly reminded Laptev of his own appearance, and now, seeing before him a man of no great height, with a ruddy complexion, thinning hair, thin and unaristocratic hips, so uninteresting and unintelligent-looking, he asked himself: "Am I really like that too?"

Когда на другой день по приезде в Москву, в полдень, Лаптев пришел в амбар, то артельщики, запаковывая товар, стучали по ящикам так громко, что в первой комнате и в конторе никто не слышал, как он вошел; по лестнице вниз спускался знакомый почтальон с пачкой писем в руке и морщился от стука, и тоже не заметил его. Первый, кто встретил его наверху, был брат Федор Федорыч, похожий на него до такой степени, что их считали близнецами. Это сходство постоянно напоминало Лаптеву об его собственной наружности, и теперь, видя перед собой человека небольшого роста, с румянцем, с редкими волосами на голове, с худыми, непородистыми бедрами, такого неинтересного и неинтеллигентного на вид, он спросил себя: "Неужели и я такой?"

"How glad I am to see you!" said Fyodor, kissing his brother and shaking his hand firmly. "I’ve been waiting for you impatiently every day, my dear fellow. When you wrote that you were getting married, I began to be tormented by curiosity, and I missed you too, brother. Just think, we haven’t seen each other in half a year. Well, then? How is it? Is Nina very bad?"

– Как я рад тебя видеть! – сказал Федор, целуясь с братом и крепко пожимая ему руку. – Я с нетерпением ожидал тебя каждый день, милый мой. Как ты написал, что женишься, меня стало мучить любопытство, да и соскучился, брат. Сам посуди, полгода не видались. Ну, что? Как? Плоха Нина? Очень?

"Very bad."

– Очень плоха.

"God’s will," sighed Fyodor. "Well, and your wife? A beauty, I’ll wager? I already love her, after all she’s my little sister now. We’ll spoil her together."

– Божья воля, – вздохнул Федор. – Ну, а жена твоя? Небось, красавица? Я ее уже люблю, ведь она приходится мне сестреночкой. Будем ее вместе баловать.

There appeared the broad, stooped back, long familiar to Laptev, of his father, Fyodor Stepanych. The old man was sitting by the counter on a stool, talking with a customer.

Показалась давно знакомая Лаптеву широкая, сутулая спина его отца, Федора Степаныча. Старик сидел возле прилавка на табурете и разговаривал с покупателем.

"Papasha, God has sent us joy!" cried Fyodor. "Brother’s arrived!"

– Папаша, бог радость послал! – крикнул Федор. – Брат приехал!

Fyodor Stepanych was of great height and extraordinarily robust build, so that, despite his eighty years and his wrinkles, he still had the look of a healthy, strong man. He spoke in a heavy, thick, booming bass, which came out of his broad chest as if out of a barrel. He shaved his beard, wore a clipped soldier’s mustache, and smoked cigars. Since he always felt hot, he went about, in the warehouse and at home, in every season, in a loose canvas jacket. He had recently had a cataract removed, saw poorly, and no longer occupied himself with business, but only talked and drank tea with preserves.

Федор Степаныч был высокого роста и чрезвычайно крепкого сложения, так что, несмотря на свои восемьдесят лет и морщины, всё еще имел вид здорового, сильного человека. Говорил он тяжелым, густым, гудящим басом, который выходил из его широкой груди, как из бочки. Он брил бороду, носил солдатские подстриженные усы и курил сигары. Так как ему всегда казалось жарко, то в амбаре и дома во всякое время года он ходил в просторном парусинковом пиджаке. Ему недавно снимали катаракту, он плохо видел и уже не занимался делом, а только разговаривал и пил чай с вареньем.

Laptev bent down and kissed his hand, then his lips.

Лаптев нагнулся и поцеловал его в руку, потом в губы.

"Haven’t seen you in a good while, my dear sir," said the old man. "A good while. Well, then, am I to congratulate you on lawful matrimony? Very well, I congratulate you."

– Давненько не видались, милостивый государь, – сказал старик. – Давненько. Что ж, прикажешь с законным браком поздравить? Ну, изволь, поздравляю.

And he offered his lips for a kiss. Laptev bent down and kissed him.

И он подставил губы для поцелуя. Лаптев нагнулся и поцеловал.

"Well, and did you bring your young lady?" asked the old man, and, without waiting for an answer, said, turning to the customer: "I hereby inform you, Papasha, that I am entering into marriage with such-and-such a maiden. Yes. But as for asking Papasha’s blessing and advice, that’s not in the custom nowadays. Now they go by their own wits. When I married, I was past forty, and I threw myself at my father’s feet and asked his advice. Nowadays there’s none of that."

– Что ж, и барышню свою привез? – спросил старик и, не дожидаясь ответа, сказал, обращаясь к покупателю: – Сим извещаю вас, папаша, вступаю я в брак с девицей такой-то. Да. А того, чтоб у папаши попросить благословения и совета, нету в правилах. Теперь они своим умом. Когда я женился, мне больше сорока было, а я в ногах у отца валялся и совета просил. Нынче уже этого нету.

The old man was glad to see his son, but thought it improper to make much of him or to show his gladness in any way. His voice, his manner of speaking, and the word "young lady" brought on Laptev the same bad mood he always felt in the warehouse. Here every trifle reminded him of the past, when he had been flogged and kept on Lenten fare; he knew that boys were still flogged here now, and had their noses bloodied, and that when these boys grew up they too would do the beating. And it was enough for him to spend some five minutes in the warehouse before it began to seem to him that he was about to be sworn at or struck on the nose.

Старик обрадовался сыну, но считал неприличным приласкать его и как-нибудь обнаружить свою радость. Его голос, манера говорить и "барышня" навеяли на Лаптева то дурное настроение, какое он испытывал всякий раз в амбаре. Тут каждая мелочь напоминала ему о прошлом, когда его секли и держали на постной пище; он знал, что и теперь мальчиков секут и до крови разбивают им носы, и что когда эти мальчики вырастут, то сами тоже будут бить. И достаточно ему было пробыть в амбаре минут пять, как ему начало казаться, что его сейчас обругают или ударят по носу.

Fyodor slapped the customer on the shoulder and said to his brother:

Федор похлопал покупателя по плечу и сказал брату:

"Here, Alyosha, allow me to present our Tambov breadwinner, Grigory Timofeich. He can serve as an example to the young people of today: he’s gone into his sixth decade, and still he has infants at the breast."

– Вот, Алеша, рекомендую, наш тамбовский кормилец Григорий Тимофеич. Может служить примером для современной молодежи: уже шестой десяток пошел, а он грудных детей имеет.

The shop assistants laughed, and the customer, a thin old man with a pale face, laughed too.

Приказчики засмеялись, и покупатель, тощий старик с бледным лицом, тоже засмеялся.

"Nature exceeding its ordinary action," observed the head clerk, who was standing there behind the counter. "What goes in, comes out again."

– Природа сверх обыкновенного действия, – заметил старший приказчик, стоявший тут же за прилавком. – Куда вошло, оттуда и выйдет.

The head clerk, a tall man of about fifty, with a dark beard, spectacles, and a pencil behind his ear, usually expressed his thoughts obscurely, in roundabout hints, and by his sly smile one could see that he attached some special, subtle meaning to his words. He liked to darken his speech with bookish words, which he understood in his own fashion, and he often used many ordinary words too in a sense other than their real one. Take the word "except," for instance. When he wanted to state some thought categorically, and did not wish to be contradicted, he would put out his right hand and pronounce:

Старший приказчик, высокий мужчина лет 50, с темною бородой, в очках и с карандашом за ухом, обыкновенно выражал свои мысли неясно, отдаленными намеками, и по его хитрой улыбке видно было при этом, что своим словам он придавал какой-то особенный, тонкий смысл. Свою речь он любил затемнять книжными словами, которые он понимал по-своему, да и многие обыкновенные слова часто употреблял он не в том значении, какое они имеют. Например слово "кроме". Когда он выражал категорически какую-нибудь мысль и не хотел, чтоб ему противоречили, то протягивал вперед правую руку и произносил:

"Except!"

– Кроме!

And the most remarkable thing was that the other clerks and the customers understood him perfectly. His name was Ivan Vasilyich Pochatkin, and he came originally from Kashira. Now, congratulating Laptev, he expressed himself thus:

И удивительнее всего было то, что его отлично понимали остальные приказчики и покупатели. Звали его Иван Васильич Початкин, и родом он был из Каширы. Теперь, поздравляя Лаптева, он выразился так:

"On your part it is a merit of bravery, since a woman’s heart is a Shamil."

– С вашей стороны заслуга храбрости, так как женское сердце есть Шамиль.

Another important figure in the warehouse was the clerk Makeichev, a stout, solid blond man, bald across the whole crown of his head, with side-whiskers. He came up to Laptev and congratulated him respectfully, in a half-whisper:

Другим важным лицом в амбаре был приказчик Макеичев, полный, солидный блондин с лысиной во все темя и с бакенами. Он подошел к Лаптеву и поздравил его почтительно, вполголоса:

"Have the honor, sir... The Lord has heard your father’s prayers, sir. Glory to God, sir."

– Честь имею-с... Господь услышал молитвы вашего родителя-с. Слава богу-с.

Then the other clerks began coming up and congratulating him on his lawful marriage. All of them were dressed in the fashion and had the look of thoroughly respectable, well-brought-up people. They spoke with an "o," and pronounced their "g’s" like the Latin g; and because they used "sir" after almost every other word, their congratulations, uttered in a patter, such as the phrase "I wish you, sir, all the best, sir," sounded as if someone were cracking a whip through the air – "zhvysss."

Затем стали подходить другие приказчики и поздравлять с законным браком. Все они были одеты по моде и имели вид вполне порядочных, воспитанных людей. Говорили они на о, г произносили как латинское g; оттого, что почти через каждые два слова они употребляли с, их поздравления, произносимые скороговоркой, например фраза: "желаю вам-с всего хорошего-с" слышалась так, будто кто хлыстом бил по воздуху – "жвыссс".

All this soon bored Laptev, and he longed to go home, but it was awkward to leave. Propriety required him to remain in the warehouse at least two hours. He stepped away from the counter and began asking Makeichev whether the summer had passed off well and whether there was anything new, and the man answered respectfully, not looking him in the eye. A close-cropped boy in a gray smock brought Laptev a glass of tea without a saucer; a little while later another boy, passing by, stumbled over a crate and nearly fell, and the solid Makeichev suddenly made a terrible, malicious face, the face of a torturer, and shouted at him:

Лаптеву всё это скоро наскучило и захотелось домой, но уйти было неловко. Из приличия нужно было пробыть в амбаре, по крайней мере, два часа. Он отошел в сторону от прилавка и стал расспрашивать Макеичева, благополучно ли прошло лето и нет ли чего нового, и тот отвечал почтительно, не глядя ему в глаза. Мальчик, стриженый, в серой блузе, подал Лаптеву стакан чаю без блюдечка; немного погодя другой мальчик, проходя мимо, спотыкнулся о ящик и едва не упал, и солидный Макеичев вдруг сделал страшное, злое лицо, лицо изверга, и крикнул на него:

"Walk on your feet!"

– Ходи ногами!

The clerks were glad that the young master had married and had at last arrived; they glanced at him with curiosity and friendliness, and each one, passing by, considered it his duty to say something pleasant to him respectfully. But Laptev was convinced that all this was insincere, and that they flattered him because they were afraid of him. He could never forget how, some fifteen years before, one clerk, who had fallen mentally ill, had run out into the street in nothing but his underclothes, barefoot, and, shaking his fist at the master’s windows, had shouted that they had tormented him to death; and afterward, when the poor fellow recovered, they had long laughed at him and reminded him how he had shouted at his masters: "Planters!" – instead of "exploiters." In general the employees fared very badly at the Laptevs’, and the whole arcade had long been talking of it. Worst of all was that toward them old Fyodor Stepanych pursued a policy of a sort of Asiatic secrecy. No one, for instance, knew how much salary his favorites Pochatkin and Makeichev received; they got three thousand a year between them, bonuses included, no more, while he gave the impression of paying them seven; bonuses were paid out every year to all the clerks, but in secret, so that one who had received little was obliged, out of pride, to say he had received much; not one boy knew when he would be made a clerk; not one employee knew whether the master was pleased with him or not. Nothing was directly forbidden to the clerks, and so they did not know what was permitted and what was not. They were not forbidden to marry, but they did not marry, fearing to displease the master by marrying and so lose their place. They were allowed to have acquaintances and to go visiting, but at nine in the evening the gates were already locked, and every morning the master would eye all the employees suspiciously and try to catch whether any of them smelled of vodka: "Come on now, breathe on me!"

Приказчики были рады, что молодой хозяин женился и наконец приехал; они поглядывали на него с любопытством и приветливо, и каждый, проходя мимо, считал долгом сказать ему почтительно что-нибудь приятное. Но Лаптев был убежден, что всё это неискренно и что ему льстят потому, что боятся его. Он никак не мог забыть, как лет пятнадцать назад один приказчик, заболевший психически, выбежал на улицу в одном нижнем белье, босой и, грозя на хозяйские окна кулаком, кричал, что его замучили; и над беднягой, когда он потом выздоровел, долго смеялись и припоминали ему, как он кричал на хозяев: "плантаторы!" – вместо "эксплоататоры". Вообще служащим жилось у Лаптевых очень плохо, и об этом давно уже говорили все ряды. Хуже всего было то, что по отношению к ним старик Федор Степаныч держался какой-то азиатской политики. Так, никому не было известно, сколько жалованья получали его любимцы Початкин и Макеичев; получали они по три тысячи в год вместе с наградными, не больше, он же делал вид, что платит им по семи; наградные выдавались каждый год всем приказчикам, но тайно, так что получивший мало должен был из самолюбия говорить, что получил много; ни один мальчик не знал, когда его произведут в приказчики; ни один служащий не знал, доволен им хозяин или нет. Ничто не запрещалось приказчикам прямо, и потому они не знали, что дозволяется и что – нет. Им не запрещалось жениться, но они не женились, боясь не угодить своею женитьбой хозяину и потерять место. Им позволялось иметь знакомых и бывать в гостях, но в девять часов вечера уже запирались ворота и каждое утро хозяин подозрительно оглядывал всех служащих и испытывал, не пахнет ли от кого водкой: "А ну-ка дыхни!"

Every holiday the employees were obliged to go to early mass and to stand in church where the master could see them all. The fasts were strictly observed. On solemn days – the name day of the master, say, or of members of his family – the clerks had to club together and present a sweet cake from Fley’s, or an album. They lived on the ground floor of the house on Pyatnitskaya, and in the wing, three or four to a room, and at dinner ate from a common bowl, though a plate stood before each of them. If any of the masters came in to them during dinner, they all stood up.

Каждый праздник служащие обязаны были ходить к ранней обедне и становиться в церкви так, чтобы их всех видел хозяин. Посты строго соблюдались. В торжественные дни, например, в именины хозяина или членов его семьи, приказчики должны были по подписке подносить сладкий пирог от Флея или альбом. Жили они в нижнем этаже дома на Пятницкой и во флигеле, помещаясь по трое и четверо в одной комнате, и за обедом ели из общей миски, хотя перед каждым из них стояла тарелка. Если кто из хозяев входил к ним во время обеда, то все они вставали.

Laptev was aware that of them, perhaps only those spoiled by the old man’s own upbringing could seriously consider him a benefactor; the rest saw in him an enemy and a "planter." Now, after a six months’ absence, he saw no change for the better; there was even, indeed, something new about it, and it boded nothing good. His brother Fyodor, who had once been quiet, thoughtful, and extremely delicate, now, with the air of a very busy and businesslike man, a pencil behind his ear, ran about the warehouse, slapped customers on the shoulder, and shouted at the clerks: "Friends!" He was evidently playing some sort of part, and in this new part Alexei did not recognize him.

Лаптев сознавал, что из них разве одни только испорченные стариковским воспитанием серьезно могли считать его благодетелем, остальные же видели в нем врага и "плантатора". Теперь после полугодового отсутствия он не видел перемен к лучшему; и было даже еще что-то новое, не предвещавшее ничего хорошего. Брат Федор, бывший раньше тихим, вдумчивым и чрезвычайно деликатным, теперь, с видом очень занятого и делового человека, с карандашом за ухом, бегал по амбару, похлопывал покупателей по плечу и кричал на приказчиков: "Друзья!" По-видимому, он играл какую-то роль, и в этой новой роли Алексей не узнавал его.

The old man’s voice boomed without ceasing. Having nothing else to do, he instructed a customer on how one ought to live and how to conduct one’s affairs, always citing himself as the example. This boasting, this authoritative, overbearing tone, Laptev had heard ten years ago, and fifteen, and twenty. The old man adored himself; by his own account it always turned out that he had made his late wife and her kin happy, had rewarded his children, had done good to his clerks and employees, and had made the whole street and all his acquaintances pray to God for him forever; whatever he did, all of it was very good, and if people’s affairs went badly, it was only because they did not want to take his advice; no undertaking could succeed without his advice. In church he always stood at the very front, and even made remarks to the priests when, in his opinion, they conducted the service wrong, and thought this pleasing to God, since God loved him.

Голос старика гудел непрерывно. От нечего делать старик наставлял покупателя, как надо жить и как вести свои дела, и при этом всё ставил в пример самого себя. Это хвастовство, этот авторитетный подавляющий тон Лаптев слышал и 10, и 15, и 20 лет назад. Старик обожал себя; из его слов всегда выходило так, что свою покойную жену и ее родню он осчастливил, детей наградил, приказчиков и служащих облагодетельствовал и всю улицу и всех знакомых заставил за себя вечно бога молить; что он ни делал, всё это было очень хорошо, а если у людей плохо идут дела, то потому только, что они не хотят посоветоваться с ним; без его совета не может удаться никакое дело. В церкви он всегда становился впереди всех и даже делал замечания священникам, когда они, по его мнению, не так служили, и думал, что это угодно богу, так как бог его любит.

By two o’clock everyone in the warehouse was busy with work, except the old man, who went on booming. Laptev, so as not to stand idle, took a delivery of gimp from a seamstress and let her go, then heard out a customer, a merchant from Vologda, and told a clerk to attend to him.

К двум часам в амбаре все уже были заняты делом, кроме старика, который продолжал гудеть. Лаптев, чтобы не стоять без дела, принял у одной мастерицы аграмант и отпустил ее, потом выслушал покупателя, вологодского купца, и приказал приказчику заняться.

"Tverdo, vedi, az!" could be heard from all sides (letters were used in the warehouse to mark the prices and numbers of goods). "Rtsy, izhe, tverdo!"

– Твердо, веди, аз! – слышалось со всех сторон (буквами в амбаре означались цены и номера товаров). – Рцы, иже, твердо!

As he left, Laptev said goodbye only to Fyodor.

Уходя, Лаптев простился с одним только Федором.

"I’ll come tomorrow with my wife to Pyatnitskaya," he said, "but I warn you, if Father says one rude word to her, I won’t stay a minute."

– Я завтра приеду с женой на Пятницкую, – сказал он, – но, предупреждаю, если отец скажет ей хоть одно грубое слово, то я минуты там не останусь.

"You’re just the same as ever," sighed Fyodor. "Married, and no change in you. You must make allowances for the old man, brother. So, then, tomorrow, about eleven. We’ll be waiting impatiently. Come straight from mass."

– А ты всё такой же, – вздохнул Федор. – Женился, не переменился. Надо, брат, снисходить к старику. Итак, значит, завтра часам к одиннадцати. Будем с нетерпением ждать. Так приезжай прямо с обедни.

"I don’t go to mass."

– Я в обедне не бываю.

"Well, never mind that. The main thing is not later than eleven, so there’s time to say a prayer to God and to have breakfast together. Give my regards to the little sister and kiss her hand. I have a feeling I shall come to love her," added Fyodor, quite sincerely. "I envy you, brother!" he called out, as Alexei was already going down the stairs.

– Ну, это всё равно. Главное, чтобы не позже одиннадцати, чтоб успеть и богу помолиться, и позавтракать вместе. Кланяйся сестреночке и поцелуй ручку. У меня предчувствие, что я ее полюблю, – добавил Федор вполне искренно. – Завидую, брат! – крикнул он, когда уже Алексей спускался вниз.

"And why does he cringe like that, so bashfully, as if he thinks he’s naked?" thought Laptev, walking along Nikolskaya and trying to understand the change that had come over Fyodor. "And what a strange new language he has: brother, dear brother, God has sent his mercy, let us pray to God – just like Shchedrin’s Little Judas."

"И почему это он всё жмется как-то застенчиво, будто кажется ему, что он голый? – думал Лаптев, идя по Никольской и стараясь понять перемену, какая произошла в Федоре. – И язык какой-то новый у него: брат, милый брат, бог милости прислал, богу помолимся, – точно щедринский Иудушка".

The next day, a Sunday, at eleven o’clock, he was already driving with his wife along Pyatnitskaya, in a light carriage drawn by a single horse. He was afraid of some outburst from Fyodor Stepanych’s side, and was already uneasy about it in advance. After two nights spent in her husband’s house, Yulia Sergeyevna already considered her marriage a mistake, a misfortune, and if she had had to live with her husband not in Moscow but in some other town, it seemed to her she could not have borne the horror of it. But Moscow amused her; the streets, the houses, and the churches pleased her greatly, and if it had been possible to drive about Moscow in these splendid sleighs, behind expensive horses, to drive the whole day, from morning till evening, and, driving very fast, to breathe the cool autumn air, then perhaps she would not have felt herself so unhappy.

На другой день, в воскресенье, в 11 часов, он уже ехал с женой по Пятницкой, в легкой коляске, на одной лошади. Он боялся со стороны Федора Степаныча какой-нибудь выходки, и уже заранее ему было неприятно. После двух ночей, проведенных в доме мужа, Юлия Сергеевна уже считала свое замужество ошибкой, несчастием, и если бы ей пришлось жить с мужем не в Москве, а где-нибудь в другом городе, то, казалось ей, она не перенесла бы этого ужаса. Москва же развлекала ее, улицы, дома и церкви нравились ей очень, и если бы можно было ездить по Москве в этих прекрасных санях, на дорогих лошадях, ездить целый день, от утра до вечера, и при очень быстрой езде дышать прохладным осенним воздухом, то, пожалуй, она не чувствовала бы себя такой несчастной.

Near the white, recently plastered two-story house the coachman reined in the horse and began to turn to the right. There they were already expected. By the gates stood the caretaker in a new caftan, in tall boots and galoshes, and two policemen; the whole space from the middle of the street to the gates, and then across the yard to the porch, was strewn with fresh sand. The caretaker took off his cap, the policemen saluted. Near the porch Fyodor met them, his face very solemn.

Около белого, недавно оштукатуренного двухэтажного дома кучер сдержал лошадь и стал поворачивать вправо. Тут уже ждали. Около ворот стояли дворник в новом кафтане, в высоких сапогах и калошах, и двое городовых; все пространство с середины улицы до ворот и потом по двору до крыльца было посыпано свежим песком. Дворник снял шапку, городовые сделали под козырек. Около крыльца встретил Федор с очень серьезным лицом.

"Delighted to make your acquaintance, little sister," he said, kissing Yulia’s hand. "Welcome."

– Очень рад познакомиться, сестреночка, – сказал он, целуя Юлии руку. – Добро пожаловать.

He led her by the arm up the staircase, and then along the corridor through a crowd of men and women. In the entryway too it was crowded, and smelled of incense.

Он повел ее под руку вверх по лестнице, потом по коридору сквозь толпу каких-то мужчин и женщин. В передней тоже было тесно, пахло ладаном.

"I’ll present you to our father directly," whispered Fyodor amid a sepulchral, solemn stillness. "A venerable old man, pater familias." father of the family (Latin).

– Я представлю вас сейчас нашему батюшке, – прошептал Федор среди гробовой торжественной тишины. – Почтенный старичок, pater familias. отец семейства (лат.).

In the great hall, by the table set out for the service of thanksgiving, stood, evidently waiting, Fyodor Stepanych, a priest in a kamilavka, and a deacon. The old man gave Yulia his hand and said not a word. Everyone was silent. Yulia grew embarrassed.

В большой зале около стола, приготовленного для молебна, стояли, очевидно в ожидании, Федор Степаныч, священник в камилавке и дьякон. Старик подал Юлии руку и не сказал ни слова. Все молчали. Юлия сконфузилась.

The priest and deacon began vesting. A censer was brought, from which sparks flew and a smell of incense and coal spread. The candles were lit. The clerks came into the hall on tiptoe and stood along the wall in two rows. It was quiet; not one of them so much as coughed.

Священник и дьякон начали облачаться. Принесли кадило, из которого сыпались искры и шел запах ладана и угля. Зажгли свечи. Приказчики вошли в залу на цыпочках и стали у стены в два ряда. Было тихо, даже никто не кашлянул.

"Bless, master," the deacon began.

– Благослови, владыко, – начал дьякон.

The service of thanksgiving was performed solemnly, omitting nothing, and two akathists were read: to Jesus the All-Sweet, and to the Most Holy Mother of God. The choir sang only from written notes, and at great length. Laptev noticed how embarrassed his wife had been a little while before; while the akathists were read, and the choir intoned the threefold "Lord have mercy" in various keys, he waited with an inward tension for the old man to turn and make some remark, such as "you don’t know how to cross yourself properly"; and it vexed him: what was the point of this crowd, of this whole ceremony with priests and choir. It was all too merchant-like. But when she, along with the old man, bent her head under the Gospel, and then knelt several times, he understood that she liked all of it, and he calmed down.

Молебен служили торжественно, ничего не пропуская, и читали два акафиста: Иисусу сладчайшему и пресвятой богородице. Певчие пели только нотное, очень долго. Лаптев заметил, как давеча сконфузилась его жена; пока читались акафисты и певчие на разные лады выводили тройное "господи помилуй", он с душевным напряжением ожидал, что вот-вот старик оглянется и сделает какое-нибудь замечание, вроде "вы не умеете креститься"; и ему было досадно: к чему эта толпа, к чему вся эта церемония с попами и певчими. Это было слишком по-купечески. Но когда она вместе со стариком подставила голову под евангелие и потом несколько раз опускалась на колени, он понял, что ей все это нравится, и успокоился.

At the end of the service, during the singing of Many Years, the priest let the old man and Alexei kiss the cross, but when Yulia Sergeyevna came up, he covered the cross with his hand and made as if he wished to speak. The choir was waved into silence.

В конце молебна, во время многолетия, священник дал приложиться к кресту старику и Алексею, но когда подошла Юлия Сергеевна, он прикрыл крест рукой в сделал вид, что желает говорить. Замахали певчим, чтобы те замолчали.

"The prophet Samuel," the priest began, "came to Bethlehem at the Lord’s command, and there the elders of the city questioned him with trembling: ’Is your coming in peace, O seer?’ And the prophet said: ’In peace; for I am come to sacrifice to the Lord; sanctify yourselves and rejoice with me this day.’ Shall we too ask you, O servant of God Yulia, of the peace of your coming into this house?..."

– Пророк Самуил, – начал священник, – пришел в Вифлеем по повелению господню, и тут городские старейшины вопрошали его с трепетом: "мир ли вход твой, о прозорливче?" И рече пророк: "мир, пожрети бо господу приидох, освятитеся и возвеселитеся днесь со мною". Станем ли и мы, раба божия Юлия, вопрошать тебя о мире твоего пришествия в дом сей?..

Yulia flushed with emotion. Having finished, the priest let her kiss the cross, and said, in quite another tone now:

Юлия раскраснелась от волнения. Кончив, священник дал ей приложиться ко кресту и сказал уже совсем другим тоном:

"Now Fyodor Fyodorych must be married too. It’s time."

– Теперь Федора Федорыча надо женить. Пора.

The choir began singing again, the people stirred, and it grew noisy. The old man, moved, his eyes full of tears, kissed Yulia three times, made the sign of the cross over her face, and said:

Опять запели певчие, народ задвигался и стало шумно. Растроганный старик, с глазами полными слез, три раза поцеловал Юлию, перекрестил ей лицо и сказал:

"This is your house now. I, an old man, need nothing."

– Это ваш дом. Мне, старику, ничего не нужно.

The clerks offered their congratulations and said something or other, but the choir sang so loudly that nothing could be made out. Afterward they had breakfast and drank champagne. She sat beside the old man, and he told her that it was not good to live apart, that one ought to live together, under one roof, and that divisions and disagreements led only to ruin.

Приказчики поздравляли и говорили что-то, но певчие пели так громко, что ничего нельзя было расслышать. Потом завтракали и пили шампанское. Она сидела рядом со стариком, и он говорил ей о том, что нехорошо жить врозь, надо жить вместе, в одном доме, а разделы и несогласия ведут к разорению.

"I made the fortune, and the children only spend it," he said. "Now you live with me under one roof and make more of it. It’s time for me, an old man, to rest."

– Я наживал, а дети только проживают, – говорил он. – Теперь вы живите со мной в одном доме и наживайте. Мне, старику, пора и отдохнуть.

Before Yulia’s eyes there kept flashing Fyodor, so like her husband, but livelier and more bashful; he fussed about near her and often kissed her hand.

Перед глазами у Юлии все время мелькал Федор, очень похожий на мужа, но более подвижной и более застенчивый; он суетился возле и часто целовал ей руку.

"We’re simple people, little sister," he kept saying, and at that red patches came out on his face. "We live simply, in the Russian way, in the Christian way, little sister."

– Мы, сестреночка, люди простые, – говорил он, и при этом красные пятна выступали у него на лице. – Мы живем просто, по-русски, по-христиански, сестреночка.

On the way home, Laptev, very pleased that everything had gone off well and that, against his expectation, nothing untoward had happened, said to his wife:

Когда возвращались домой, Лаптев, очень довольный, что всё обошлось благополучно и сверх ожидания не произошло ничего особенного, говорил жене:

"You’re surprised that a big, broad-shouldered father should have such undersized, weak-chested children as Fyodor and me. Yes, but it’s easy enough to understand! Father married my mother when he was forty-five, and she was only seventeen. She used to turn pale and tremble in his presence. Nina was born first, born of a comparatively healthy mother, and so came out sturdier and better than we did; but Fyodor and I were conceived and born when Mother was already worn out by constant fear. I remember Father began teaching me, or, to put it plainly, beating me, before I was even five. He birched me, pulled my ears, struck me on the head, and every morning when I woke I would think first of all: will they thrash me today? Fyodor and I were forbidden to play or to be mischievous; we had to go to matins and to early mass, kiss the hands of priests and monks, read akathists at home. You, now, are religious and love all that, but I am afraid of religion, and when I pass a church I remember my childhood and feel a kind of dread. When I was eight I was already taken into the warehouse; I worked there like an ordinary boy, and it was bad for my health, because I was beaten there almost every day. Then, when they sent me to the gymnasium, I studied till dinner, and from dinner till evening had to sit in that same warehouse, and so it went until I was twenty-two, when at the university I met Yartsev, who persuaded me to leave my father’s house. This Yartsev did me a great deal of good. Do you know what," said Laptev, and laughed with pleasure, "let’s go pay a visit to Yartsev right now. He’s the noblest of men! How touched he’ll be!"

– Ты удивляешься, что у крупного, широкоплечего отца такие малорослые, слабогрудые дети, как я и Федор. Да, но это так понятно! Отец женился на моей матери, когда ему было 45 лет, а ей только 17. Она бледнела и дрожала в его присутствии. Нина родилась первая, родилась от сравнительно здоровой матери, и потому вышла крепче и лучше нас; я же и Федор были зачаты и рождены, когда мать была уже истощена постоянным страхом. Я помню, отец начал учить меня или, попросту говоря, бить, когда мне не было еще пяти лет. Он сек меня розгами, драл за уши, бил по голове, и я, просыпаясь, каждое утро думал прежде всего: будут ли сегодня драть меня? Играть и шалить мне и Федору запрещалось; мы должны были ходить к утрене и к ранней обедне, целовать попам и монахам руки, читать дома акафисты. Ты вот религиозна и всё это любишь, а я боюсь религии, и когда прохожу мимо церкви, то мне припоминается мое детство и становится жутко. Когда мне было восемь лет, меня уже взяли в амбар; я работал, как простой мальчик, и это было нездорово, потому что меня тут били почти каждый день. Потом, когда меня отдали в гимназию, я до обеда учился, а от обеда до вечера должен был сидеть всё в том же амбаре, и так до 22 лет, пока я не познакомился в университете с Ярцевым, который убедил меня уйти из отцовского дома. Этот Ярцев сделал мне много добра. Знаешь что, – сказал Лаптев и засмеялся от удовольствия, – давай поедем сейчас с визитом к Ярцеву. Это благороднейший человек! Как он будет тронут!

VII

On one of the November Saturdays Anton Rubinstein was conducting at the symphony. It was very crowded and hot. Laptev stood behind the columns, while his wife and Kostya Kochevoy sat far ahead, in the third or fourth row. Right at the beginning of the intermission, quite unexpectedly, "the lady" walked past him – Polina Nikolayevna Rassudina. Ever since the wedding he had often thought with dread of a possible meeting with her. When she now looked at him openly and directly, he remembered that he still had not brought himself to explain matters to her or even to write her two or three friendly lines, as if he had been hiding from her; he felt ashamed, and he blushed. She shook his hand firmly and abruptly and asked:

В одну из ноябрьских суббот в симфоническом дирижировал Антон Рубинштейн. Было очень тесно и жарко. Лаптев стоял за колоннами, а его жена и Костя Кочевой сидели далеко впереди, в третьем или четвертом ряду. В самом начале антракта мимо него совершенно неожиданно прошла "особа", Полина Николаевна Рассудина. После свадьбы он часто с тревогой помышлял о возможной встрече с ней. Когда она теперь взглянула на него открыто и прямо, он вспомнил, что до сих пор еще не собрался объясниться с ней или написать по-дружески хотя две-три строчки, точно прятался от нее; ему стало стыдно, и он покраснел. Она крепко и порывисто пожала ему руку и спросила:

"Have you seen Yartsev?"

– Вы Ярцева видели?

And without waiting for an answer, she went on, walking quickly and with long strides, as though someone were pushing her from behind.

И не дожидаясь ответа, пошла дальше стремительно, широко шагая, будто кто толкал ее сзади.

She was very thin and plain, with a long nose, and her face always looked tired, worn out, as though it cost her a great effort just to keep her eyes open and not fall. She had beautiful dark eyes and an intelligent, kind, sincere expression, but her movements were angular and abrupt. It was not easy to talk with her, since she did not know how to listen or speak calmly. And to love her was hard. There had been times, alone with Laptev, when she would laugh for a long while, covering her face with her hands, and assure him that love was not the main thing in her life for her, coquetting like a girl of seventeen, and before she would let herself be kissed, every candle in the room had to be put out. She was already thirty. She had been married to a schoolmaster, but had long since ceased to live with her husband. She earned her living giving music lessons and playing in quartets.

Она была очень худа и некрасива, с длинным носом, и лицо у нее всегда было утомленное, замученное, и казалось, что ей стоило больших усилий, чтобы держать глаза открытыми и не упасть. У нее были прекрасные темные глаза и умное, доброе, искреннее выражение, но движения угловатые, резкие. Говорить с ней было не легко, так как она не умела слушать и говорить покойно. Любить же ее было тяжело. Бывало, оставаясь с Лаптевым, она долго хохотала, закрыв лицо руками, и уверяла, что любовь для нее не составляет главного в жизни, жеманилась, как семнадцатилетняя девушка, и, прежде чем поцеловаться с ней, нужно было тушить все свечи. Ей было уже 30 лет. Она была замужем за педагогом, но давно уже не жила с мужем. Средства к жизни добывала уроками музыки и участием в квартетах.

During the ninth symphony she again passed by, as if by chance, but the crowd of men standing in a dense wall behind the columns would not let her go further, and she stopped. Laptev noticed on her the same velvet jacket she had worn to concerts the year before and the year before that. Her gloves were new, and so was her fan, but a cheap one. She loved to dress well but did not know how, and grudged the money for it, and so dressed badly and carelessly, so that in the street, hurrying along with her long strides on her way to a lesson, she could easily have been taken for a young novice monk.

Во время девятой симфонии она опять прошла мимо, как бы нечаянно, но толпа мужчин, стоявшая густою стеной за колоннами, не пустила ее дальше, и она остановилась. Лаптев увидел на ней ту же самую бархатную кофточку, в которой она ходила на концерты в прошлом и третьем году. Перчатки у нее были новые, веер тоже новый, но дешевый. Она любила наряжаться, но не умела и жалела на это деньги, и одевалась дурно и неряшливо, так что на улице обыкновенно, когда она, торопливо и широко шагая, шла на урок, ее легко можно было принять за молодого послушника.

The audience applauded and shouted for an encore.

Публика аплодировала и кричала bis.

"You will spend this evening with me," said Polina Nikolayevna, coming up to Laptev and looking at him sternly. "We’ll go from here together to drink tea. Do you hear? I insist on it. You owe me a great deal, and you have no moral right to refuse me this trifle."

– Вы проведете сегодня вечер со мной, – сказала Полина Николаевна, подходя к Лаптеву и глядя на него сурово. – Мы отсюда поедем вместе чай пить. Слышите? Я этого требую. Вы мне многим обязаны и не имеете нравственного права отказать мне в этом пустяке.

"Very well, let’s go," Laptev agreed.

– Хорошо, поедемте, – согласился Лаптев.

After the symphony there were endless curtain calls. The audience rose from their seats and made their way out with extreme slowness, and Laptev could not leave without telling his wife. He had to stand by the door and wait.

После симфонии начались нескончаемые вызовы. Публика вставала с мест и выходила чрезвычайно медленно, а Лаптев не мог уехать, не сказавшись жене. Надо было стоять у двери и ждать.

"I’m dying for tea," Rassudina complained. "My soul is on fire."

– Мучительно хочу чаю, – пожаловалась Рассудина. – Душа горит.

"You can get some here," said Laptev. "Let’s go to the buffet."

– Здесь можно напиться, – сказал Лаптев. – Пойдемте в буфет.

"No, I have no money to throw at a buffet man. I’m not some merchant’s son."

– Ну, у меня нет денег, чтобы бросать буфетчику. Я не купчишка.

He offered her his arm; she refused, uttering the long, wearisome phrase he had already heard from her many times – namely, that she did not count herself among the weak, fair sex and had no need of the services of gentlemen.

Он предложил ей руку, она отказалась, проговорив длинную, утомительную фразу, которую он слышал от нее уже много раз, именно, что она не причисляет себя к слабому прекрасному полу и не нуждается в услугах господ мужчин.

As she talked with him she looked over the crowd and often greeted acquaintances; these were her fellow students from the Guerrier courses and the conservatory, and her pupils, male and female. She shook their hands firmly and abruptly, as if tugging at them. But then she began to twitch her shoulders as though in a fever, and to tremble, and at last she said quietly, looking at Laptev with horror:

Разговаривая с ним, она оглядывала публику и часто здоровалась со знакомыми; это были ее товарки по курсам Герье и по консерватории, и ученики, и ученицы. Она пожимала им руки крепко и порывисто, будто дергала. Но вот она стала поводить плечами, как в лихорадке, и дрожать и наконец проговорила тихо, глядя на Лаптева с ужасом:

"Whom have you married? Where were your eyes, you madman? What did you find in that stupid, worthless little girl? I loved you for your mind, for your soul, but that porcelain doll needs nothing but your money!"

– На ком вы женились? Где у вас были глаза, сумасшедший вы человек? Что вы нашли в этой глупой, ничтожной девчонке? Ведь я вас любила за ум, за душу, а этой фарфоровой кукле нужны только ваши деньги!

"Let’s drop it, Polina," he said in a pleading voice. "Everything you could say to me about my marriage, I have already said to myself many times over... Don’t cause me needless pain."

– Оставим это, Полина, – сказал он умоляющим голосом. – Всё, что вы можете сказать мне по поводу моей женитьбы, я сам уже говорил себе много раз... Не причиняйте мне лишней боли.

Yulia Sergeyevna appeared in a black dress, with the large diamond brooch that her father-in-law had sent her after the thanksgiving service; behind her came her retinue: Kochevoy, two doctors of their acquaintance, an officer, and a stout young man in a student’s uniform, by the name of Kish.

Показалась Юлия Сергеевна в черном платье и с большою брильянтовою брошью, которую прислал ей свекор после молебна; за нею шла ее свита: Кочевой, два знакомых доктора, офицер и полный молодой человек в студенческой форме, по фамилии Киш.

"Go on with Kostya," Laptev said to his wife. "I’ll come later."

– Поезжай с Костей, – сказал Лаптев жене. – Я приеду после.

Yulia nodded and went on. Polina Nikolayevna followed her with her eyes, trembling all over and twitching nervously, and that gaze of hers was full of revulsion, hatred, and pain.

Юлия кивнула головой и прошла дальше. Полина Николаевна проводила ее взглядом, дрожа всем телом и нервно пожимаясь, и этот взгляд ее был полон отвращения, ненависти и боли.

Laptev was afraid to go to her place, foreseeing an unpleasant scene, sharp words and tears, and he proposed going instead to drink tea at some restaurant. But she said:

Лаптев боялся ехать к ней, предчувствуя неприятное объяснение, резкости и слезы, и предложил отправиться пить чай в какой-нибудь ресторан. Но она сказала:

"No, no, let’s go to my place. Don’t you dare talk to me about restaurants."

– Нет, нет, поедемте ко мне. Не смейте говорить мне о ресторанах.

She did not like being in restaurants, because the restaurant air seemed to her poisoned with tobacco and men’s breath. Toward all unfamiliar men she felt a strange prejudice, considering them all debauchees capable of throwing themselves on her at any moment. Besides, the music in a tavern irritated her to the point of headache.

Она не любила бывать в ресторанах, потому что ресторанный воздух казался ей отравленным табаком и дыханием мужчин. Ко всем незнакомым мужчинам она относилась с странным предубеждением, считала их всех развратниками, способными броситься на нее каждую минуту. Кроме того, ее раздражала до головной боли трактирная музыка.

Leaving the Hall of the Nobility, they hired a cab to the Ostozhenka, to Savyolovsky Lane, where Rassudina lived. All the way there Laptev thought about her. Indeed, he owed her a great deal. He had met her at the home of his friend Yartsev, to whom she had taught music theory. She had fallen deeply in love with him, with complete disinterestedness, and after becoming involved with him she had gone on attending her lessons and working herself to exhaustion just as before. It was thanks to her that he had come to understand and love music, to which before he had been almost indifferent.

Выйдя из Благородного Собрания, наняли извозчика на Остоженку, в Савеловский переулок, где жила Рассудина. Лаптев всю дорогу думал о ней. В самом деле, он был ей многим обязан. Познакомился он с нею у своего друга Ярцева, которому она преподавала теорию музыки. Она полюбила его сильно, совершенно бескорыстно и, сойдясь с ним, продолжала ходить на уроки и трудиться по-прежнему до изнеможения. Благодаря ей он стал понимать и любить музыку, к которой раньше был почти равнодушен.

"Half a kingdom for a glass of tea!" she said in a muffled voice, covering her mouth with her muff so as not to catch cold. "I had five lessons today, damn them all! Such blockheads, such dullards for pupils, I nearly died of rage. And I don’t know when this hard labor will ever end. I’m worn out. As soon as I’ve saved up three hundred roubles I’ll throw everything over and go to the Crimea. I’ll lie on the shore and breathe in the sea air. How I love the sea, oh, how I love the sea!"

– Полцарства за стакан чаю! – проговорила она глухим голосом, закрывая рот муфтой, чтобы не простудиться. – Я была на пяти уроках, чтоб их черт взял! Ученики такие тупицы, такие толкачи, я чуть не умерла от злости. И не знаю, когда кончится эта каторга. Замучилась. Как только скоплю триста рублей, брошу всё и поеду в Крым. Лягу на берегу и буду глотать кислород. Как я люблю море, ах, как я люблю море!

"You’re not going anywhere," said Laptev. "First of all, you’ll never save anything, and second, you’re stingy. Forgive me, I’ll say it again: is it really less humiliating to gather those three hundred roubles a kopeck at a time from idle people who take music lessons from you out of sheer boredom, than to borrow the sum from your friends?"

– Никуда вы не поедете, – сказал Лаптев. – Во-первых, вы ничего не скопите, и, во-вторых, вы скупы. Простите, я опять повторю: неужели собрать эти триста рублей по грошам у праздных людей, которые учатся у вас музыке от нечего делать, менее унизительно, чем взять их взаймы у ваших друзей?

"I have no friends!" she said irritably. "And kindly don’t talk nonsense. The working class, to which I belong, has one privilege: the awareness of its own incorruptibility, the right not to be beholden to shopkeepers’ sons and to despise them. No, sir, you won’t buy me! I’m not your little Yulia!"

– У меня нет друзей! – сказала она раздраженно. – И прошу вас не говорить глупостей. У рабочего класса, к которому я принадлежу, есть одна привилегия: сознание своей неподкупности, право не одолжаться у купчишек и презирать. Нет-с, меня не купите! Я не Юличка!

Laptev did not pay the cabman, knowing that this would bring on a whole flood of words he had already heard many times before. She paid herself.

Лаптев не стал платить извозчику, зная, что это вызовет целый поток слов, много раз уже слышанных раньше. Заплатила она сама.

She rented a small furnished room with board in the apartment of a lady who lived alone. Her big Becker grand piano was for the time being at Yartsev’s, on Bolshaya Nikitskaya, and she went there every day to play. In her room there were armchairs in covers, a bed with a white summer quilt, and her landlady’s flowers; oleographs hung on the walls, and there was nothing to suggest that a woman, and a former student, lived there. There was no dressing table, no books, not even a writing desk. It was plain that she went straight to bed the moment she came home, and rose in the morning only to leave the house at once.

Она нанимала маленькую комнату с мебелью и со столом в квартире одинокой дамы. Ее большой беккеровский рояль стоял пока у Ярцева, на Большой Никитской, и она каждый день ходила туда играть. В ее комнате были кресла в чехлах, кровать с белым летним одеялом и хозяйские цветы, на стенах висели олеографии, и не было ничего, что напоминало бы о том, что здесь живет женщина и бывшая курсистка. Не было ни туалета, ни книг, ни даже письменного стола. Видно было, что она ложилась спать, как только приходила домой, и, вставая утром, тотчас же уходила из дому.

The cook brought in the samovar. Polina Nikolayevna made the tea and, still shivering – the room was cold – began to scold the singers who had sung in the ninth symphony. Her eyes kept closing from exhaustion. She drank one glass, then another, then a third.

Кухарка принесла самовар. Полина Николаевна заварила чай и, всё еще дрожа, – в комнате было холодно, – стала бранить певцов, которые пели в девятой симфонии. У нее закрывались глаза от утомления. Она выпила один стакан, потом другой, потом третий.

"So, you’re a married man," she said. "But don’t worry, I won’t pine away, I’ll manage to tear you out of my heart. It’s only vexing and bitter that you’re as base as all the rest, that what you need in a woman is not mind, not intellect, but a body, beauty, youth... Youth!" she said through her nose, as though mimicking someone, and laughed. "Youth! What you need is purity, Reinheit! – Reinheit!" she burst out laughing, throwing herself back against the chair. "Reinheit!"

– Итак, вы женаты, – сказала она. – Но не беспокойтесь, я киснуть не буду, я сумею вырвать вас из своего сердца. Досадно только и горько, что вы такая же дрянь, как все, что вам в женщине нужны не ум, не интеллект, а тело, красота, молодость... Молодость! – проговорила она в нос, как будто передразнивая кого-то, и засмеялась. – Молодость! Вам нужна чистота, Reinheit! чистота, невинность (нем.). Reinheit! – захохотала она, откидываясь на спинку кресла, – Reinheit!

When she had finished laughing, her eyes were wet with tears.

Когда она кончила хохотать, глаза у нее были заплаканные.

"Are you happy, at least?" she asked.

– Вы счастливы, по крайней мере? – спросила она.

"No."

– Нет.

"Does she love you?"

– Она вас любит?

"No."

– Нет.

Laptev, agitated, feeling himself a wretched man, got up and began to pace the room.

Лаптев, взволнованный, чувствуя себя несчастным, встал и начал ходить по комнате.

"No," he repeated. "I, Polina, if you want to know, am very unhappy. What’s to be done? I made a fool’s mistake, and now there’s no putting it right. One must take a philosophical view. She married without love, foolishly perhaps, out of calculation, but without stopping to think, and now she evidently recognizes her mistake, and suffers. I see it. At night we sleep, but by day she’s afraid to be alone with me even for five minutes, and looks for distractions, for company. She’s ashamed and frightened to be with me."

– Нет, – повторил он. – Я, Полина, если хотите знать, очень несчастлив. Что делать? Сделал глупость, теперь уже не поправишь. Надо философски относиться. Она вышла без любви, глупо, быть может, и по расчету, но не рассуждая, и теперь, очевидно, сознает свою ошибку и страдает. Я вижу. Ночью мы спим, но днем она боится остаться со мной наедине хотя бы пять минут и ищет развлечений, общества. Ей со мной стыдно и страшно.

"And still she takes money from you?"

– А деньги все-таки берет у вас?

"That’s foolish, Polina!" Laptev cried. "She takes money from me because it’s a matter of complete indifference to her whether she has any or not. She’s an honest, pure person. She married me simply because she wanted to get away from her father, that’s all there is to it."

– Глупо, Полина! – крикнул Лаптев. – Она берет у меня деньги потому, что для нее решительно всё равно, есть они у нее или нет. Она честный, чистый человек. Вышла она за меня просто потому, что ей хотелось уйти от отца, вот и всё.

"And are you certain she’d have married you if you weren’t rich?" Rassudina asked.

– А вы уверены, что она вышла бы за вас, если бы вы не были богаты? – спросила Рассудина.

"I’m certain of nothing," Laptev said with anguish. "Nothing. I understand nothing. For God’s sake, Polina, let’s not talk about it."

– Ни в чем я не уверен, – сказал с тоской Лаптев. – Ни в чем. Я ничего не понимаю. Ради бога, Полина, не будем говорить об этом.

"Do you love her?"

– Вы ее любите?

"Madly."

– Безумно.

Then a silence fell. She drank a fourth glass, while he walked about thinking that his wife by now was probably at the doctors’ club, having supper.

Затем наступило молчание. Она пила четвертый стакан, а он ходил и думал о том, что жена теперь, вероятно, в докторском клубе, ужинает.

"But can one really love without knowing why?" Rassudina asked, and shrugged her shoulders. "No, it’s animal passion speaking in you! You’re drunk! You’re poisoned by that pretty body, by that Reinheit! Get away from me, you’re filthy! Go to her!"

– Но разве можно любить, не зная, за что? – спросила Рассудина и пожала плечами. – Нет, в вас говорит животная страсть! Вы опьянены! Вы отравлены этим красивым телом, этой Reinheit! Уйдите от меня, вы грязны! Ступайте к ней!

She waved her hand at him, then picked up his hat and flung it at him. He put on his fur coat in silence and started to leave, but she ran out into the entryway and clutched at his arm above the elbow convulsively, and burst into sobs.

Она махнула ему рукой, потом взяла его шапку и швырнула в него. Он молча надел шубу и вышел, но она побежала в сени и судорожно вцепилась ему в руку около плеча и зарыдала.

"Stop it, Polina! That’s enough!" he said, quite unable to pry her fingers loose. "Calm yourself, I beg you!"

– Перестаньте, Полина! Полно! – говорил он и никак не мог разжать ее пальцев. – Успокойтесь, прошу вас!

She closed her eyes and turned pale, and her long nose took on an unpleasant waxen color, like a dead woman’s, and Laptev still could not loosen her fingers. She had fainted. He carefully lifted her and laid her on the bed, and sat beside her for some ten minutes until she came to. Her hands were cold, her pulse faint, uneven.

Она закрыла глаза и побледнела, и длинный нос ее стал неприятного воскового цвета, как у мертвой, и Лаптев всё еще не мог разжать ее пальцев. Она была в обмороке. Он осторожно поднял ее и положил на постель и просидел возле нее минут десять, пока она очнулась. Руки у нее были холодные, пульс слабый, с перебоями.

"Go home," she said, opening her eyes. "Go, or I’ll start bawling again. I must pull myself together."

– Уходите домой, – сказала она, открывая глаза. – Уходите, а то я опять зареву. Надо взять себя в руки.

Leaving her, he went not to the doctors’ club, where his party was expecting him, but home. All the way he asked himself reproachfully: why had he not made his home with this woman, who loved him so, and who had in fact already been his wife and companion? She was the one person who was attached to him, and besides, would it not have been a grateful, worthy task to give happiness, shelter, and peace to this proud, intelligent creature worn out by toil? Did it become him, he asked himself, these pretensions to beauty, to youth, to that very happiness which cannot exist and which, as though in punishment or mockery, had for three months now kept him in a dark, oppressed state? The honeymoon was long over, and he, ridiculous as it sounds, still did not know what sort of person his wife was. To her convent-school friends and to her father she wrote long letters, five pages at a time, and found plenty to write about, while with him she spoke only of the weather and of when it was time to dine or sup. When before bed she prayed to God at length and then kissed her little crosses and icons, he, watching her, thought with hatred: "There she is praying, but praying for what? For what?" In his thoughts he insulted her and himself, telling himself that when he lay down beside her at night and took her in his arms he was simply taking what he paid for, but that came out sounding dreadful; if only she were a healthy, bold, sinful woman – but no, here was youth, religiosity, meekness, innocent, pure eyes... When she had been his betrothed, her piety had touched him; now this settled certainty of views and convictions seemed to him a barrier behind which no real truth could be seen. In his family life everything had already become a torment. When his wife, sitting beside him at the theater, sighed or laughed sincerely, it was bitter to him that she took her pleasure alone and would not share her delight with him. And it was remarkable – she had become friends with all his acquaintances, and they all already knew what sort of person she was, while he knew nothing, and only moped and jealously held his tongue.

Выйдя от нее, он отправился не в докторский клуб, где ожидала его компания, а домой. Всю дорогу он спрашивал себя с упреком: почему он устроил себе семью не с этою женщиной, которая его так любит и была уже на самом деле его женой и подругой? Это был единственный человек, который был к нему привязан, и разве, кроме того, не было бы благодарною, достойною задачей дать счастье, приют и покой этому умному, гордому и замученному трудом существу? К лицу ли ему, спрашивал он себя, эти претензии на красоту, молодость, на то самое счастье, которого не может быть и которое, точно в наказание или насмешку, вот уже три месяца держит его в мрачном, угнетенном состоянии? Медовый месяц давно прошел, а он, смешно сказать, еще не знает, что за человек его жена. Своим институтским подругам и отцу она пишет длинные письма на пяти листах, и находит же, о чем писать, а с ним говорит только о погоде и о том, что пора обедать или ужинать. Когда она перед сном долго молится богу и потом целует свои крестики и образки, он, глядя на нее, думает с ненавистью: "Вот она молится, но о чем молится? О чем?" Он в мыслях оскорблял ее и себя, говоря, что, ложась с ней спать и принимая ее в свои объятия, он берет то, за что платит, но это выходило ужасно; будь это здоровая, смелая, грешная женщина, но ведь тут молодость, религиозность, кротость, невинные, чистые глаза... Когда она была его невестой, ее религиозность трогала его, теперь же эта условная определенность взглядов и убеждений представлялась ему заставой, из-за которой не видно было настоящей правды. В его семейной жизни уже всё было мучительно. Когда жена, сидя с ним рядом в театре, вздыхала или искренно хохотала, ему было горько, что она наслаждается одна и не хочет поделиться с ним своим восторгом. И замечательно, она подружилась со всеми его приятелями, и все они уже знали, что она за человек, а он ничего не знал, а только хандрил и молча ревновал.

Coming home, Laptev put on his dressing gown and slippers and sat down in his study to read a novel. His wife was not at home. But barely half an hour had passed when the bell rang in the front hall and Pyotr’s muffled steps were heard hurrying to open it. It was Yulia. She came into the study in her fur coat, her cheeks red from the frost.

Придя домой, Лаптев надел халат и туфли и сел у себя в кабинете читать роман. Жены дома не было. Но прошло не больше получаса, как в передней позвонили и глухо раздались шаги Петра, побежавшего отворять. Это была Юлия. Она вошла в кабинет в шубке, с красными от мороза щеками.

"There’s a big fire on Presnya," she said, out of breath. "A huge glow in the sky. I’m going there with Konstantin Ivanych."

– На Пресне большой пожар, – проговорила она, запыхавшись. – Громадное зарево. Я поеду туда с Константином Иванычем.

"Go on, then, God be with you!"

– С богом!

The sight of health, freshness, and childlike fear in her eyes calmed Laptev. He read on for another half hour and went to bed.

Вид здоровья, свежести и детского страха в глазах успокоил Лаптева. Он почитал еще с полчаса и пошел спать.

The next day Polina Nikolayevna sent him, to the warehouse, the two books she had once borrowed from him, all his letters, and his photographs; with them was a note consisting of a single word: "Enough!"

На другой день Полина Николаевна прислала ему в амбар две книги, которые когда-то брала у него, все его письма и его фотографии; при этом была записка, состоявшая только из одного слова: "Баста!"

VIII

Already by the end of October, Nina Fyodorovna’s relapse had become clearly evident. She was losing weight quickly and her face was changing. Despite severe pains, she imagined that she was already recovering, and every morning dressed as though she were well, and then lay in bed dressed the whole day. And toward the end she grew very talkative. She would lie on her back and tell some story quietly, with effort, breathing heavily. She died suddenly, and under the following circumstances.

Уже в конце октября у Нины Федоровны ясно определился рецидив. Она быстро худела и изменялась в лице. Несмотря на сильные боли, она воображала, что уже выздоравливает, и каждое утро одевалась, как здоровая, и потом целый день лежала в постели одетая. И под конец она стала очень разговорчива. Лежит на спине и рассказывает что-нибудь тихо, через силу, тяжело дыша. Умерла она внезапно и при следующих обстоятельствах.

It was a clear, moonlit evening; outside people were sledding on the fresh snow, and the noise of it carried into the room. Nina Fyodorovna lay in bed on her back, while Sasha, whom there was now no one to relieve, sat beside her and dozed.

Был лунный, ясный вечер, на улице катались по свежему снегу и в комнату с улицы доносился шум. Нина Федоровна лежала в постели на спине, а Саша, которую уже некому было сменить, сидела возле и дремала.

"I don’t remember his patronymic," Nina Fyodorovna was saying quietly, "but his name was Ivan, surname Kochevoy, a poor clerk. He was a bitter drunkard, God rest his soul. He used to come to us, and every month we would give him a pound of sugar and an eighth of a pound of tea. And sometimes money too, of course. Yes... Then this happened: our Kochevoy took to drinking hard and died, burned up from the vodka. He left behind a little son, a boy of about seven. A poor little orphan... We took him in and hid him away with the clerks, and he lived like that a whole year, and Papa didn’t know. And when Papa found out, he just waved his hand and said nothing. When Kostya, the little orphan, turned nine – and I was already a bride-to-be by then – I took him around to all the gymnasiums. This way and that, nowhere would take him. And he cried... ’What are you crying for, silly,’ I said. I took him to the second gymnasium on Razgulyai, and there, God bless them, they took him in... And the little fellow began walking every day on foot from Pyatnitskaya to Razgulyai, and from Razgulyai back to Pyatnitskaya... Alyosha paid for him... By God’s mercy the boy came to study well, took an interest, and something came of him... He’s a lawyer in Moscow now, Alyosha’s friend, a man of the same high learning. So you see, we didn’t scorn the fellow, we took him into our home, and now he no doubt prays to God for us... Yes..."

– Отчества его не помню, – рассказывала Нина Федоровна тихо, – а звали его Иван, по фамилии Кочевой, бедный чиновник. Пьяница был горький, царство небесное. Ходил он к нам, и каждый месяц мы выдавали ему по фунту сахару и по осьмушке чаю. Ну, случалось и деньгами, конечно. Да... Затем такое происшествие: запил шибко наш Кочевой и помер, от водки сгорел. Остался после него сынишка, мальчоночек лет семи. Сироточка... Взяли мы его и спрятали у приказчиков, и жил он так цельный год, и папаша не знал. А как увидел папаша, только рукой махнул и ничего не сказал. Когда Косте, сиротке-то, пошел девятый годок, – а я в ту пору уже невестой была, – повезла я его по всем гимназиям. Туда-сюда, нигде не принимают. А он плачет... "Что же ты, – говорю, – дурачок, плачешь?" Повезла я его на Разгуляй во вторую гимназию и там, дай бог здоровья, приняли... И стал мальчишечка ходить каждый день пешком с Пятницкой на Разгуляй, да с Разгуляя на Пятницкую... Алеша за него платил... Милости господни, стал мальчик хорошо учиться, вникать и вышел из него толк... Адвокатом теперь в Москве, Алешин друг, такой же высокой науки. Вот не пренебрегли человеком, приняли его в дом, и теперь он за нас, небось, бога молит... Да...

Nina Fyodorovna’s voice grew quieter and quieter, with long pauses, then, after a little silence, she suddenly raised herself and sat up.

Нина Федоровна стала говорить всё тише, с долгими паузами, потом, помолчав немного, вдруг поднялась и села.

"Something’s not right with me... I don’t feel well," she said. "Lord have mercy. Oh, I can’t breathe!"

– А мне не того... нехорошо как будто, – сказала она. – Господи помилуй. Ой, дышать не могу!

Sasha knew that her mother must die soon; seeing now how her face had suddenly sunken, she guessed that this was the end, and grew frightened.

Саша знала, что мать должна скоро умереть; увидев теперь, как вдруг осунулось ее лицо, она угадала, что это конец, и испугалась.

"Mama, don’t, please!" she sobbed. "Don’t!"

– Мамочка, это не надо! – зарыдала она. – Это не надо!

"Run to the kitchen, have someone go for your father. I feel very bad indeed."

– Сбегай в кухню, пусть за отцом сходят. Мне очень даже нехорошо.

Sasha ran through all the rooms calling, but there was no one from the servants anywhere in the house, and only in the dining room, on a trunk, Lida lay sleeping in her clothes, without a pillow. Sasha, just as she was, without her galoshes, ran out into the yard, then into the street. Beyond the gate, on a bench, the nanny sat watching the sledding. From the river, where there was a skating rink, came the sound of a military band.

Саша бегала по всем комнатам и звала, но по всем доме не было никого из прислуги, и только в столовой на сундуке спала Лида в одеже и без подушки. Саша, как была, без калош выбежала на двор, потом на улицу. За воротами на лавочке сидела няня и смотрела на катанье. С реки, где был каток, доносились звуки поенной музыки.

"Nanny, Mama is dying!" Sasha said, sobbing. "Someone has to go for Papa!"

– Няня, мама умирает! – сказала Саша, рыдая. – Надо сходить за папой!..

The nanny went upstairs to the bedroom and, glancing at the sick woman, thrust a lit wax candle into her hands. Sasha, in terror, fussed about and begged, not knowing herself whom, to go for Papa, then put on her coat and kerchief and ran out into the street. She knew from the servants that her father had another wife and two little girls, with whom he lived on Bazarnaya Street. She ran to the left of the gate, weeping and afraid of strangers, and soon began sinking into the snow and growing chilled.

Няня пошла наверх в спальню и, взглянув на больную, сунула ей в руки зажженную восковую свечу. Саша в ужасе суетилась и умоляла, сама не зная кого, сходить за папой, потом надела пальто и платок и выбежала на улицу. От прислуги она знала, что у отца есть еще другая жена и две девочки, с которыми он живет на Базарной. Она побежала влево от ворот, плача и боясь чужих людей, и скоро стала грузнуть в снегу и зябнуть.

An empty cab came her way, but she did not hire it: he might, she thought, drive her out of town, rob her, and leave her at the cemetery (over tea the servants had told a story of just such a case). She walked on and on, gasping with exhaustion and sobbing. Coming out onto Bazarnaya Street, she asked where Mr. Panaurov lived. Some unfamiliar woman explained at length, and, seeing that Sasha understood nothing, led her by the hand to a one-story house with a porch. The door was unlocked. Sasha ran through the entryway, then a corridor, and at last found herself in a bright, warm room where her father sat at the samovar with a lady and two little girls. But she could no longer get out a single word, and only sobbed. Panaurov understood.

Встретился ей извозчик порожнем, но она не наняла его: пожалуй, завезет ее за город, ограбит и бросит на кладбище (за чаем рассказывала прислуга: был такой случай). Она всё шла и шла, задыхаясь от утомления и рыдая. Выйдя на Базарную, она спросила, где здесь живет господин Панауров. Какая-то незнакомая женщина долго объясняла ей и, видя, что она ничего не понимает, привела ее за руку к одноэтажному дому с подъездом. Дверь была не заперта. Саша пробежала через сени, потом коридор и наконец очутилась в светлой, теплой комнате, где за самоваром сидел отец и с ним дама и две девочки. Но уж она не могла выговорить ни одного слова и только рыдала. Панауров понял.

"Mama’s not well, is that it?" he asked. "Tell me, child: is Mama not well?"

– Вероятно, маме нехорошо? – спросил он. – Скажи, девочка: маме нехорошо?

He grew alarmed and sent for a cab.

Он встревожился и послал за извозчиком.

When they arrived home, Nina Fyodorovna sat propped up with pillows, a candle in her hand. Her face had darkened and her eyes were already closed. In the bedroom, crowded by the door, stood the nanny, the cook, the maid, the peasant Prokofy, and a few other unfamiliar simple people. The nanny was giving whispered orders that no one understood. At the far end of the room, by the window, stood Lida, pale, still half asleep, looking sternly at her mother from where she stood.

Когда приехали домой, Нина Федоровна сидела обложенная подушками, со свечой в руке. Лицо потемнело и глаза были уже закрыты. В спальне стояли, столпившись у двери, няня, кухарка, горничная, мужик Прокофий и еще какие-то незнакомые простые люди. Няня что-то приказывала шёпотом, и ее не понимали. В глубине комнаты у окна стояла Лида, бледная, заспанная, и сурово глядела оттуда на мать.

Panaurov took the candle from Nina Fyodorovna’s hands and, with a look of squeamish distaste, tossed it onto the chest of drawers.

Панауров взял у Нины Федоровны из рук свечу и, брезгливо морщась, швырнул на комод.

"This is dreadful!" he said, and his shoulders trembled. "Nina, you must lie down," he said tenderly. "Lie down, my dear."

– Это ужасно! – проговорил он, и плечи у него вздрогнули. – Нина, тебе лечь нужно, – сказал он ласково. – Ложись, милая.

She looked at him and did not recognize him... They laid her on her back.

Она взглянула и не узнала его... Ее положили на спину.

When the priest and Doctor Sergei Borisych arrived, the servants were already crossing themselves piously and murmuring prayers for her.

Когда пришли священник и доктор Сергей Борисыч, прислуга уже набожно крестилась и поминала ее.

"So that’s how it is," the doctor said thoughtfully, coming out into the drawing room. "And she was still young, not even forty."

– Вот она какова история! – сказал доктор в раздумье, выходя в гостиную. – А ведь еще молода, ей и сорока не было.

Loud sobbing could be heard from the little girls. Panaurov, pale, his eyes moist, came up to the doctor and said in a weak, languid voice:

Слышались громкие рыданья девочек. Панауров, бледный, с влажными глазами, подошел к доктору и сказал слабым, томным голосом:

"My dear fellow, do me a service, send a telegram to Moscow. I’m absolutely not up to it."

– Дорогой мой, окажите услугу, пошлите в Москву телеграмму. Я решительно не в силах.

The doctor got hold of some ink and wrote his daughter this telegram: "Panaurova passed away eight o’clock evening. Tell your husband: house on Dvoryanskaya for sale by transfer of debt, nine thousand to pay off. Auction the twelfth. Advise not to miss it."

Доктор добыл чернил и написал дочери такую телеграмму: "Панаурова скончалась восемь вечера. Скажи мужу: на Дворянской продается дом переводом долга, доплатить девять. Торги двенадцатого. Советую не упустить".

Laptev lived in one of the lanes off Malaya Dmitrovka, not far from Old Pimen. Besides the large house facing the street, he also rented a two-story wing in the courtyard for his friend Kochevoy, a junior barrister, whom all the Laptevs simply called Kostya, since he had grown up before their eyes. Opposite this wing stood another, also two stories, in which lived some French family consisting of husband, wife, and five daughters.

Лаптев жил в одном из переулков Малой Дмитровки, недалеко от Старого Пимена. Кроме большого дома на улицу, он нанимал также еще двухэтажный флигель во дворе для своего друга Кочевого, помощника присяжного поверенного, которого все Лаптевы звали просто Костей, так как он вырос на их глазах. Против этого флигеля стоял другой, тоже двухэтажный, в котором жило какое-то французское семейство, состоявшее из мужа, жены и пяти дочерей.

It was about twenty degrees of frost. The windows were coated with rime. Waking in the morning, Kostya, with a preoccupied expression, took fifteen drops of some medicine, then, taking two dumbbells out of the bookcase, set about his exercises. He was tall, very thin, with large reddish mustaches; but the most noticeable thing about his appearance was his extraordinarily long legs.

Был мороз градусов в двадцать. Окна заиндевели. Проснувшись утром, Костя с озабоченным лицом принял пятнадцать капель какого-то лекарства, потом, доставши из книжного шкапа две гири, занялся гимнастикой. Он был высок, очень худ, с большими рыжеватыми усами; но самое заметное в его наружности – это были его необыкновенно длинные ноги.

Pyotr, a peasant of middle age, in a jacket and cotton trousers tucked into tall boots, brought in the samovar and made the tea.

Петр, мужик средних лет, в пиджаке и в ситцевых брюках, засунутых в высокие сапоги, принес самовар и заварил чай.

"Very fine weather today, Konstantin Ivanych," he said.

– Очень нынче хорошая погода, Константин Иваныч, – сказал он.

"Yes, fine, only, brother, it’s a pity our life together isn’t up to much."

– Да, хорошая, только вот, брат, жаль, живется нам с тобой не ахти как.

Pyotr sighed out of politeness.

Петр вздохнул из вежливости.

"How are the girls?" asked Kochevoy.

– Что девочки? – спросил Кочевой.

"Father hasn’t come, Alexei Fyodorych is teaching them himself."

– Батюшка не пришли, Алексей Федорыч сами с ними занимаются.

Kostya found an unfrosted patch on the window and began looking through his binoculars, aiming them at the windows where the French family lived.

Костя нашел на окне необледенелое местечко и стал смотреть в бинокль, направляя его на окна, где жило французское семейство.

"Nothing to see," he said.

– Не видать, – сказал он.

At that moment, downstairs, Alexei Fyodorych was giving Sasha and Lida their lesson in the Law of God. It was now a month and a half that they had been living in Moscow, on the lower floor of the wing, together with their governess, and three times a week a teacher from the town school and a priest came to them. Sasha was going through the New Testament, while Lida had recently begun the Old. Last time Lida had been assigned to review up to Abraham.

В это время внизу Алексей Федорыч занимался по закону божию с Сашей и Лидой. Вот уже полтора месяца, как они жили в Москве, в нижнем этаже флигеля, вместе со своею гувернанткой, и к ним приходили три раза в неделю учитель городского училища и священник. Саша проходила Новый завет, а Лида недавно начала Ветхий. В последний раз Лиде было задано повторить до Авраама.

"So then, Adam and Eve had two sons," said Laptev. "Excellent. But what were they called? Try to remember!"

– Итак, у Адама и Евы было два сына, – сказал Лаптев. – Прекрасно. Но как их звали? Припомни-ка!

Lida, stern as ever, said nothing, looking at the table, only moving her lips; while the elder girl, Sasha, watched her face and suffered along with her.

Лида, по-прежнему суровая, молчала, глядя на стол, и только шевелила губами; а старшая, Саша, смотрела ей в лицо и мучилась.

"You know it perfectly well, you just mustn’t get so upset," Laptev said. "Well, what were Adam’s sons called?"

– Ты прекрасно знаешь, не нужно только волноваться, – сказал Лаптев. – Ну, как же звать сыновей Адама?

"Abel and Kabel," Lida whispered.

– Авель и Кавель, – прошептала Лида.

"Cain and Abel," Laptev corrected.

– Каин и Авель, – поправил Лаптев.

A large tear rolled down Lida’s cheek and dropped onto her book. Sasha too lowered her eyes and blushed, on the verge of tears. Laptev, from pity, could no longer speak; tears rose in his throat; he got up from the table and lit a cigarette. At that moment Kochevoy came down from upstairs with a newspaper in his hands. The girls stood up and, without looking at him, made a curtsey.

По щеке у Лиды поползла крупная слеза и капнула на книжку. Саша тоже опустила глаза и покраснела, готовая заплакать. Лаптев от жалости не мог уже говорить, слезы подступили у него к горлу; он встал из-за стола и закурил папироску. В это время сошел сверху Кочевой с газетой в руках. Девочки поднялись и, не глядя на него, сделали реверанс.

"For God’s sake, Kostya, take over with them," Laptev said to him. "I’m afraid I’ll start crying myself, and I need to get to the warehouse before dinner."

– Бога ради, Костя, займитесь вы с ними, – обратился к нему Лаптев. – Я боюсь, что сам заплачу, и мне нужно до обеда в амбар съездить.

"All right."

– Ладно.

Alexei Fyodorych left. Kostya, with a very serious expression, frowning, sat down at the table and drew the sacred history toward himself.

Алексей Федорыч ушел. Костя с очень серьезным лицом, нахмурясь, сел за стол и потянул к себе священную историю.

"Well, then?" he asked. "What were you on?"

– Ну-с? – спросил он. – О чем вы тут?

"She knows about the flood," said Sasha.

– Она знает о потопе, – сказала Саша.

"The flood? All right, we’ll take on the flood. Fire away on the flood." Kostya skimmed the book’s brief account of the flood and said: "I must point out to you, there was no such flood, exactly as described here, in actual fact. And there was no Noah at all. Several thousand years before the birth of Christ there was an extraordinary flood on earth, and it is mentioned not only in the Hebrew Bible but also in the books of other ancient peoples – the Greeks, the Chaldeans, the Hindus. But whatever the flood was, it could not have covered the whole earth. Well, the plains were flooded, but the mountains, no doubt, remained. You go on reading this book, but don’t believe it too much."

– О потопе? Ладно, будем жарить о потопе. Валяй о потопе. – Костя пробежал в книжке краткое описание потопа и сказал: – Должен я вам заметить, такого потопа, как здесь описано, на самом деле не было. И никакого Ноя не было. За несколько тысяч лет до Рождества Христова было на земле необыкновенное наводнение, и об этом упоминается не в одной еврейской библии, но также в книгах других древних народов, как-то: греков, халдеев, индусов. Но какое бы ни было наводнение, оно не могло затопить всей земли. Ну, равнины залило, а горы-то, небось, остались. Вы эту книжку читать-то читайте, да не особенно верьте.

Lida’s tears began flowing again; she turned away and suddenly burst out sobbing so loudly that Kostya gave a start and rose from his seat in great embarrassment.

У Лиды опять потекли слезы, она отвернулась и вдруг зарыдала так громко, что Костя вздрогнул и поднялся с места в сильном смущении.

"I want to go home," she said. "To Papa and Nanny."

– Я хочу домой, – проговорила она. – К папе и к няне.

Sasha began crying too. Kostya went up to his room and said into the telephone to Yulia Sergeyevna:

Саша тоже заплакала. Костя ушел к себе наверх и сказал в телефон Юлии Сергеевне:

"My dear, the girls are crying again. There’s no managing it."

– Голубушка, девочки опять плачут. Нет никакой возможности.

Yulia Sergeyevna came running from the big house in nothing but her dress and a knitted shawl, pierced through by the frost, and began comforting the girls.

Юлия Сергеевна прибежала из большого дома в одном платье и вязаном платке, прохваченная морозом, и начала утешать девочек.

"Believe me, believe me," she said in a pleading voice, pressing first one, then the other to herself, "your papa will come today, he sent a telegram. I’m sorry about Mama too, my heart is breaking, but what’s to be done? One can’t go against God!"

– Верьте мне, верьте, – говорила она умоляющим голосом, прижимая к себе то одну, то другую, – ваш папа приедет сегодня, он прислал телеграмму. Жаль мамы, и мне жаль, сердце разрывается, но что же делать? Ведь не пойдешь против бога!

When they had stopped crying, she wrapped them up warmly and took them for a sleigh ride. First they drove along Malaya Dmitrovka, then past Strastnoy to Tverskaya; near the Iverskaya chapel they stopped, set up a candle, and prayed, kneeling. On the way back they stopped at Filippov’s and bought some lenten poppy-seed rolls.

Когда они перестали плакать, она окутала их и повезла кататься. Сначала проехали по Малой Дмитровке, потом мимо Страстного на Тверскую; около Иверской остановились, поставили по свече и помолились, стоя на коленях. На обратном пути заехали к Филиппову и взяли постных баранок с маком.

The Laptevs dined at three o’clock. Pyotr served the food. This same Pyotr ran about during the day, now to the post office, now to the warehouse, now to the district court on Kostya’s errands, waited at table; in the evenings he rolled cigarettes, at night he ran to answer the door, and by five in the morning he was already lighting the stoves, and no one knew when he slept. He was very fond of uncorking seltzer water and did it lightly, silently, without spilling a single drop.

Обедали Лаптевы в третьем часу. Кушанья подавал Петр. Этот Петр днем бегал то в почтамт, то в амбар, то в окружной суд для Кости, прислуживал; по вечерам он набивал папиросы, ночью бегал отворять дверь и в пятом часу утра уже топил печи, и никто не знал, когда он спит. Он очень любил откупоривать сельтерскую воду и делал это легко, бесшумно, не пролив ни одной капли.

"God grant it!" said Kostya, drinking a glass of vodka before the soup.

– Дай бог! – сказал Костя, выпивая перед супом рюмку водки.

At first Kostya had not pleased Yulia Sergeyevna; his bass voice, his expressions like "put him in his place," "smacked him one in the mug," "riffraff," "whip us up a little samovar," his habit of clinking glasses and murmuring toasts over his vodka, had seemed to her trivial. But having come to know him better, she began to feel very much at ease in his company. He was frank with her, liked to talk with her in the evenings in a low voice about this and that, and even gave her his own novels to read, which up to now had remained a secret even from such friends of his as Laptev and Yartsev. She read these novels and, so as not to hurt his feelings, praised them, and he was glad, since he hoped sooner or later to become a well-known writer. In his novels he described only the countryside and gentry estates, though he had seen the countryside very rarely, only when visiting acquaintances at their summer place, and had been on a gentry estate just once in his life, when he went to Volokolamsk on a legal matter. He avoided the element of love, as if ashamed of it, and often described nature, in doing so favoring such expressions as "the fanciful contours of the mountains," "the whimsical shapes of the clouds," or "a chord of mysterious harmonies." His novels were printed nowhere, which he explained by the conditions of censorship.

В первое время Костя не нравился Юлии Сергеевне; его бас, его словечки вроде выставил, заехал в харю, мразь, изобрази самоварчик, его привычка чокаться и причитывать за рюмкой казались ей тривиальными. Но, узнавши его покороче, она стала чувствовать себя в его присутствии очень легко. Он был с нею откровенен, любил по вечерам поговорить с нею вполголоса о чем-нибудь и даже давал ей читать романы своего сочинения, которые до сих пор составляли тайну даже для таких его друзей, как Лаптев и Ярцев. Она читала эти романы и, чтобы не огорчить его, хвалила, и он был рад, так как надеялся стать рано или поздно известным писателем. В своих романах он описывал только деревню и помещичьи усадьбы, хотя деревню видел очень редко, только когда бывал у знакомых на даче, а в помещичьей усадьбе был раз в жизни, когда ездил в Волоколамск по судебному делу. Любовного элемента он избегал, будто стыдился, природу описывал часто и при этом любил употреблять такие выражения, как прихотливые очертания гор, причудливые формы облаков или аккорд таинственных созвучий... Романов его нигде не печатали, и это объяснял он цензурными условиями.

He enjoyed his work as a barrister, but all the same he considered his main occupation to be not the law but these novels. It seemed to him that he had a fine, artistic nature, and he was always drawn toward art. He himself neither sang nor played any instrument, and was entirely without a musical ear, but he attended every symphony and philharmonic gathering, arranged charity concerts, and made the acquaintance of singers...

Адвокатская деятельность нравилась ему, но всё же главным своим занятием считал он не адвокатуру, а эти романы. Ему казалось, что у него тонкая, артистическая организация, и его всегда тянуло к искусству. Сам он не пел и не играл ни на каком инструменте и совершенно был лишен музыкального слуха, но посещал все симфонические и филармонические собрания, устраивал концерты с благотворительною целью, знакомился с певцами...

During dinner they talked.

Во время обеда разговаривали.

"An astonishing thing," said Laptev. "My Fyodor has stumped me again! He says we must find out when the centenary of our firm falls, so as to petition for nobility, and he says it in perfect earnest. What’s got into him? Frankly, I’m beginning to worry."

– Удивительное дело, – сказал Лаптев, – опять меня поставил в тупик мой Федор! Надо, говорит, узнать, когда исполнится столетие нашей фирмы, чтобы хлопотать о дворянстве, и говорит это самым серьезным образом. Что с ним поделалось? Откровенно говоря, я начинаю беспокоиться.

They talked of Fyodor, of how it was the fashion nowadays to put on airs about something or other. Fyodor, for instance, tried to seem a simple merchant, though he was no longer a merchant, and yet when a teacher from the school where old Laptev was a trustee came to him for his wages, he would even change his voice and his walk and carry himself with the teacher like a superior.

Говорили о Федоре, о том, что теперь мода напускать на себя что-нибудь. Например, Федор старается казаться простым купцом, хотя он уже не купец, и когда приходит к нему за жалованьем учитель из школы, где старик Лаптев попечителем, то он даже меняет голос и походку и держится с учителем, как начальник.

After dinner there was nothing to do, so they went into the study. They talked of the decadents, of "The Maid of Orleans," and Kostya recited an entire monologue; he fancied he was doing a very good imitation of Yermolova. Then they sat down to play vint. The girls did not go back to their own quarters in the wing, but sat pale and sorrowful, both in the same armchair, listening to the noise in the street: was that their father coming? In the evenings, in the dark and by candlelight, they were overcome with anguish. The talk over the card game, Pyotr’s footsteps, the crackling of the fire in the hearth irritated them, and they did not want to look at the flames; in the evenings they no longer even wanted to cry, but felt an oppressive dread pressing beneath the heart. And it was incomprehensible how one could talk of anything at all, and laugh, when Mama was dead.

После обеда нечего было делать, пошли в кабинет. Говорили о декадентах, об "Орлеанской деве", и Костя прочел целый монолог; ему казалось, что он очень удачно подражает Ермоловой. Потом сели играть в винт. Девочки не уходили к себе во флигель, а бледные, печальные сидели, обе в одном кресле, и прислушивались к шуму на улице: не отец ли едет? По вечерам, в темноте и при свечах, они испытывали тоску. Разговор за винтом, шаги Петра, треск в камине раздражали их, и не хотелось смотреть на огонь; по вечерам и плакать уже не хотелось, но было жутко и давило под сердцем. И было непонятно, как это можно говорить о чем-нибудь и смеяться, когда умерла мама.

"What did you see today through the binoculars?" Yulia Sergeyevna asked Kostya.

– Что вы сегодня видели в бинокль? – спросила Юлия Сергеевна у Кости.

– Nothing today, but yesterday the old Frenchman himself took a bath.

– Сегодня ничего, а вчера сам старик француз ванну принимал.

At seven o’clock Yulia Sergeyevna and Kostya left for the Maly Theatre. Laptev stayed behind with the girls.

В семь часов Юлия Сергеевна и Костя уехали в Малый театр. Лаптев остался с девочками.

"It’s time your papa arrived," he said, glancing at his watch. "The train must be late."

– А пора бы уже вашему папе приехать, – говорил он, посматривая на часы. – Должно быть, поезд опоздал.

The girls sat in an armchair, silent, pressed against each other like little animals that are cold, while he kept pacing through the rooms and glancing impatiently at his watch. The house was quiet. But then, toward the end of the eighth hour, someone rang. Pyotr went to open the door.

Девочки сидели в кресле, молча, прижавшись друг к другу, как зверьки, которым холодно, а он всё ходил по комнатам и с нетерпением посматривал на часы. В доме было тихо. Но вот уже в конце девятого часа кто-то позвонил. Петр пошел отворять.

Hearing the familiar voice, the girls cried out, burst into sobs, and rushed into the front hall. Panaurov was wearing a magnificent fur coat, and his beard and mustache had gone white with frost.

Услышав знакомый голос, девочки вскрикнули, зарыдали и бросились в переднюю. Панауров был в роскошной дохе, и борода и усы у него побелели от мороза.

"There now, there now," he muttered, while Sasha and Lida, sobbing and laughing, kissed his cold hands, his hat, his coat. Handsome, languid, spoiled by love, he unhurriedly caressed the girls, then went into the study and said, rubbing his hands:

– Сейчас, сейчас, – бормотал он, а Саша и Лида, рыдая и смеясь, целовали ему холодные руки, шапку, доху. Красивый, томный, избалованный любовью, он, не спеша, приласкал девочек, потом вошел в кабинет и сказал, потирая руки:

"I’ve only come for a little while, my friends. Tomorrow I leave for Petersburg. They’re promising me a transfer to another city."

– А я к вам не надолго, друзья мои. Завтра уезжаю в Петербург. Мне обещают перевод в другой город.

He was staying at the "Dresden."

Остановился он в "Дрездене".

Yartsev, Ivan Gavrilych, was a frequent visitor at the Laptevs’. He was a robust, sturdy man, dark-haired, with an intelligent, pleasant face; he was considered handsome, but lately he had begun to grow stout, which spoiled his face and figure; it was also spoiled by the fact that he wore his hair cropped short, almost shaved. Back at the university, thanks to his good height and strength, the students had called him the bouncer.

У Лаптевых часто бывал Ярцев, Иван Гаврилыч. Это был здоровый, крепкий человек, черноволосый, с умным, приятным лицом; его считали красивым, но в последнее время он стал полнеть, и это портило его лицо и фигуру; портило его и то, что он стриг волосы низко, почти догола. В университете когда-то, благодаря его хорошему росту и силе, студенты называли его вышибалой.

He had finished the philological faculty together with the Laptev brothers, then had gone on to the natural sciences and was now a master of chemistry. He had no hopes of a professorship and had never even been a laboratory assistant anywhere, but taught physics and natural history at a technical school and at two girls’ gymnasiums. He was delighted with his pupils, especially the girls, and used to say that a remarkable generation was now coming of age. Besides chemistry, he also occupied himself at home with sociology and Russian history, and sometimes published his brief notes in the newspapers and journals, signing them with the letter Ya. When he spoke about something in botany or zoology, he sounded like a historian, and when he settled some question of history, he sounded like a naturalist.

Он вместе с братьями Лаптевыми кончил на филологическом факультете, потом поступил на естественный и теперь был магистром химии. На кафедру он не рассчитывал и нигде не был даже лаборантом, а преподавал физику и естественную историю в реальном училище и в двух женских гимназиях. От своих учеников, а особенно учениц он был в восторге и говорил, что подрастает теперь замечательное поколение. Кроме химии, он занимался еще у себя дома социологией и русскою историей и свои небольшие заметки иногда печатал в газетах и журналах, подписываясь буквой Я. Когда он говорил о чем-нибудь из ботаники или зоологии, то походил на историка, когда же решал какой-нибудь исторический вопрос, то походил на естественника.

Another regular at the Laptevs’ was Kish, nicknamed the eternal student. He had spent three years in the medical faculty, then transferred to the mathematical, and there he had sat out two years in every course. His father, a provincial apothecary, sent him forty rubles a month, and his mother, secretly from the father, another ten, and this money was enough for him to live on and even to afford such luxuries as an overcoat trimmed with Polish beaver, gloves, scent, and photographs (he was often photographed and handed his portraits out to acquaintances). Neat, a little bald, with golden side-whiskers by his ears, modest, he always had the look of a man ready to be of service. He was forever busying himself with other people’s affairs: now running about with a subscription list, now freezing from early morning by the theater box office to buy a ticket for some lady of his acquaintance, now going off on someone’s errand to order a wreath or a bouquet. People only ever said of him: Kish will go, Kish will do it, Kish will buy it. He carried out these errands badly, for the most part. Reproaches rained down on him, people often forgot to pay him back for his purchases, but he always kept silent and, in awkward situations, merely sighed. He was never particularly glad or grieved, he always told his stories at great length and tediously, and his jokes made people laugh every time only because they were not funny. Once, for instance, meaning to make a joke, he said to Pyotr: "Pyotr, you’re no otter" – and this brought on general laughter, and he himself laughed for a long while, pleased at having made such a successful pun. When some professor was being buried, he walked at the front with the torchbearers.

Своим человеком у Лаптевых был также Киш, прозванный вечным студентом. Он три года был на медицинском факультете, потом перешел на математический и сидел здесь на каждом курсе по два года. Отец его, провинциальный аптекарь, присылал ему по сорока рублей в месяц, и еще мать, тайно от отца, по десяти, и этих денег ему хватало на прожитие и даже на такую роскошь, как шинель с польским бобром, перчатки, духи и фотография (он часто снимался и раздавал свои портреты знакомым). Чистенький, немножко плешивый, с золотистыми бачками около ушей, скромный, он всегда имел вид человека, готового услужить. Он всё хлопотал по чужим делам: то носился с подписным листом, то с раннего утра мерз около театральной кассы, чтобы купить для знакомой дамы билет, то по чьему-нибудь поручению шел заказывать венок или букет. Про него только и говорили: Киш сходит, Киш сделает, Киш купит. Поручения исполнял он большею частью дурно. На него сыпались попреки, часто забывали заплатить ему за покупки, но он всегда молчал и в затруднительных случаях только вздыхал. Он никогда особенно не радовался, не огорчался, рассказывал всегда длинно и скучно, и остроты его всякий раз вызывали смех потому только, что не были смешны. Так, однажды, с намерением пошутить, он сказал Петру: "Петр, ты не осетр", и это вызвало общий смех, и сам он долго смеялся, довольный, что так удачно сострил. Когда хоронили какого-нибудь профессора, то он шел впереди вместе с факельщиками.

Yartsev and Kish usually came in the evening for tea. If the hosts had not gone off to the theater or a concert, the evening tea would drag on until supper. On one of the February evenings, this conversation took place in the dining room:

Ярцев и Киш обыкновенно приходили вечером к чаю. Если хозяева не уезжали в театр или на концерт, то вечерний чай затягивался до ужина. В один из февральских вечеров в столовой происходил такой разговор:

"A work of art is significant and useful only when its idea contains some serious social task," Kostya was saying, glaring angrily at Yartsev. "If a work contains a protest against serfdom, or if the author takes up arms against high society and its vulgarities, then such a work is significant and useful. But those novels and stories where it’s all ’ah’ and ’oh,’ and she fell in love with him, and he fell out of love with her – such works, I say, are worthless, and to the devil with them."

– Художественное произведение тогда лишь значительно и полезно, когда оно в своей идее содержит какую-нибудь серьезную общественную задачу, – говорил Костя, сердито глядя на Ярцева. – Если в произведении протест против крепостного права или автор вооружается против высшего света с его пошлостями, то такое произведение значительно и полезно. Те же романы и повести, где ах да ох, да она его полюбила, а он ее разлюбил, – такие произведения, говорю я, ничтожны и черт их побери.

"I agree with you, Konstantin Ivanych," said Yulia Sergeyevna. "One writer describes a lovers’ rendezvous, another an infidelity, a third a reunion after a separation. Are there really no other subjects? After all, there are so many people who are sick, unhappy, worn down by need, who must find it repugnant to read all this."

– Я с вами согласна, Константин Иваныч, – сказала Юлия Сергеевна. – Один описывает любовное свидание, другой – измену, третий – встречу после разлуки. Неужели нет других сюжетов? Ведь очень много людей, больных, несчастных, замученных нуждой, которым, должно быть, противно всё это читать.

It was unpleasant to Laptev that his wife, a young woman not yet twenty-two, should reason about love so seriously and so coldly. He guessed why this was so.

Лаптеву было неприятно, что его жена, молодая женщина, которой нет еще и 22 лет, так серьезно и холодно рассуждает о любви. Он догадывался, почему это так.

"If poetry does not resolve the questions that seem important to you," said Yartsev, "then turn to works on technology, on police and financial law, read the scientific feuilletons. What use would it be if, in ’Romeo and Juliet,’ instead of love, there were talk, say, of freedom of instruction or the disinfection of prisons, when you can find that in special articles and manuals?"

– Если поэзия не решает вопросов, которые кажутся вам важными, – сказал Ярцев, – то обратитесь к сочинениям по технике, полицейскому и финансовому праву, читайте научные фельетоны. К чему это нужно, чтобы в "Ромео и Жульете", вместо любви, шла речь, положим, о свободе преподавания или о дезинфекции тюрем, если об этом вы найдете в специальных статьях и руководствах?

"Uncle, that’s an extreme!" Kostya broke in. "We’re not talking about giants like Shakespeare or Goethe, we’re talking about the hundred talented and mediocre writers who would do far more good if they left love aside and occupied themselves with spreading knowledge and humane ideas among the masses."

– Дядя, это крайности! – перебил Костя. – Мы говорим не о таких гигантах, как Шекспир или Гёте, мы говорим о сотне талантливых и посредственных писателей, которые принесли бы гораздо больше пользы, если бы оставили любовь и занялись проведением в массу знаний и гуманных идей.

Kish, lisping slightly and speaking a bit through his nose, began telling the plot of a story he had recently read. He told it in detail, unhurriedly; three minutes passed, then five, then ten, and he went on and on, and no one could make out what he was talking about, and his face grew ever more indifferent and his eyes grew dull.

Киш, картавя и немножко в нос, стал рассказывать содержание повести, которую он недавно прочел. Рассказывал он обстоятельно, не спеша; прошло три минуты, потом пять, десять, а он всё продолжал, и никто не мог понять, о чем это он рассказывает, и лицо его становилось всё более равнодушным и глаза потускнели.

"Kish, tell it faster," Yulia Sergeyevna could not bear it any longer, "it’s simply agonizing!"

– Киш, рассказывайте поскорее, – не выдержала Юлия Сергеевна, – а то ведь это мучительно!

"Stop it, Kish!" Kostya shouted at him.

– Перестаньте, Киш! – крикнул на него Костя.

Everyone laughed, Kish included.

Засмеялись все, и сам Киш.

Fyodor arrived. With red blotches on his face, hurrying, he greeted everyone and drew his brother off into the study. Lately he had been avoiding large gatherings and preferred the company of one person.

Пришел Федор. С красными пятнами на лице, торопясь, он поздоровался и увел брата в кабинет. В последнее время он избегал многолюдных собраний и предпочитал общество одного человека.

"Let the young folk laugh in there, while you and I have a heart-to-heart here," he said, sitting down in a deep armchair, farther from the lamp. "It’s been a long while, brother, since we’ve seen each other. How long have you been away from the warehouse? A week or so, I’d think."

– Пускай молодежь там хохочет, а мы с тобой тут поговорим по душам, – сказал он, садясь в глубокое кресло, подальше от лампы. – Давненько, братуха, не видались. Сколько времени ты в амбаре не был? Пожалуй, с неделю.

"Yes. There’s nothing for me to do there. And the old man’s grown tiresome, to tell the truth."

– Да. Нечего мне у вас там делать. Да и старик надоел, признаться.

"Of course, they can get along without the two of us at the warehouse, but a man ought to have some occupation. By the sweat of your brow you shall eat your bread, as they say. God loves labor."

– Конечно, без нас с тобой могут обойтись в амбаре, но надо же иметь какое-нибудь занятие. В поте лица будешь есть свой хлеб, как говорится. Бог труды любит.

Pyotr brought in a glass of tea on a tray. Fyodor drank it without sugar and asked for another. He drank a great deal of tea and could get through as many as ten glasses in an evening.

Петр принес на подносе стакан чаю. Федор выпил без сахару и еще попросил. Он пил много чаю и в один вечер мог выпить стаканов десять.

"You know what, brother?" he said, standing up and coming over to his brother. "Without further ado, why don’t you run for town councillor, and we’ll gently, gradually work you into the board, and then into deputy mayor. And it’ll go further still – you’re an intelligent, educated man, you’ll be noticed and invited to Petersburg – zemstvo and municipal men are all the fashion there now, brother, and mark my words, you won’t be fifty yet before you’re a privy councillor with a ribbon across your chest."

– Знаешь что, брат? – сказал он, вставая и подходя к брату. – Не мудрствуя лукаво, баллотируйся-ка ты в гласные, а мы помаленьку да полегоньку проведем тебя в члены управы, а потом в товарищи головы. Дальше-больше, человек ты умный, образованный, тебя заметят и пригласят в Петербург – земские и городские деятели теперь там в моде, брат, и, гляди, пятидесяти лет тебе еще не будет, а ты уж тайный советник и лента через плечо.

Laptev made no answer; he understood that it was Fyodor himself who wanted all this – the privy councillor’s rank, the ribbon – and he did not know what to say.

Лаптев ничего не ответил; он понял, что всего этого – и тайного советника, и ленты – хочется самому Федору, и он не знал, что ответить.

The brothers sat in silence. Fyodor took out his watch and gazed into it for a long, long while with strained attention, as though trying to catch the movement of the hand, and the expression on his face struck Laptev as strange. They were called to supper. Laptev went into the dining room, while Fyodor stayed in the study. The argument had already ended, and Yartsev was speaking in the tone of a professor delivering a lecture:

Братья сидели и молчали. Федор открыл свои часы и долго, очень долго глядел в них с напряженным вниманием, как будто хотел подметить движение стрелки, и выражение его лица казалось Лаптеву странным. Позвали ужинать. Лаптев пошел в столовую, а Федор остался в кабинете. Спора уже не было, а Ярцев говорил тоном профессора, читающего лекцию:

"On account of the differences in climate, energy, tastes, and ages, equality among people is physically impossible. But a cultured man can render this inequality harmless, just as he has already done with swamps and bears. One scholar managed to get a cat, a mouse, a kestrel, and a sparrow to eat from the same plate, and education, we may hope, will do the same with people. Life keeps moving forward and forward, culture makes enormous strides before our very eyes, and evidently the time will come when, say, the present condition of factory workers will seem as absurd to us as serfdom now seems, when girls were traded for dogs."

– Вследствие разности климатов, энергий, вкусов, возрастов, равенство среди людей физически невозможно. Но культурный человек может сделать это неравенство безвредным так же, как он уже сделал это с болотами и медведями. Достиг же один ученый того, что у него кошка, мышь, кобчик и воробей ели из одной тарелки, и воспитание, надо надеяться, будет делать то же самое с людьми. Жизнь идет всё вперед и вперед, культура делает громадные успехи на наших глазах, и, очевидно, настанет время, когда, например, нынешнее положение фабричных рабочих будет представляться таким же абсурдом, как нам теперь крепостное право, когда меняли девок на собак.

"That won’t be soon, very far from soon," said Kostya, smiling wryly, "very far from soon – not until Rothschild finds his vaults of gold absurd, and until then let the worker bend his back and starve. No, Uncle, one mustn’t wait, one must fight. If a cat eats with a mouse from the same plate, do you suppose it’s out of conviction? Nothing of the sort. It was forced to it."

– Это будет не скоро, очень не скоро, – сказал Костя и усмехнулся, – очень не скоро, когда Ротшильду покажутся абсурдом его подвалы с золотом, а до тех пор рабочий пусть гнет спину и пухнет с голоду. Ну, нет-с, дядя. Не ждать нужно, а бороться. Если кошка ест с мышью из одной тарелки, то вы думаете, она проникнута сознанием? Как бы не так. Ее заставили силой.

"I and Fyodor are rich, our father is a capitalist, a millionaire – we’re the ones to be fought!" said Laptev, rubbing his forehead with his palm. "Fighting me – how does that not fit in my mind! I am rich, but what has this power given me up to now? In what way am I happier than any of you? My childhood was a hard labor, and money did not save me from the birch rod. When Nina was ill and dying, my money did not help her. When I am not loved, I cannot force anyone to love me, not even if I spent a hundred million."

– Я и Федор богаты, наш отец капиталист, миллионер, с нами нужно бороться! – проговорил Лаптев и потер ладонью лоб. – Бороться со мной – как это не укладывается в моем сознании! Я богат, но что мне дали до сих пор деньги, что дала мне эта сила? Чем я счастливее вас? Детство было у меня каторжное, и деньги не спасали меня от розог. Когда Нина болела и умирала, ей не помогли мои деньги. Когда меня не любят, то я не могу заставить полюбить себя, хотя бы потратил сто миллионов.

"But you can do a great deal of good," said Kish.

– Зато вы можете много добра сделать, – сказал Киш.

"What good! Yesterday you asked me on behalf of some mathematician looking for a position. Believe me, I can do just as little for him as you can. I can give money, but that isn’t what he wants. Once, from a certain well-known musician, I asked a place for a poor violinist, and he answered like this: ’You’ve come to me precisely because you are not a musician.’ And so I answer you the same way: you come to me for help so confidently precisely because you yourselves have never once been in the position of a rich man."

– Какое там добро! Вы вчера просили меня за какого-то математика, который ищет должности. Верьте, я могу сделать для него так же мало, как и вы. Я могу дать денег, но ведь это не то, что он хочет. Как-то у одного известного музыканта я просил места для бедняка-скрипача, а он ответил так: "Вы обратились именно ко мне потому, что вы не музыкант". Так и я вам отвечу: вы обращаетесь ко мне за помощью так уверенно потому, что сами ни разу еще не были в положении богатого человека.

"Why bring in this comparison with the well-known musician, I don’t understand!" Yulia Sergeyevna said, flushing. "What has the well-known musician to do with it!"

– Для чего тут сравнение с известным музыкантом, не понимаю! – проговорила Юлия Сергеевна и покраснела. – Причем тут известный музыкант!

Her face trembled with hatred, and she lowered her eyes to hide the feeling. And not only her husband but everyone at the table understood the expression on her face.

Лицо ее задрожало от ненависти, и она опустила глаза, чтобы скрыть это чувство. И выражение ее лица понял не один только муж, но и все, сидевшие за столом.

"What has the well-known musician to do with it!" she repeated softly. "There’s nothing easier than helping a poor man."

– Причем тут известный музыкант! – повторила она тихо. – Нет ничего легче, как помочь бедному человеку.

A silence fell. Pyotr served hazel grouse, but no one touched them, and everyone ate only the salad. Laptev could no longer remember what he had said, but it was clear to him that it was not his words that had been hateful, but simply the fact that he had joined the conversation at all.

Наступило молчание. Петр подал рябчиков, но никто не стал есть их, и все ели один салат. Лаптев уже не помнил, что он сказал, но для него было ясно, что ненавистны были не слова его, а уж одно то, что он вмешался в разговор.

After supper he went off to his study; tensely, his heart pounding, expecting fresh humiliations, he listened to what was happening in the drawing room. There the argument had started up again; then Yartsev sat down at the piano and sang a sentimental romance. He was a jack of all trades: he sang, he played, he could even do conjuring tricks.

После ужина он пошел к себе в кабинет; напряженно, с биением сердца, ожидая еще новых унижений, он прислушивался к тому, что происходило в зале. Там опять начался спор; потом Ярцев сел за рояль и спел чувствительный романс. Это был мастер на все руки: он и пел, и играл, и даже умел показывать фокусы.

"Say what you like, gentlemen, but I don’t want to sit at home," said Yulia. "We ought to go somewhere."

– Как вам угодно, господа, а я не желаю сидеть дома, – сказала Юлия. – Надо поехать куда-нибудь.

It was decided to drive out of town, and Kish was sent to the merchants’ club for a troika. Laptev was not invited along, because he never usually went out of town and because his brother was sitting with him now, but he took it to mean that his company bored them, that he was simply superfluous in this merry, young gathering. And his vexation, his bitter feeling, were so strong that he nearly wept; he was even glad that they treated him so unkindly, that they disregarded him, that he was a stupid, dull husband, a bag of gold, and it seemed to him he would be gladder still if his wife were unfaithful to him that very night with his best friend and afterward confessed it, looking at him with hatred... He was jealous of her over the students they knew, over actors, singers, over Yartsev, even over passersby, and now he longed passionately for her to be unfaithful to him in fact, longed to catch her with someone, then to poison himself, to be rid once and for all of this nightmare. Fyodor drank his tea and swallowed loudly. But then he too got ready to leave.

Решили ехать за город и послали Киша к купеческому клубу за тройкой. Лаптева не приглашали с собой, потому что обыкновенно он не ездил за город и потому что у него сидел теперь брат, но он понял это так, что его общество скучно для них, что он в этой веселой, молодой компании совсем лишний. И его досада, его горькое чувство были так сильны, что он едва не плакал; он даже был рад, что с ним поступают так нелюбезно, что им пренебрегают, что он глупый, скучный муж, золотой мешок, и ему казалось, что он был бы еще больше рад, если бы его жена изменила ему в эту ночь с лучшим другом и потом созналась бы в этом, глядя на него с ненавистью... Он ревновал ее к знакомым студентам, к актерам, певцам, к Ярцеву, даже к встречным, и теперь ему страстно хотелось, чтобы она в самом деле была неверна ему, хотелось застать ее с кем-нибудь, потом отравиться, отделаться раз навсегда от этого кошмара. Федор пил чай и громко глотал. Но вот и он собрался уходить.

"Our old man must have cataracts starting," he said, putting on his fur coat. "He’s grown quite poor of sight."

– А у нашего старичка, должно быть, темная вода, – сказал он, надевая шубу. – Совсем стал плохо видеть.

Laptev also put on his coat and went out. Having seen his brother off as far as Strastnoy, he took a cab and drove to the Yar.

Лаптев тоже надел шубу и вышел. Проводив брата до Страстного, он взял извозчика и поехал к Яру.

"And this is called family happiness!" he laughed at himself. "This is love!"

"И это называется семейным счастьем! – смеялся он над собой. – Это любовь!"

His teeth were chattering, and he did not know whether it was jealousy or something else. At the Yar he walked among the tables, listened in the hall to a comic singer; he had no ready phrase prepared in case he met his own party, and he was certain beforehand that if he met his wife he would only smile pitifully and foolishly, and everyone would understand what feeling had driven him here. From the electric light, the loud music, the smell of powder, and from the way the ladies he passed looked at him, he felt sick. He stopped by the doors, tried to peek and listen at what was going on in the private rooms, and it seemed to him that he was playing along with the comic singer and these ladies in some base, contemptible role. Then he drove on to Strelna, but did not meet anyone he knew there either, and it was only as he was driving back, coming up again to the Yar, that a troika overtook him with a great clatter; the drunken driver was shouting, and he could hear Yartsev laughing: "ha-ha-ha!"

У него стучали зубы, и он не знал, ревность это или что другое. У Яра он прошелся около столов, послушал в зале куплетиста; на случай встречи со своими у него не было ни одной готовой фразы, и он заранее был уверен, что при встрече с женой он только улыбнется жалко и не умно, и все поймут, какое чувство заставило его приехать сюда. От электрического света, громкой музыки, запаха пудры и от того, что встречные дамы смотрели на него, его мутило. Он останавливался у дверей, старался подсмотреть и подслушать, что делается в отдельных кабинетах, и ему казалось, что он играет заодно с куплетистом и этими дамами какую-то низкую, презренную роль. Затем он поехал в Стрельну, но и там не встретил никого из своих, и только когда, возвращаясь назад, опять подъезжал к Яру, его с шумом обогнала тройка; пьяный ямщик кричал, и слышно было, как хохотал Ярцев: "га-га-га!"

Laptev returned home past three in the morning. Yulia Sergeyevna was already in bed. Noticing that she was not asleep, he went up to her and said sharply:

Вернулся Лаптев домой в четвертом часу. Юлия Сергеевна была уже в постели. Заметив, что она не спит, он подошел к ней и сказал резко:

"I understand your revulsion, your hatred, but you might have spared me in front of others, might have concealed your feeling."

– Я понимаю ваше отвращение, вашу ненависть, но вы могли бы пощадить меня при посторонних, могли бы скрыть свое чувство.

She sat up in bed and let her feet down to the floor. In the light of the icon lamp her eyes looked large and black.

Она села на постели, спустив ноги. При свете лампадки глаза у нее казались большими, черными.

"I beg your pardon," she said.

– Я прошу извинения, – проговорила она.

From agitation and trembling all through his body he could no longer utter a single word, and stood before her in silence. She too was trembling, and sat there with the look of a guilty woman, waiting for an explanation.

От волнения и дрожи во всем теле он уже не мог выговорить ни одного слова, а стоял перед ней и молчал. Она тоже дрожала и сидела с видом преступницы, ожидая объяснения.

"How I suffer!" he said at last, and clutched his head. "I am as if in hell, I’ve lost my mind!"

– Как я страдаю! – сказал он наконец и взял себя за голову. – Я как в аду, я с ума сошел!

"And is it easy for me, do you think?" she asked in a trembling voice. "God alone knows what it costs me."

– А мне разве легко? – спросила она дрогнувшим голосом. – Один бог знает, каково мне.

"You’ve been my wife half a year now, but in your soul there isn’t even a spark of love, no hope, not a glimmer! Why did you marry me?" Laptev went on in despair. "Why? What demon drove you into my arms? What were you hoping for? What did you want?"

– Ты моя жена уже полгода, но в твоей душе ни даже искры любви, нет никакой надежды, никакого просвета! Зачем ты вышла за меня? – продолжал Лаптев с отчаянием. – Зачем? Какой демон толкал тебя в мои объятия? На что ты надеялась? Чего ты хотела?

And she looked at him with horror, as if afraid he would kill her.

А она смотрела на него с ужасом, точно боясь, что он убьет ее.

"Did you like me? Did you love me?" he went on, gasping for breath. "No! Then what? What? Speak: what?" he cried. "Oh, the accursed money! The accursed money!"

– Я тебе нравился? Ты любила меня? – продолжал он, задыхаясь. – Нет! Так что же? Что? Говори: что? – крикнул он. – О, проклятые деньги! Проклятые деньги!

"I swear before God, no!" she cried, and crossed herself; she shrank into herself from the insult, and for the first time he heard her weep. "I swear before God, no!" she repeated. "I never thought of the money, I don’t need it, it simply seemed to me that if I refused you, I would be doing wrong. I was afraid of ruining your life and my own. And now I suffer for my mistake, I suffer unbearably!"

– Клянусь богом, нет! – вскрикнула она и перекрестилась; она вся сжалась от оскорбления, и он в первый раз услышал, как она плачет. – Клянусь богом, нет! – повторила она. – Я не думала о деньгах, они мне не нужны, мне просто казалось, что если я откажу тебе, то поступлю дурно. Я боялась испортить жизнь тебе и себе. И теперь страдаю за свою ошибку, невыносимо страдаю!

She burst into bitter sobs, and he understood how much pain she was in and, not knowing what to say, sank down before her onto the carpet.

Она горько зарыдала, и он понял, как ей больно, и, не зная, что сказать, он опустился перед ней на ковер.

"Enough, enough," he muttered. "I’ve insulted you, because I love you madly" – he suddenly kissed her foot and embraced her passionately. "Just a spark of love!" he muttered. "Well then, lie to me! Lie! Don’t say it was a mistake!.."

– Довольно, довольно, – бормотал он. – Оскорбил я тебя, потому что люблю безумно, – он вдруг поцеловал ее в ногу и страстно обнял. – Хоть искру любви! – бормотал он. – Ну, солги мне! Солги! Не говори, что это ошибка!..

But she went on crying, and he felt that she endured his caresses only as the inevitable consequence of her mistake. And the foot he had kissed, she drew up under herself, like a bird. He felt sorry for her.

Но она продолжала плакать, и он чувствовал, что его ласки она переносит только как неизбежное последствие своей ошибки. И ногу, которую он поцеловал, она поджала под себя, как птица. Ему стало жаль ее.

She lay down and covered her head, he undressed and lay down too. In the morning both of them felt embarrassed and did not know what to say, and it even seemed to him that she stepped unsteadily on the foot he had kissed.

Она легла и укрылась с головой, он разделся и тоже лег. Утром оба они чувствовали смущение и не знали, о чем говорить, и ему даже казалось, что она нетвердо ступает на ту ногу, которую он поцеловал.

Before dinner Panaurov came to say goodbye. Yulia felt an irresistible longing to go home, to her native town; it would be good, she thought, to get away and rest from married life, from this embarrassment and the constant awareness that she had done wrong. It was decided at dinner that she would leave with Panaurov and stay with her father for two or three weeks, until she grew bored.

Перед обедом приезжал прощаться Панауров. Юлии неудержимо захотелось домой на родину; хорошо бы уехать, думала она, и отдохнуть от семейной жизни, от этого смущения и постоянного сознания, что она поступила дурно. Решено было за обедом, что она уедет с Панауровым и погостит у отца недели две-три, пока не соскучится.

She and Panaurov rode in a separate compartment; on his head was a cap of curly lambskin, of some strange shape.

Она и Панауров ехали в отдельном купе; на голове у него был картуз из барашкового меха какой-то странной формы.

"Yes, Petersburg did not satisfy me," he was saying, drawing out his words, sighing. "They promise a great deal, but nothing definite. Yes, my dear. I have been a justice of the peace, a permanent member, the chairman of a district court, and finally a councillor of the provincial board; I believe I have served my fatherland and have a right to some attention, but here you have it – I simply cannot manage to get myself transferred to another town..."

– Да, не удовлетворил меня Петербург, – говорил он с расстановкою, вздыхая. – Обещают много, но ничего определенного. Да, дорогая моя. Был я мировым судьей, непременным членом, председателем мирового съезда, наконец, советником губернского правления; кажется, послужил отечеству и имею право на внимание, но вот вам: никак не могу добиться, чтобы меня перевели в другой город...

Panaurov closed his eyes and shook his head.

Панауров закрыл глаза и покачал головой.

"They don’t recognize me," he went on, as if drifting off to sleep. "Of course, I’m no brilliant administrator, but on the other hand I am a decent, honest man, and in these times that too is a rarity. I confess, I have deceived women a little now and then, but as regards the Russian government I have always been a gentleman. But enough of that," he said, opening his eyes, "let’s talk about you. What put it into your head, all of a sudden, to go to your papa’s?"

– Меня не признают, – продолжал он, как бы засыпая. – Конечно, я не гениальный администратор, но зато я порядочный, честный человек, а по нынешним временам и это редкость. Каюсь, иногда женщин я обманывал слегка, но по отношению к русскому правительству я всегда был джентльменом. Но довольно об этом, – сказал он, открывая глаза, – будем говорить о вас. Что это вам вздумалось вдруг ехать к папаше?

"Oh, just a little falling-out with my husband," said Yulia, looking at his cap.

– Так, с мужем немножко не поладила, – сказала Юлия, глядя на его картуз.

"Yes, he’s a strange one, your husband. All the Laptevs are strange. Your husband is still tolerable, so-so, but his brother Fyodor is a complete fool."

– Да, какой-то он у вас странный. Все Лаптевы странные. Муж ваш еще ничего, туда-сюда, но брат его Федор совсем дурак.

Panaurov sighed and asked seriously:

Панауров вздохнул и спросил серьезно:

"And do you have a lover yet?"

– А любовник у вас уже есть?

Yulia looked at him in astonishment and gave a faint smile.

Юлия посмотрела на него с удивлением и усмехнулась.

"Heaven knows what you’re saying."

– Бог знает, что вы говорите.

At a large station, around eleven o’clock, both of them got out and had supper. When the train went on, Panaurov took off his overcoat and his little cap and sat down beside Yulia.

На большой станции, часу в одиннадцатом, оба вышли и поужинали. Когда поезд пошел дальше, Панауров снял пальто и свой картузик и сел рядом с Юлией.

"You know, you’re very sweet," he began. "Forgive the comparison from the tavern, but you remind me of a freshly salted cucumber; it still smells, so to speak, of the hotbed, but already carries a bit of salt and the scent of dill. Little by little you’re turning into a magnificent woman, a wonderful, refined woman. If this trip of ours were happening five years ago," he sighed, "I would have considered it a pleasant duty to join the ranks of your admirers, but now, alas, I am an invalid."

– А вы очень милы, надо вам сказать, – начал он. – Извините за трактирное сравнение, вы напоминаете мне свежепросоленный огурчик; он, так сказать, еще пахнет парником, но уже содержит в себе немножко соли и запах укропа. Из вас мало-помалу формируется великолепная женщина, чудесная, изящная женщина. Если б эта наша поездка происходила лет пять назад, – вздохнул он, – то я почел бы приятным долгом поступить в ряды ваших поклонников, но теперь, увы, я инвалид.

He smiled sadly, and at the same time indulgently, and put his arm around her waist.

Он грустно и в то же время милостиво улыбнулся и обнял ее за талию.

"You’ve lost your mind!" she said, flushing and taking fright, so much so that her hands and feet went cold. "Stop it, Grigory Nikolaich!"

– Вы с ума сошли! – сказала она, покраснела и испугалась так, что у нее похолодели руки и ноги. – Оставьте, Григорий Николаич!

"What are you afraid of, my dear?" he asked gently. "What’s so terrible about it? You simply aren’t used to it."

– Что же вы боитесь, милая? – спросил он мягко. – Что тут ужасного? Вы просто не привыкли.

If a woman protested, this only meant to him that he had made an impression and was liked. Holding Yulia by the waist, he kissed her firmly on the cheek, then on the lips, fully convinced that he was giving her great pleasure. Yulia recovered from her fright and embarrassment and began to laugh. He kissed her once more and said, putting on his ridiculous cap:

Если женщина протестовала, то для него это только значило, что он произвел впечатление и нравится. Держа Юлию за талию, он крепко поцеловал ее в щеку, потом в губы, в полной уверенности, что доставляет ей большое удовольствие. Юлия оправилась от страха и смущения и стала смеяться. Он поцеловал ее еще раз и сказал, надевая свой смешной картуз:

"And that’s all an invalid can give you. There was a certain Turkish pasha, a kind old fellow, who received as a gift from someone, or perhaps by inheritance, an entire harem. When his young, beautiful wives lined up before him in a row, he went round them, kissed each one, and said: ’That’s all I am now able to give you.’ I say the very same."

– Вот и всё, что может дать вам инвалид. Один турецкий паша, добрый старичок, получил от кого-то в подарок или, кажется, в наследство целый гарем. Когда его молодые красивые жены выстроились перед ним в шеренгу, он обошел их, поцеловал каждую и сказал: "Вот и всё, что я теперь в состоянии дать вам". То же самое говорю и я.

All this seemed foolish and extraordinary to her, and it amused her. She wanted to play pranks. Standing on the divan and humming, she took a box of chocolates down from the shelf and, tossing a piece of chocolate at him, cried out:

Все это казалось ей глупым, необыкновенным и веселило ее. Хотелось шалить. Ставши на диван и напевая, она достала с полки коробку с конфетами и крикнула, бросив кусочек шоколада:

"Catch!"

– Ловите!

He caught it; she threw him another with a loud laugh, then a third, and he kept catching them and popping them into his mouth, looking at her with pleading eyes, and it seemed to her that there was much that was womanish and childish in his face, in its features and expression. And when, out of breath, she sat down on the divan and went on watching him with laughter, he touched her cheek with two fingers and said, as if with vexation:

Он поймал; она бросила ему другую конфетку с громким смехом, потом третью, а он всё ловил и клал себе в рот, глядя на нее умоляющими глазами, и ей казалось, что в его лице, в чертах и в выражении много женского и детского. И когда она, запыхавшись, села на диван и продолжала смотреть на него со смехом, он двумя пальцами дотронулся до ее щеки и проговорил как бы с досадой:

"You vile little girl!"

– Подлая девчонка!

"Here, take it," she said, holding out the box to him. "I don’t care for sweets."

– Возьмите, – сказала она, подавая ему коробку. – Я не люблю сладкого.

He ate the chocolates, every last one, and locked the empty box away in his trunk; he was fond of boxes with pictures on them.

Он съел конфеты, все до одной, и пустую коробку запер к себе в чемодан; он любил коробки с картинками.

"Well, enough playing pranks," he said. "It’s bedtime for the invalid."

– Однако, довольно шалить, – сказал он. – Инвалиду пора бай-бай.

He took his Bukhara dressing gown and a pillow out of his valise, lay down, and covered himself with the gown.

Он достал из портпледа свой бухарский халат и подушку, лег и укрылся халатом.

"Good night, little dove!" he said softly, and sighed as though his whole body ached.

– Спокойной ночи, голубка! – тихо проговорил он и вздохнул так, как будто у него болело всё тело.

And soon a snore was heard. Feeling no embarrassment at all, she too lay down and soon fell asleep.

И скоро послышался храп. Не чувствуя никакого стеснения, она тоже легла и скоро уснула.

When the next morning she rode home from the station in her native town, the streets seemed empty and deserted to her, the snow gray, and the houses small, as though someone had flattened them down. She met a procession: they were carrying a dead man in an open coffin, with church banners.

Когда на другой день утром она в своем родном городе ехала с вокзала домой, то улицы казались ей пустынными, безлюдными, снег серым, а дома маленькими, точно кто приплюснул их. Встретилась ей процессия: несли покойника в открытом гробе, с хоругвями.

"They say meeting a corpse brings good luck," she thought.

"Покойника встретить, говорят, к счастью", – подумала она.

On the windows of the house where Nina Fyodorovna had once lived, there were now white notices pasted up.

На окнах того дома, в котором жила когда-то Нина Федоровна, теперь были приклеены белые билетики.

With her heart sinking, she drove into her own courtyard and rang at the door. It was opened by an unfamiliar maid, plump, sleepy-looking, in a warm padded jacket. Going up the stairs, Yulia remembered how Laptev had once declared his love to her here, but now the stairs were unwashed and covered with tracked-in footprints. Upstairs, in the cold corridor, patients in fur coats were waiting. And for some reason her heart was pounding hard, and she could barely walk from the agitation.

С замиранием сердца она въехала в свой двор и позвонила у двери. Ей отворила незнакомая горничная, полная, заспанная, в теплой ватной кофте. Идя по лестнице, Юлия вспомнила, как здесь объяснялся ей в любви Лаптев, но теперь лестница была немытая, вся в следах. Наверху, в холодном коридоре, ожидали больные в шубах. И почему-то сердце у нее сильно билось и она едва шла от волнения.

The doctor, grown even stouter, red as a brick, his hair disheveled, was drinking tea. Seeing his daughter, he was overjoyed and even shed tears; she thought that in this old man’s life she was the only joy, and, touched, embraced him tightly and said that she would stay with him a long while, until Easter. Having changed in her room, she came to the dining room to have tea with him; he was pacing from corner to corner, his hands thrust in his pockets, humming "ru-ru-ru" – a sign that he was displeased about something.

Доктор, еще больше пополневший, красный, как кирпич, и с взъерошенными волосами, пил чай. Увидев дочь, он очень обрадовался и даже прослезился; она подумала, что в жизни этого старика она – единственная радость, и, растроганная, крепко обняла его и сказала, что будет жить у него долго, до Пасхи. Переодевшись у себя в комнате, она пришла в столовую, чтобы вместе пить чай, он ходил из угла в угол, засунув руки в карманы, и пел: "ру-ру-ру", – значит, был чем-то недоволен.

"Life is very merry for you in Moscow," he said. "I’m very glad for you... As for me, an old man, I need nothing. I’ll soon kick the bucket and set you all free. And it’s a wonder I have such a tough hide that I’m still alive! Astonishing!"

– Тебе в Москве живется очень весело, – сказал он. – Я за тебя очень рад... Мне же, старику, ничего не нужно. Я скоро издохну и освобожу вас всех. И надо удивляться, что у меня такая крепкая шкура, что я еще жив! Изумительно!

He said he was an old, two-souled donkey that everyone rode. Nina Fyodorovna’s illness had been dumped on him to treat, the care of her children, her funeral; and that fop Panaurov wanted to know nothing about it and had even borrowed a hundred rubles from him and still had not paid it back.

Он сказал, что он старый, двужильный осел, на котором ездят все. На него взвалили лечение Нины Федоровны, заботы об ее детях, ее похороны; а этот хлыщ Панауров ничего знать не хотел и даже взял у него сто рублей взаймы и до сих пор не отдает.

"Take me to Moscow and put me in the madhouse!" said the doctor. "I’m mad, I’m a naive child, since I still believe in truth and justice!"

– Возьми меня в Москву и посади там в сумасшедший дом! – сказал доктор. – Я сумасшедший, я наивный ребенок, так как всё еще верю в правду и справедливость!

Then he reproached her husband for his lack of foresight: not buying the houses that were being sold so profitably. And now it already seemed to Yulia that in this old man’s life she was not the only joy. When he was receiving patients, and afterward had gone off on his rounds, she wandered through all the rooms, not knowing what to do or what to think about. She had already grown unused to her native town and her family home; she felt no pull now toward the street or toward acquaintances, and remembering her former friends and her girlhood brought no sadness, no regret for the past.

Затем он упрекал ее мужа в недальновидности: не покупает домов, которые продаются так выгодно. И теперь уж Юлии казалось, что в жизни этого старика она – не единственная радость. Когда он принимал больных и потом уехал на практику, она ходила по всем комнатам, не зная, что делать и о чем думать. Она уже отвыкла от родного города и родного дома; ее не тянуло теперь ни на улицу, ни к знакомым, и при воспоминании о прежних подругах и о девичьей жизни не становилось грустно и не было жаль прошлого.

In the evening she dressed more elegantly and went to vespers. But in the church there were only simple people, and her magnificent fur coat and hat made no impression at all. And it seemed to her that some change had come over both the church and herself. She used to love it when, at vespers, the canon was read and the choir sang the irmoi, for instance "I will open my mouth," used to love moving slowly through the crowd toward the priest standing in the middle of the church, and then feeling the holy oil on her forehead; now she only waited for the service to end. And, coming out of the church, she was already afraid that beggars might ask her for something; it would be tiresome to stop and search her pockets, and besides, she no longer carried copper coins in her pockets, only rubles.

Вечером она оделась понаряднее и пошла ко всенощной. Но в церкви были только простые люди, и ее великолепная шуба и шляпка не произвели никакого впечатления. И казалось ей, будто произошла какая-то перемена и в церкви, и в ней самой. Прежде она любила, когда во всенощной читали канон и певчие пели ирмосы, например, "Отверзу уста моя", любила медленно подвигаться в толпе к священнику, стоящему среди церкви, и потом ощущать на своем лбу святой елей, теперь же она ждала только, когда кончится служба. И, выходя из церкви, она уже боялась, чтобы у нее не попросили нищие; было бы скучно останавливаться и искать карманы, да и в карманах у нее уже не было медных денег, а были только рубли.

She went to bed early, but fell asleep late. She dreamed of portraits, and of the funeral procession she had seen that morning; an open coffin with the dead man was carried into a courtyard and set down by a door, then swung for a long while on towels and, with a great swing, struck against the door. Yulia woke and started up in terror. Indeed, downstairs someone was knocking at the door, and the bell wire was rustling against the wall, but no bell could be heard ringing.

Легла она в постель рано, а уснула поздно. Снились ей всё какие-то портреты и похоронная процессия, которую она видела утром; открытый гроб с мертвецом внесли во двор и остановились у двери, потом долго раскачивали гроб на полотенцах и со всего размаха ударили им в дверь. Юлия проснулась и вскочила в ужасе. В самом деле, внизу стучали в дверь и проволока от звонка шуршала по стене, но звонка не было слышно.

The doctor coughed. She heard the maid go downstairs, then come back up.

Закашлял доктор. Вот, слышно, горничная сошла вниз, потом вернулась.

"Madam!" she said, and knocked at the door. "Madam!"

– Барыня! – сказала она и постучала в дверь. – Барыня!

"What is it?" Yulia asked.

– Что такое? – спросила Юлия.

"A telegram for you!"

– Вам телеграмма!

Yulia went out to her with a candle. Behind the maid stood the doctor, in his underclothes and an overcoat, also holding a candle.

Юлия со свечой вышла к ней. Позади горничной стоял доктор, в нижнем белье и пальто, и тоже со свечой.

"Our bell’s broken," he said, yawning, still half asleep. "Should have fixed it long ago."

– Звонок у нас испортился, – говорил он, зевая спросонок. – Давно бы починить надо.

Yulia opened the telegram and read: "Drinking to your health. Yartsev, Kochevoy."

Юлия распечатала телеграмму и прочла: "Пьем ваше здоровье. Ярцев, Кочевой".

"Ah, what fools!" she said, and burst out laughing; her heart felt light and merry.

– Ах, какие дураки! – сказала она и захохотала; на душе у нее стало легко и весело.

Returning to her room, she washed quietly, dressed, then spent a long while packing her things, until it grew light, and at noon she left for Moscow.

Вернувшись к себе в комнату, она тихо умылась, оделась, потом долго укладывала свои вещи, пока не рассвело, а в полдень уехала в Москву.

XII

During Easter week the Laptevs went to the picture exhibition at the School of Painting. They set off there as a whole household, in the Moscow fashion, taking along both girls, the governess, and Kostya.

На Святой неделе Лаптевы были в училище живописи на картинной выставке. Отправились они туда всем домом, по-московски, взявши с собой обеих девочек, гувернантку и Костю.

Laptev knew the names of all the well-known painters and never missed an exhibition. Sometimes, in summer at the dacha, he painted landscapes himself, and it seemed to him that he had a good deal of taste, and that if he had studied, he might, perhaps, have become a fine painter. Abroad he sometimes visited antique dealers and, with the air of a connoisseur, examined the antiquities and gave his opinion, bought some item or other, the dealer charged him whatever he liked, and the purchased item would afterward lie, boxed up, in the carriage house, until it vanished no one knew where. Or, dropping into a print shop, he would examine the pictures and bronzes at length and attentively, make various remarks, and then suddenly buy some cheap popular print or a box of trashy paper. At home he had pictures of great size but poor quality, while the good ones were badly hung. More than once it had happened that he paid dearly for things that later turned out to be crude forgeries. And it was remarkable that he, generally so timid in life, was extraordinarily bold and self-assured at picture exhibitions. Why was that?

Лаптев знал фамилии всех известных художников и не пропускал ни одной выставки. Иногда летом на даче он сам писал красками пейзажи, и ему казалось, что у него много вкуса и что если б он учился, то из него, пожалуй, вышел бы хороший художник. За границей он заходил иногда к антиквариям и с видом знатока осматривал древности и высказывал свое мнение, покупал какую-нибудь вещь, антикварий брал с него, сколько хотел, и купленная вещь лежала потом, забитая в ящик, в каретном сарае, пока не исчезала неизвестно куда. Или, зайдя в эстампный магазин, он долго и внимательно осматривал картины, бронзу, делал разные замечания и вдруг покупал какую-нибудь лубочную рамочку или коробку дрянной бумаги. Дома у него были картины всё больших размеров, но плохие; хорошие же были дурно повешены. Случалось ему не раз платить дорого за вещи, которые потом оказывались грубою подделкой. И замечательно, что, робкий вообще в жизни, он был чрезвычайно смел и самоуверен на картинных выставках. Отчего?

Yulia Sergeyevna looked at the pictures, as her husband did, through her fist or opera glasses, and marveled that the people in the pictures looked alive and the trees looked real; but she did not understand, it seemed to her that there were many pictures alike at the exhibition, and that the whole aim of art was precisely that, when you looked at the pictures through your fist, the people and objects should stand out as if real.

Юлия Сергеевна смотрела на картины, как муж, в кулак или бинокль и удивлялась, что люди на картинах как живые, а деревья как настоящие; но она не понимала, ей казалось, что на выставке много картин одинаковых и что вся цель искусства именно в том, чтобы на картинах, когда смотришь на них в кулак, люди и предметы выделялись, как настоящие.

"That’s a Shishkin forest," her husband explained to her. "He always paints the same thing... But notice this: snow is never that shade of lilac... And this boy’s left arm is shorter than his right."

– Это лес Шишкина, – объяснял ей муж. – Всегда он пишет одно и то же... А вот обрати внимание: такого лилового снега никогда не бывает... А у этого мальчика левая рука короче правой.

When everyone had grown tired and Laptev went off to find Kostya so they could go home, Yulia stopped before a small landscape and looked at it indifferently. In the foreground a little river, across it a log footbridge, on the far bank a path vanishing into dark grass, a field, then to the right a bit of forest, and near it a bonfire: no doubt someone watching the horses at night. And in the distance the evening glow was burning down.

Когда все утомились и Лаптев пошел отыскивать Костю, чтобы ехать домой, Юлия остановилась перед небольшим пейзажем и смотрела на него равнодушно. На переднем плане речка, через нее бревенчатый мостик, на том берегу тропинка, исчезающая в темной траве, поле, потом справа кусочек леса, около него костер: должно быть, ночное стерегут. А вдали догорает вечерняя заря.

Yulia imagined herself walking along the footbridge, then along the path, farther and farther, while all around it was quiet, the sleepy corncrakes cried, and far off a light flickered. And for some reason it suddenly began to seem to her that these very clouds, stretched across the red part of the sky, and the forest, and the field, she had seen long ago, many times before; she felt herself alone, and she wanted to walk and walk and walk along the path; and there, where the evening glow was, there rested the reflection of something not of this earth, something eternal.

Юлия вообразила, как она сама идет по мостику, потом тропинкой, всё дальше и дальше, а кругом тихо, кричат сонные дергачи, вдали мигает огонь. И почему-то вдруг ей стало казаться, что эти самые облачка, которые протянулись по красной части неба, и лес, и поле она видела уже давно и много раз, она почувствовала себя одинокой, и захотелось ей идти, идти и идти по тропинке; и там, где была вечерняя заря; покоилось отражение чего-то неземного, вечного.

"How beautifully this is painted!" she said, marveling that the picture had suddenly become clear to her. "Look, Alyosha! Do you notice how quiet it is here?"

– Как это хорошо написано! – проговорила она, удивляясь, что картина стала ей вдруг понятна. – Посмотри, Алеша! Замечаешь, как тут тихо?

She tried to explain why she liked this landscape so much, but neither her husband nor Kostya understood her. She went on looking at the landscape with a sad smile, and it troubled her that others found nothing special in it; then she began walking through the halls again, examining the pictures, trying to understand them, and it no longer seemed to her that there were many alike at the exhibition. When, having returned home, for the first time in all that while she noticed the large painting hanging in the drawing room above the piano, she felt a hostility toward it and said:

Она старалась объяснить, почему так нравится ей этот пейзаж, но ни муж, ни Костя не понимали ее. Она всё смотрела на пейзаж с грустною улыбкой, и то, что другие не находили в нем ничего особенного, волновало ее; потом она начала снова ходить по залам и осматривать картины, хотела понять их, и уже ей не казалось, что на выставке много одинаковых картин. Когда она, вернувшись домой, в первый раз за всё время обратила внимание на большую картину, висевшую в зале над роялем, то почувствовала к ней вражду и сказала:

"Fancy owning pictures like that!"

– Охота же иметь такие картины!

And after that the gilded cornices, the Venetian mirrors with flowers, and pictures like the one hanging over the piano, along with her husband’s and Kostya’s talk about art, began to stir in her a feeling of boredom and vexation, and at times even hatred.

И после того золотые карнизы, венецианские зеркала с цветами и картины вроде той, что висела над роялем, а также рассуждения мужа и Кости об искусстве уже возбуждали в ней чувство скуки и досады, и порой даже ненависти.

Life flowed on as usual, day after day, promising nothing in particular. The theater season had already ended, and warm weather was setting in. The weather stayed splendid the whole time. One morning the Laptevs gathered to go to the district court to hear Kostya, who was defending someone by court appointment. They dawdled at home and arrived at the court when the questioning of witnesses had already begun. A reservist private was on trial for burglary. There were many laundress witnesses; they testified that the defendant used to visit their mistress, the keeper of the laundry; on the eve of the Exaltation of the Cross he had come late in the evening and begun asking for money to have a drink to cure his hangover, but no one gave him any; then he left, but an hour later came back bringing beer and mint gingerbread for the girls. They drank and sang songs almost until dawn, and when they looked in the morning, the lock on the door to the attic had been broken and from the linens were missing: three men’s shirts, a skirt, and two sheets. Kostya asked each witness mockingly whether she herself hadn’t been drinking that beer the defendant brought on the eve of the Exaltation. Evidently he was working toward the idea that the laundresses had robbed themselves. He delivered his speech without the least agitation, looking crossly at the jury.

Жизнь текла обыкновенно, изо дня в день, не обещая ничего особенного. Театральный сезон уже кончился, наступало теплое время. Погода всё время стояла превосходная. Как-то утром Лаптевы собрались в окружный суд послушать Костю, который защищал кого-то по назначению суда. Они замешкались дома и приехали в суд, когда уже начался допрос свидетелей. Обвинялся запасный рядовой, в краже со взломом. Было много свидетельниц-прачек; они показывали, что подсудимый часто бывал у хозяйки, содержательницы прачечной; под Воздвиженье он пришел поздно вечером и стал просить денег, чтобы опохмелиться, но никто ему не дал; тогда он ушел, но через час вернулся и принес с собой пива и мятных пряников для девушек. Пили и пели песни почти до рассвета, а когда утром хватились, то замок у входа на чердак был сломан и из белья пропало: три мужских сорочки, юбка и две простыни. Костя у каждой свидетельницы спрашивал насмешливо: не пила ли она под Воздвиженье того пива, которое принес подсудимый? Очевидно, он гнул к тому, что прачки сами себя обокрали. Говорил он свою речь без малейшего волнения, сердито глядя на присяжных.

He explained what constituted burglary as opposed to simple theft. He spoke at great length, persuasively, displaying an extraordinary ability to talk for a long time in a serious tone about things everyone had long known. And it was hard to understand just what he was driving at. From his long speech a juror could only draw this conclusion: "there was a break-in, but no theft, since the laundresses drank up the linens themselves, and if there was a theft, then there was no break-in." But evidently he was saying just what was needed, since his speech moved the jury and the public and was very well received. When the acquittal was handed down, Yulia nodded to Kostya and then pressed his hand firmly.

Он объяснял, что такое кража со взломом и простая кража. Говорил очень подробно, убедительно, обнаруживая необыкновенную способность говорить долго и серьезным тоном о том, что давно уже всем известно. И трудно было понять, чего, собственно, он хочет? Из его длинной речи присяжный заседатель мог сделать только такой вывод: "взлом был, но кражи не было, так как белье пропили сами прачки, а если кража была, то без взлома". Но, очевидно, он говорил именно то, что нужно, так как речь его растрогала присяжных и публику и очень понравилась. Когда вынесли оправдательный приговор, Юлия закивала головой Косте и потом крепко пожала ему руку.

In May the Laptevs moved to their dacha in Sokolniki. By that time Yulia was already pregnant.

В мае Лаптевы переехали на дачу в Сокольники. В это время Юлия была уже беременна.

XIII

More than a year had passed. In Sokolniki, not far from the Yaroslavl railway line, Yulia and Yartsev were sitting on the grass; a little way off Kochevoy lay with his hands tucked under his head, looking up at the sky. All three had already had their fill of walking and were waiting for the six o’clock suburban train to pass, so they could go home for tea.

Прошло больше года. В Сокольниках, недалеко от полотна Ярославской дороги, сидели на траве Юлия и Ярцев; немного в стороне лежал Кочевой, подложив руки под голову, и смотрел на небо. Все трое уже нагулялись и ждали, когда пройдет дачный шестичасовой поезд, чтоб идти домой пить чай.

"Mothers see something extraordinary in their children — nature has simply arranged it that way," Yulia was saying. "A mother will stand by the crib for hours on end, looking at her baby’s little ears, eyes, nose, marveling. If some outsider kisses her child, the poor thing imagines it gives him great pleasure. And a mother talks of nothing but her child. I know this weakness of mothers and I keep watch over myself, but truly, my Olya is extraordinary. The way she looks when she’s nursing! The way she laughs! She’s only eight months old, but I swear I’ve never seen such intelligent eyes even in a three-year-old."

– Матери видят в своих детях что-то необыкновенное, так уж природа устроила, – говорила Юлия. – Целые часы мать стоит у постельки, смотрит, какие у ребенка ушки, глазки, носик, восхищается. Если кто посторонний целует ее ребенка, то ей, бедной, кажется, что это доставляет ему большое удовольствие. И ни о чем мать не говорит, только о ребенке. Я знаю эту слабость матерей и слежу за собой, но, право, моя Оля необыкновенная. Как она смотрит, когда сосет! Как смеется! Ей только восемь месяцев, но, ей-богу, таких умных глаз я не видала даже у трехлетних.

"Tell me, by the way," Yartsev asked, "whom do you love more — your husband or your child?"

Yulia shrugged her shoulders.

– Скажите, между прочим, – спросил Ярцев, – кого вы любите больше: мужа или ребенка? Юлия пожала плечами.

"I don’t know," she said. "I never loved my husband very much, and Olya is, essentially, my first love. You know I didn’t marry Alexei for love. I used to be foolish, I suffered, I kept thinking I’d ruined both his life and mine, but now I see that no love is needed at all — it’s all nonsense."

– Не знаю, – сказала она. – Я никогда сильно не любила мужа, и Оля – это, в сущности, моя первая любовь. Вы знаете, я ведь не по любви шла за Алексея. Прежде я была глупа, страдала, всё думала, что погубила и его, и свою жизнь, а теперь вижу, никакой любви не нужно, всё вздор.

"But if not love, then what feeling binds you to your husband? Why do you live with him?"

– Но если не любовь, то какое же чувство привязывает вас к мужу? Отчего вы живете с ним?

"I don’t know... Habit, I suppose, that’s all. I respect him, I’m bored when he’s away for a long time, but that’s not love. He’s an intelligent, honest man, and that’s enough for my happiness. He’s very kind, straightforward..."

– Не знаю... Так, привычка, должно быть. Я его уважаю, мне скучно, когда его долго нет, но это – не любовь. Он умный, честный человек, и для моего счастья этого достаточно. Он очень добрый, простой...

"Alyosha’s intelligent, Alyosha’s kind," Kostya put in, lazily lifting his head, "but my dear, to find out that he’s intelligent, kind, and interesting, you’d have to eat three puds of salt with him... And what good is his kindness or his intellect? He’ll hand you as much money as you like — that he can do — but where character is needed, where you must stand up to some insolent brute, there he gets flustered and loses heart. People like your amiable Alexis are excellent people, but they’re utterly unfit for a fight. In fact, unfit for anything at all."

– Алеша умный, Алеша добрый, – проговорил Костя, лениво поднимая голову, – но, милая моя, чтобы узнать, что он умный, добрый и интересный, нужно с ним три пуда соли съесть... И какой толк в его доброте или в его уме? Денег он вам отвалит сколько угодно, это он может, но где нужно употребить характер, дать отпор наглецу и нахалу, там он конфузится и падает духом. Такие люди, как ваш любезный Алексис, прекрасные люди, но для борьбы они совершенно не годны. Да и вообще ни на что не годны.

At last the train appeared. From its smokestack rose a plume of steam, entirely pink, drifting up over the grove, and the two windows of the last carriage suddenly flashed in the sun so brightly it hurt to look at them.

Наконец показался поезд. Из трубы валил и поднимался над рощей совершенно розовый пар, и два окна в последнем вагоне вдруг блеснули от солнца так ярко, что было больно смотреть.

"Time for tea!" said Yulia Sergeyevna, getting up.

– Чай пить! – сказала Юлия Сергеевна, поднимаясь.

She had filled out lately, and her walk had become matronly, a little languid.

Она в последнее время пополнела, и походка у нее была уже дамская, немножко ленивая.

"And still, it’s not good to live without love," said Yartsev, walking after her. "We only ever talk and read about love, but we ourselves love little, and that, truly, is not good."

– А всё-таки без любви не хорошо, – сказал Ярцев, идя за ней. – Мы всё только говорим и читаем о любви, но сами мало любим, а это, право, не хорошо.

"All that’s nonsense, Ivan Gavrilych," said Yulia. "Happiness isn’t found in that."

– Всё это пустяки, Иван Гаврилыч, – сказала Юлия. – Не в этом счастье.

They drank tea in the little garden, where mignonette, stocks, and tobacco plants were in bloom and the early gladioli were already opening. Yartsev and Kochevoy could see from Yulia Sergeyevna’s face that she was living through a happy season of inner calm and equilibrium, that she needed nothing beyond what she already had, and their own hearts grew peaceful and fine as well. Whatever anyone said came out apt and clever. The pines were beautiful, the resin smelled wonderful as never before, the cream was very good, and Sasha was a clever, good little girl...

Чай пили в садике, где цвели резеда, левкои, табак и уже распускались ранние шпажники. Ярцев в Кочевой по лицу Юлии Сергеевны видели, что она переживает счастливое время душевного спокойствия и равновесия, что ей ничего не нужно, кроме того, что уже есть, и у них самих становилось на душе покойно, славно. Кто бы что ни сказал, всё выходило кстати и умно. Сосны были прекрасны, пахло смолой чудесно, как никогда раньше, и сливки были очень вкусны, и Саша была умная, хорошая девочка...

After tea Yartsev sang romances, accompanying himself on the piano, while Yulia and Kochevoy sat in silence and listened, and only Yulia got up now and then and slipped quietly out to look in on the baby and on Lida, who had been lying two days already, all in a fever, eating nothing.

После чаю Ярцев пел романсы, аккомпанируя себе на рояле, а Юлия и Кочевой сидели молча и слушали, и только Юлия изредка вставала и тихо выходила, чтобы взглянуть на ребенка и на Лиду, которая вот уже два дня лежала вся в жару и ничего не ела.

"’My friend, my tender friend,’" Yartsev sang. "No, gentlemen, cut my throat if you like," he said, shaking his head, "I don’t understand why you’re against love! If I weren’t occupied fifteen hours a day, I’d fall in love without fail."

– "Мой друг, мой нежный друг", – пел Ярцев. – Нет, господа, хоть зарежьте, – сказал он и встряхнул головой, – не понимаю, почему вы против любви! Если б я не был занят пятнадцать часов в сутки, то непременно бы влюбился.

Supper was laid on the terrace; it was warm and still, but Yulia wrapped herself in a shawl and complained of the damp. When it grew dark she felt, for some reason, uneasy — she kept shuddering all over and begged the guests to stay a while longer; she plied them with wine and after supper had brandy brought out so they wouldn’t leave. She did not want to be left alone with the children and the servants.

Ужинать накрыли на террасе; было тепло и тихо, но Юлия куталась в платок и жаловалась на сырость. Когда потемнело, ей почему-то стало не по себе, она вся вздрагивала и упрашивала гостей посидеть подольше; она угощала их вином и после ужина приказала подать коньяку, чтобы они не уходили. Ей не хотелось оставаться одной с детьми и прислугой.

"We summer ladies are getting up a play here for the children," she said. "We already have everything — a theater and actors, only the play is lacking. They sent us a couple dozen different plays, but not one will do. Now you love the theater and know history well," she turned to Yartsev, "why not write us a historical play?"

– Мы, дачницы, затеваем здесь спектакль для детей, – сказала она. – Уже всё есть у нас – и театр, и актеры, остановка только за пьесой. Прислали нам десятка два разных пьес, но ни одна не годится. Вот вы любите театр и хорошо знаете историю, – обратилась она к Ярцеву, – напишите-ка нам историческую пьесу.

"Well, that could be done."

– Что ж, это можно.

The guests finished off all the brandy and got ready to leave. It was already past ten, and by summer-house standards that was late.

Гости выпили весь коньяк и собрались уходить. Был уже одиннадцатый час, а по-дачному это поздно.

"How dark it is, you can’t see your hand in front of your face!" said Yulia, seeing them off through the gate. "I don’t know how you gentlemen will manage to get there. But how cold it’s turned!"

– Как темно, зги не видать! – говорила Юлия, провожая их за ворота. – И не знаю, как вы, господа, дойдете. Но, однако, холодно!

She wrapped herself up tighter and went back toward the porch.

Она окуталась плотнее и пошла назад к крыльцу.

"And my Alexei must be off playing cards somewhere!" she called out. "Good night!"

– А мой Алексей, должно быть, где-нибудь в карты играет! – крикнула она. – Спокойной ночи!

After the bright rooms, nothing could be seen. Yartsev and Kostya groped their way, like blind men, to the railway line and crossed it.

После светлых комнат не было ничего видно. Ярцев и Костя ощупью, как слепые, добрались до полотна железной дороги и перешли его.

"Not a devil of a thing can be seen," said Kostya in his bass voice, stopping and looking up at the sky. "But the stars — the stars, just like brand-new fifteen-kopeck pieces! Gavrilych!"

– Ни черта не видать, – сказал Костя басом, останавливаясь, и поглядел на небо. – А звезды-то, звезды, точно новенькие пятиалтынные! Гаврилыч!

"Eh?" Yartsev answered from somewhere.

– А? – отозвался где-то Ярцев.

"I said, nothing can be seen. Where are you?"

– Я говорю: не видать ничего. Где вы?

Yartsev, whistling, came up to him and took his arm.

Ярцев, посвистывая, подошел к нему и взял его под руку.

"Hey, summer folk!" Kostya suddenly shouted at the top of his lungs. "We’ve caught a socialist!"

– Эй, дачники! – вдруг закричал Костя во всё горло. – Социалиста поймали!

When he’d had a bit to drink he was always very restless, shouting, picking fights with policemen and cabbies, singing, laughing wildly.

Навеселе он всегда был очень беспокоен, кричал, придирался к городовым и извозчикам, пел, неистово хохотал.

"Nature, damn you!" he shouted.

– Природа, черт бы тебя подрал! – закричал он.

"Now, now," Yartsev tried to calm him. "None of that. I ask you."

– Ну, ну, – унимал его Ярцев. – Не надо этого. Прошу вас.

Soon the friends grew used to the darkness and began to make out the silhouettes of the tall pines and the telegraph poles. From the Moscow stations came the occasional whistle, and the wires hummed plaintively. The grove itself made not a sound, and in this silence there was something proud, powerful, mysterious, and now, at night, it seemed as though the tops of the pines almost touched the sky. The friends found their path and walked along it. It was quite dark there, and only by the long strip of star-strewn sky, and by the fact that the ground underfoot was well-trodden, did they know they were walking along the avenue. They walked side by side in silence, and both of them fancied that some people were coming toward them. Their tipsy mood had left them. It occurred to Yartsev that perhaps the souls of Moscow’s tsars, boyars, and patriarchs now roamed this grove, and he wanted to say so to Kostya, but restrained himself.

Скоро приятели освоились с потемками и стали различать силуэты высоких сосен и телеграфных столбов. С московских вокзалов доносились изредка свистки, и жалобно гудели проволоки. Самая же роща не издавала ни звука, и в этом молчании чувствовалось что-то гордое, сильное, таинственное, и теперь ночью казалось, что верхушки сосен почти касаются неба. Приятели отыскали свою просеку и пошли по ней. Было тут совсем темно, и только по длинной полосе неба, усеянной звездами, да по тому, что под ногами была утоптанная земля, они знали, что идут по аллее. Шли рядом молча, и обоим чудилось, будто навстречу им идут какие-то люди. Хмельное настроение покинуло их. Ярцеву пришло в голову, что, быть может, в этой роще носятся теперь души московских царей, бояр и патриархов, и хотел сказать это Косте, но удержался.

When they came out to the tollgate, the sky was just beginning to grow pale. Still silent, Yartsev and Kochevoy walked along the roadway past cheap dachas, taverns, timber yards; under the bridge of the connecting line a dampness caught them, pleasant, smelling of linden, and then a broad, long street opened out before them with not a soul, not a light on it... By the time they reached Krasny Prud, it was already growing light.

Когда вышли к заставе, на небе чуть брезжило. Продолжая молчать, Ярцев и Кочевой шли по мостовой мимо дешевых дач, трактиров, лесных складов; под мостом соединительной ветви их прохватила сырость, приятная, с запахом липы, и потом открылась широкая длинная улица и на ней ни души, ни огня... Когда дошли до Красного пруда, уже светало.

"Moscow is a city that still has much suffering ahead of it," said Yartsev, looking at the Alexeyevsky Monastery.

– Москва – это город, которому придется еще много страдать, – сказал Ярцев, глядя на Алексеевский монастырь.

"What put that into your head?"

– Что это вам пришло в голову?

"Just so. I love Moscow."

– Так. Люблю я Москву.

Both Yartsev and Kostya had been born in Moscow and adored it, and for some reason felt hostile toward other cities; they were convinced that Moscow was a remarkable city and Russia a remarkable country. In the Crimea, in the Caucasus, and abroad they felt bored, uncomfortable, ill at ease, and they found their own gray Moscow weather the most pleasant and wholesome of all. Days when the cold rain beats against the windows and dusk falls early, and the walls of houses and churches take on a brown, mournful hue, and when, going out into the street, you don’t know what to put on — such days pleasantly stirred them.

И Ярцев, и Костя родились в Москве и обожали ее, и относились почему-то враждебно к другим городам; они были убеждены, что Москва – замечательный город, а Россия – замечательная страна. В Крыму, на Кавказе и за границей им было скучно, неуютно, неудобно, и свою серенькую московскую погоду они находили самой приятной и здоровой. Дни, когда в окна стучит холодный дождь и рано наступают сумерки, и стены домов и церквей принимают бурый, печальный цвет, и когда, выходя на улицу, не знаешь, что надеть, – такие дни приятно возбуждали их.

At last, near the station, they hired a cabby.

Наконец около вокзала они наняли извозчика.

"Really, it would be good to write a historical play," said Yartsev, "but, you know, without any Lyapunovs or Godunovs, but from the times of Yaroslav or Monomakh... I hate all Russian historical plays except for Pimen’s monologue. When you’re dealing with some historical source, or even reading a schoolbook of Russian history, it seems that in Russia everything is extraordinarily gifted, talented, and interesting, but when I watch a historical play in the theater, Russian life begins to seem to me talentless, unhealthy, unoriginal."

– В самом деле, хорошо бы написать историческую пьесу, – сказал Ярцев, – но, знаете, без Ляпуновых и без Годуновых, а из времен Ярослава или Мономаха... Я ненавижу русские исторические пьесы все, кроме монолога Пимена. Когда имеешь дело с каким-нибудь историческим источником и когда читаешь даже учебник русской истории, то кажется, что в России всё необыкновенно талантливо, даровито и интересно, но когда я смотрю в театре историческую пьесу, то русская жизнь начинает казаться мне бездарной, нездоровой, неоригинальной.

Near Dmitrovka the friends parted ways, and Yartsev drove on to his place on Nikitskaya. He dozed, swaying, thinking all the while about the play. Suddenly he imagined a terrible din, a clanging, cries in some incomprehensible language, as if it were Kalmyk; and some village, all engulfed in flame, and the neighboring forests, covered in hoarfrost and tinged tenderly pink by the fire, visible far around and so clearly that one could make out every little fir tree; some wild people, mounted and on foot, racing through the village, they themselves and their horses as crimson as the glow in the sky.

Около Дмитровки приятели расстались, и Ярцев поехал дальше к себе на Никитскую. Он дремал, покачивался и всё думал о пьесе. Вдруг он вообразил страшный шум, лязганье, крики на каком-то непонятном, точно бы калмыцком языке; и какая-то деревня, вся охваченная пламенем, и соседние леса, покрытые инеем и нежно-розовые от пожара, видны далеко кругом и так ясно, что можно различить каждую елочку; какие-то дикие люди, конные и пешие, носятся по деревне, их лошади и они сами так же багровы, как зарево на небе.

"These are Polovtsians," Yartsev thinks.

"Это половцы", – думает Ярцев.

One of them — old, dreadful, his face bloodied, all scorched — is tying a young girl with a white Russian face to his saddle. The old man is shouting something furiously, while the girl looks on sadly, intelligently... Yartsev shook his head and woke up.

Один из них – старый, страшный, с окровавленным лицом, весь обожженный – привязывает к седлу молодую девушку с белым русским лицом. Старик о чем-то неистово кричит, а девушка смотрит печально, умно... Ярцев встряхнул головой и проснулся.

"’My friend, my tender friend’..." he began to sing. Paying off the cabby and then climbing the stairs to his rooms, he still couldn’t quite come to himself, and kept seeing how the flame had spread to the trees, how the forest crackled and smoked; a huge wild boar, maddened with terror, tore through the village... And the girl tied to the saddle went on looking.

– "Мой друг, мой нежный друг"... – запел он. Расплачиваясь с извозчиком и потом поднимаясь к себе по лестнице, он всё никак не мог очнуться и видел, как пламя перешло на деревья, затрещал и задымил лес; громадный дикий кабан, обезумевший от ужаса, несся по деревне... А девушка, привязанная к седлу, всё смотрела.

When he came into his room, it was already light. On the piano, near the open sheet music, two candles were burning down. On the sofa lay Rassudina, in a black dress, with a sash, a newspaper in her hands, sleeping soundly. She must have been playing a long time, waiting for Yartsev to return, and, having failed to wait him out, fallen asleep.

Когда он вошел к себе в комнату, то было уже светло. На рояле около раскрытых нот догорали две свечи. На диване лежала Рассудина, в черном платье, в кушаке, с газетой в руках, и крепко спала. Должно быть, играла долго, ожидая, когда вернется Ярцев, и, не дождавшись, уснула.

"There, she’s worn herself out!" he thought.

"Эка, умаялась!" – подумал он.

Carefully taking the newspaper from her hands, he covered her with a plaid rug, put out the candles, and went off to his bedroom. As he lay down, he thought about the historical play, and the tune wouldn’t leave his head: "My friend, my tender friend"...

Осторожно вынув у нее из рук газету, он укрыл ее пледом, потушил свечи и пошел к себе в спальню. Ложась, он думал об исторической пьесе и из головы у него всё не выходил мотив: "Мой друг, мой нежный друг"...

Two days later Laptev stopped by his place for a minute to say that Lida had come down with diphtheria and that Yulia Sergeyevna and the baby had caught it from her, and five days after that came word that Lida and Yulia were recovering, but the baby had died, and that the Laptevs had fled their dacha in Sokolniki for the city.

Через два дня заезжал к нему на минутку Лаптев сказать, что Лида заболела дифтеритом и что от нее заразились Юлия Сергеевна и ребенок, а еще через пять дней пришло известие, что Лида и Юлия выздоравливают, а ребенок умер, и что Лаптевы бежали из своей сокольницкой дачи в город.

XIV

It had already become unpleasant for Laptev to stay at home for long. His wife often went out to the wing of the house, saying she needed to attend to the girls, but he knew she went there not to attend to anything but to weep at Kostya’s. There was the ninth day, then the twentieth, then the fortieth, and each time it was necessary to go to the Alexeyevskoye cemetery to hear the memorial service and then languish a whole day, thinking of nothing but that unfortunate child and saying banal things to his wife by way of comfort. He now rarely went to the warehouse and occupied himself only with charity work, inventing various cares and errands for himself, and was glad when some trifle gave him occasion to be out driving for a whole day. Of late he had been planning to go abroad to acquaint himself with the arrangement of night shelters there, and this thought now diverted him.

Лаптеву было уже неприятно оставаться подолгу дома. Жена его часто уходила во флигель, говоря, что ей нужно заняться с девочками, но он знал, что она ходит туда не заниматься, а плакать у Кости. Был девятый день, потом двадцатый, потом сороковой, и всё нужно было ездить на Алексеевское кладбище слушать панихиду и потом томиться целые сутки, думать только об этом несчастном ребенке и говорить жене в утешение разные пошлости. Он уже редко бывал в амбаре и занимался только благотворительностью, придумывая для себя разные заботы и хлопоты, и бывал рад, когда случалось из-за какого-нибудь пустяка проездить целый день. В последнее время он собирался ехать за границу, чтобы познакомиться там с устройством ночлежных приютов, и эта мысль теперь развлекала его.

It was an autumn day. Yulia had just gone out to the wing to weep, and Laptev lay in his study on the sofa, trying to think where he might go. Just then Pyotr announced that Rassudina had come. Laptev was very glad, jumped up, and went to meet his unexpected guest, his former sweetheart, whom he had already nearly begun to forget. Since that evening when he had last seen her, she had not changed in the least and was still exactly the same.

Был осенний день. Юлия только что пошла во флигель плакать, а Лаптев лежал в кабинете на диване и придумывал, куда бы уйти. Как раз в это время Петр доложил, что пришла Рассудина. Лаптев обрадовался очень, вскочил и пошел навстречу нежданной гостье, своей бывшей подруге, о которой он уже почти стал забывать. С того вечера, как он видел ее в последний раз, она нисколько не изменилась и была всё такая же.

"Polina!" he said, holding out both hands to her. "It’s been ages! If you only knew how glad I am to see you! Come in, please!"

– Полина! – сказал он, протягивая к ней обе руки. – Сколько зим, сколько лет! Если б вы знали, как я рад вас видеть! Милости просим!

Rassudina, greeting him, gave his hand a tug and, without removing her coat and hat, walked into the study and sat down.

Рассудина, здороваясь, рванула его за руку и, не снимая пальто и шляпы, вошла в кабинет и села.

"I’ve come for just a minute," she said. "I have no time to chat about trifles. Kindly sit down and listen. Whether you’re glad to see me or not is a matter of complete indifference to me, since I don’t value the gracious attention of gentlemen at a farthing. If I’ve come to you, it’s because I’ve already been to five places today and been turned away everywhere, while the matter is urgent. Listen," she went on, looking him in the eye, "five students I know, limited and thick-headed people, but undoubtedly poor, have not paid their fees, and now they’re being expelled. Your wealth lays upon you the duty of going to the university this instant and paying for them."

– Я к вам на одну минуту, – сказала она. – О пустяках мне разговаривать некогда. Извольте сесть и слушать. Рады вы меня видеть или не рады, для меня решительно всё равно, так как милостивое внимание ко мне господ мужчин я не ставлю ни в грош. Если же я пришла к вам, то потому, что была сегодня уже в пяти местах и везде получила отказ, между тем дело неотложное. Слушайте, – продолжала она, глядя ему в глаза, – пять знакомых студентов, люди ограниченные и бестолковые, но несомненно бедные, не внесли платы, и их теперь исключают. Ваше богатство налагает на вас обязанность поехать сейчас же в университет и заплатить за них.

"With pleasure, Polina."

– С удовольствием, Полина.

"Here are their names," said Rassudina, handing Laptev a note. "Go this very minute — you’ll have time enough to enjoy your domestic bliss afterward."

– Вот вам их фамилии, – сказала Рассудина, подавая Лаптеву записку. – Поезжайте сию же минуту, а наслаждаться семейным счастьем успеете после.

At that moment, behind the door leading to the drawing room, some rustling was heard: probably the dog scratching itself. Rassudina flushed and jumped up.

В это время за дверью, ведущею в гостиную, послышался какой-то шорох: должно быть, чесалась собака. Рассудина покраснела и вскочила.

"Your Dulcinea is eavesdropping on us!" she said. "How vile!"

– Ваша дульцинея нас подслушивает! – сказала она. – Это гадко!

Laptev felt hurt on Yulia’s behalf.

Лаптеву стало обидно за Юлию.

"She isn’t here, she’s in the wing," he said. "And don’t speak of her that way. Our child has died, and she’s in terrible grief now."

– Ее здесь нет, она во флигеле, – сказал он. – И не говорите о ней так. У нас умер ребенок, и она теперь в ужасном горе.

"You may console her," Rassudina said with a smirk, sitting down again, "there will be a whole dozen more. Whoever lacked the sense to go on bearing children?"

– Можете успокоить ее, – усмехнулась Рассудина, опять садясь, – будет еще целый десяток. Чтобы рожать детей, кому ума недоставало?

Laptev recalled that he had heard this very thing, or something like it, many times before, long ago, and it brought back to him a whiff of the poetry of the past, of the freedom of a solitary, bachelor life, when it had seemed to him that he was young and could do anything he wanted, and when there had been no love for a wife and no memory of a child.

Лаптев вспомнил, что это самое или нечто подобное он слышал уже много раз когда-то давно, и на него пахнуло поэзией минувшего, свободой одинокой, холостой жизни, когда ему казалось, что он молод и может всё, что хочет, и когда не было любви к жене и воспоминаний о ребенке.

"Let’s go together," he said, stretching.

– Поедемте вместе, – сказал он, потягиваясь.

When they arrived at the university, Rassudina stayed to wait by the gates while Laptev went to the office; a little later he came back and handed Rassudina five receipts.

Когда приехали в университет, Рассудина осталась ждать у ворот, а Лаптев пошел в канцелярию; немного погодя он вернулся и вручил Рассудиной пять квитанций.

"Where are you off to now?" he asked.

– Вы теперь куда? – спросил он.

"To Yartsev’s."

– К Ярцеву.

"I’ll come with you."

– И я с вами.

"But you’ll be keeping him from his work."

– Но ведь вы будете мешать ему работать.

"No, I promise you!" he said, and looked at her pleadingly.

– Нет, уверяю вас! – сказал он и посмотрел на нее умоляюще.

She wore a black hat, as though for mourning, trimmed with crepe, and a very short, worn coat, its pockets bulging out. Her nose seemed longer than it used to be, and there wasn’t a drop of color in her face, despite the cold. Laptev found it pleasant to walk after her, to obey her and listen to her grumbling. He walked along thinking about her: what inner strength this woman must have, if, being so plain, angular, restless, unable to dress decently, always carelessly done up and always somehow ungainly, she was nonetheless captivating.

На ней была черная, точно траурная шляпка с креповою отделкой и очень короткое поношенное пальто, в котором оттопырились карманы. Нос у нее казался длиннее, чем был раньше, и на лице не было ни кровинки, несмотря на холод. Лаптеву было приятно идти за ней, повиноваться ей и слушать ее ворчание. Он шел и думал про нее: какова, должно быть, внутренняя сила у этой женщины, если, будучи такою некрасивой, угловатой, беспокойной, не умея одеться порядочно, всегда неряшливо причесанная и всегда какая-то нескладная, она все-таки обаятельна.

They went to Yartsev’s by the back way, through the kitchen, where they were met by the cook, a neat little old woman with gray curls; she grew quite flustered, smiled sweetly, so that her small face came to resemble a little cake, and said:

К Ярцеву прошли они черным ходом, через кухню, где встретила их кухарка, чистенькая старушка с седыми кудрями; она очень сконфузилась, сладко улыбнулась, причем ее маленькое лицо стало похоже на пирожное, и сказала:

"This way, please."

– Пожалуйте-с.

Yartsev was not at home. Rassudina sat down at the piano and set to work on some tedious, difficult exercises, ordering Laptev not to disturb her. And he did not distract her with conversation, but sat off to one side leafing through the Vestnik Yevropy. Having played for two hours — that was her daily quota — she ate something in the kitchen and left for her lessons. Laptev read the continuation of some novel, then sat for a long while, not reading and not bored, pleased that he was already too late to get home for dinner.

Ярцева дома не было. Рассудина села за рояль и принялась за скучные, трудные экзерцисы, приказав Лаптеву не мешать ей. И он не развлекал ее разговорами, а сидел в стороне и перелистывал "Вестник Европы". Проиграв два часа, – это была ее дневная порция, – она поела чего-то в кухне и ушла на уроки. Лаптев прочел продолжение какого-то романа, потом долго сидел, не читая и не испытывая скуки и довольный, что уже опоздал домой к обеду.

"Ha-ha-ha!" came the sound of Yartsev’s laugh, and in he came himself, hale, hearty, red-cheeked, in a brand-new tailcoat with bright buttons — "ha-ha-ha!"

– Га-га-га! – послышался смех Ярцева, и вошел он сам, здоровый, бодрый, краснощекий, в новеньком фраке со светлыми пуговицами, – га-га-га!

The friends dined together. Then Laptev lay down on the sofa, and Yartsev sat down nearby and lit a cigar. Dusk fell.

Приятели пообедали вместе. Потом Лаптев лег на диван, а Ярцев сел около и закурил сигарку. Наступили сумерки.

"I must be starting to grow old," said Laptev. "Ever since my sister Nina died, for some reason I’ve begun thinking often about death."

– Я, должно быть, начинаю стареть, – сказал Лаптев. – С тех пор, как умерла сестра Нина, я почему-то стал часто подумывать о смерти.

They fell to talking of death, of the immortality of the soul, of how good it would be, really, to rise again and then fly off somewhere to Mars, to be forever idle and happy, and, above all, to think in some special way, not in an earthly way.

Заговорили о смерти, о бессмертии души, о том, что хорошо бы в самом деле воскреснуть и потом полететь куда-нибудь на Марс, быть вечно праздным и счастливым, а главное, мыслить как-нибудь особенно, не по-земному.

"But I don’t want to die," Yartsev said quietly. "No philosophy can reconcile me to death, and I look on it simply as ruin. I want to live."

– А не хочется умирать, – тихо сказал Ярцев. – Никакая философия не может помирить меня со смертью, и я смотрю на нее просто как на погибель. Жить хочется.

"Do you love life, Gavrilych?"

– Вы любите жизнь, Гаврилыч?

"Yes, I love it."

– Да, люблю.

"Well, I can never quite make myself out in that regard. I’m sometimes gloomy, sometimes indifferent. I’m timid, unsure of myself, my conscience is cowardly, I can never manage to adapt to life, to become its master. Some other man talks nonsense or plays tricks, and does it all so joyfully, while I, when it happens that I do good deliberately, feel only anxiety, or else utter indifference. All this, Gavrilych, I explain by the fact that I’m a slave, the grandson of a serf. Before we grimy fellows fight our way onto the real road, many of our kind will lay down their bones!"

– А вот я никак не могу понять себя в этом отношении. У меня то мрачное настроение, то безразличное. Я робок, не уверен в себе, у меня трусливая совесть, я никак не могу приспособиться к жизни, стать ее господином. Иной говорит глупости или плутует, и так жизнерадостно, я же, случается, сознательно делаю добро и испытываю при этом только беспокойство или полнейшее равнодушие. Всё это, Гаврилыч, объясняю я тем, что я раб, внук крепостного. Прежде чем мы, чумазые, выбьемся на настоящую дорогу, много нашего брата ляжет костьми!

"All that’s fine, my dear fellow," said Yartsev, and sighed. "It only shows once more how rich, how varied Russian life is. Ah, how rich! You know, with every passing day I become more convinced that we live on the eve of the greatest triumph, and I’d like to live to see it, to take part myself. Believe it or not, but to my mind a remarkable generation is now growing up. When I work with the children, especially the girls, I feel real delight. Marvelous children!"

– Всё это хорошо, голубчик, – сказал Ярцев и вздохнул. – Это только показывает лишний раз, как богата, разнообразна русская жизнь. Ах, как богата! Знаете, я с каждым днем всё более убеждаюсь, что мы живем накануне величайшего торжества, и мне хотелось бы дожить, самому участвовать. Хотите верьте, хотите нет, но, по-моему, подрастает теперь замечательное поколение. Когда я занимаюсь с детьми, особенно с девочками, то испытываю наслаждение. Чудесные дети!

Yartsev went over to the piano and struck a chord.

Ярцев подошел к роялю и взял аккорд.

"I’m a chemist, I think chemically, and I’ll die a chemist," he went on. "But I’m greedy, I’m afraid I’ll die unsatisfied; one chemistry isn’t enough for me, I grasp at Russian history, the history of art, pedagogy, music... Once, last summer, your wife said I should write a historical play, and now I want to write, to write; I feel I could sit for three whole days without getting up, writing the whole time. The images have worn me out, there’s a crowd in my head, and I can feel the pulse beating in my brain. I don’t in the least want to become something extraordinary, to create something great — I simply want to live, to dream, to hope, to be everywhere in time... Life, my dear fellow, is short, and one must live it as well as one can."

– Я химик, мыслю химически и умру химиком, – продолжал он. – Но я жаден, я боюсь, что умру не насытившись; и мне мало одной химии, я хватаюсь за русскую историю, историю искусств, педагогию, музыку... Как-то летом ваша жена сказала, чтобы я написал историческую пьесу, и теперь мне хочется писать, писать; так бы, кажется, просидел трое суток, не вставая, и всё писал бы. Образы истомили меня, в голове теснота, и я чувствую, как в мозгу моем бьется пульс. Я вовсе не хочу, чтобы из меня вышло что-нибудь особенное, чтобы я создал великое, а мне просто хочется жить, мечтать, надеяться, всюду поспевать... Жизнь, голубчик, коротка, и надо прожить ее получше.

After this friendly talk, which ended only at midnight, Laptev took to visiting Yartsev almost every day. He felt drawn to him. He would usually arrive toward evening, lie down, and wait patiently for Yartsev’s arrival, without the least trace of boredom. Yartsev, returning from his post and having dined, would sit down to work, but Laptev would put some question to him, a conversation would begin, work would be forgotten, and by midnight the friends would part, very pleased with one another.

После этой дружеской беседы, которая кончилась только в полночь, Лаптев стал бывать у Ярцева почти каждый день. Его тянуло к нему. Обыкновенно он приходил перед вечером, ложился и ждал его прихода терпеливо, не ощущая ни малейшей скуки. Ярцев, вернувшись со службы и пообедав, садился за работу, но Лаптев задавал ему какой-нибудь вопрос, начинался разговор, было уж не до работы, а в полночь приятели расставались, очень довольные друг другом.

But this did not last long. Coming to Yartsev’s one day, Laptev found Rassudina there alone, sitting at the piano playing her exercises. She looked at him coldly, almost with hostility, and asked, without offering her hand:

Но это продолжалось не долго. Как-то придя к Ярцеву, Лаптев застал у него одну Рассудину, которая сидела за роялем и играла свои экзерцисы. Она посмотрела на него холодно, почти враждебно, и спросила, не подавая ему руки:

"Tell me, please, when is this going to end?"

– Скажите, пожалуйста, когда этому будет конец?

"End, what?" asked Laptev, not understanding.

– Чему этому? – спросил Лаптев, не понимая.

"You come here every day and keep Yartsev from his work. Yartsev isn’t some little shopkeeper, he’s a scholar, every minute of his life is precious. One ought to understand and have at least a little delicacy!"

– Вы ходите сюда каждый день и мешаете Ярцеву работать. Ярцев не купчишка, а ученый, каждая минута его жизни драгоценна. Надо же понимать и иметь хотя немножко деликатности!

"If you think I’m in the way," Laptev said meekly, embarrassed, "then I’ll stop coming."

– Если вы находите, что я мешаю, – сказал Лаптев кротко, смутившись, – то я прекращу свои посещения.

"And a good thing too. Go on, now, or he may come in any moment and find you here."

– И прекрасно. Уходите же, а то он может сейчас прийти и застать вас здесь.

The tone in which this was said, and Rassudina’s indifferent eyes, thoroughly disconcerted him. She no longer had any feeling for him at all, except the wish that he would leave as soon as possible — and how unlike her former love that was! He went out without shaking her hand, and it seemed to him she might call him back, but instead the scales started up again, and as he slowly went down the stairs he understood that he was already a stranger to her.

Тон, каким это было сказано, и равнодушные глаза Рассудиной окончательно смутили его. У нее уже не было никаких чувств к нему, кроме желания, чтобы он поскорее ушел, – и как это не было похоже на прежнюю любовь! Он вышел, не пожав ей руки, и казалось ему, что она окликнет его и позовет назад, но послышались опять гаммы, и он, медленно спускаясь по лестнице, понял, что он уже чужой для нее.

Some three days later Yartsev came to see him, to spend the evening together.

Дня через три пришел к нему Ярцев, чтобы вместе провести вечер.

"I have news," he said, and laughed. "Polina Nikolayevna has moved in with me for good." He grew a little embarrassed and went on in a lower voice: "Well? Of course, we’re not in love with each other, but I think... it doesn’t matter. I’m glad I can give her shelter and peace, and the chance not to have to work should she fall ill, while she, for her part, thinks that our being together will bring more order into my life, and that under her influence I’ll become a great scholar. So she thinks. And let her think it. There’s a saying among southerners: a fool grows rich in fancy. Ha-ha-ha!"

– А у меня новость, – сказал он и засмеялся. – Полина Николаевна перебралась ко мне совсем. – Он немножко смутился и продолжал вполголоса: – Что ж? Конечно, мы не влюблены друг в друга, но, я думаю, это... это всё равно. Я рад, что могу дать ей приют и покой и возможность не работать в случае, если она заболеет, ей же кажется, что оттого, что она сошлась со мной, в моей жизни будет больше порядка и что под ее влиянием я сделаюсь великим ученым. Так она думает. И пускай себе думает. У южан есть поговорка: дурень думкой богатеет. Га-га-га!

Laptev was silent. Yartsev paced about the study, looked at the pictures he had already seen many times before, and said with a sigh:

Лаптев молчал. Ярцев прошелся по кабинету, посмотрел на картины, которые он уже видел много раз раньше, и сказал, вздыхая:

"Yes, my friend. I’m three years older than you, and it’s already too late for me to think of real love, and, in fact, a woman like Polina Nikolayevna is a real find for me, and of course I’ll live out my old age with her comfortably enough, but devil knows, something always feels a pity, something is always wanted, and it always seems to me as though I’m lying in the valley of Dagestan, dreaming of a ball. In a word, a man is never satisfied with what he has."

– Да, друг мой. Я старше вас на три года, и мне уже поздно думать о настоящей любви, и, в сущности, такая женщина, как Полина Николаевна, для меня находка, и, конечно, я проживу с ней благополучно до самой старости, но, черт его знает, всё чего-то жалко, всё чего-то хочется и всё кажется мне, будто я лежу в долине Дагестана и снится мне бал. Одним словом, никогда человек не бывает доволен тем, что у него есть.

He went into the drawing room and, as though nothing had happened, sang romances, while Laptev sat in his study with his eyes closed, trying to understand why Rassudina had taken up with Yartsev. And then he kept grieving that there were no firm, lasting attachments, and it vexed him that Polina Nikolayevna had taken up with Yartsev, and it vexed him at himself, that his feeling for his wife was no longer at all what it had once been.

Он пошел в гостиную и, как ни в чем не бывало, пел романсы, а Лаптев сидел у себя в кабинете, закрывши глаза, старался понять, почему Рассудина сошлась с Ярцевым. А потом он всё грустил, что нет прочных, постоянных привязанностей, и ему было досадно, что Полина Николаевна сошлась с Ярцевым, и досадно на себя, что чувство его к жене было уже совсем не то, что раньше.

Laptev sat in an armchair, reading, rocking slightly; Yulia was there in the study too, also reading. It seemed there was nothing to talk about, and both had been silent since morning. Now and then he glanced at her over his book and thought: whether you marry for passionate love or with no love at all — isn’t it all the same? And that time when he had been jealous, agitated, suffering, now seemed far away to him. He had already managed a trip abroad and was now resting from the journey, planning to go to England again with the coming of spring, a place he had liked very much.

Лаптев сидел в кресле и читал, покачиваясь; Юлия была тут же в кабинете и тоже читала. Казалось, говорить было не о чем, и оба с утра молчали. Изредка он посматривал на нее через книгу и думал: женишься по страстной любви или совсем без любви – не всё ли равно? И то время, когда он ревновал, волновался, страдал, представлялось ему теперь далеким. Он успел уже побывать за границей и теперь отдыхал от поездки и рассчитывал с наступлением весны опять поехать в Англию, где ему очень понравилось.

And Yulia Sergeyevna had grown used to her grief, no longer went to the wing to weep. That winter she no longer went about the shops, did not go to theaters or concerts, but stayed at home. She did not care for large rooms and was always either in her husband’s study or in her own room, where she kept the icon cases she had received as her dowry, and on the wall hung that very landscape which had pleased her so much at the exhibition. She spent almost no money on herself and now lived as frugally as she once had in her father’s house.

А Юлия Сергеевна привыкла к своему горю, уже не ходила во флигель плакать. В эту зиму она уже не ездила по магазинам, не бывала в театрах и на концертах, а оставалась дома. Она не любила больших комнат и всегда была или в кабинете мужа, или у себя в комнате, где у нее были киоты, полученные в приданое, и висел на стене тот самый пейзаж, который так понравился ей на выставке. Денег на себя она почти не тратила и проживала теперь так же мало, как когда-то в доме отца.

The winter passed without much gaiety. Everywhere in Moscow people played cards, but if instead they thought up some other amusement — singing, reading aloud, drawing — it turned out even more tedious. And because there were few talented people in Moscow, and the same singers and readers took part at every evening gathering, the very enjoyment of art gradually grew stale and turned, for many, into a dull, monotonous obligation.

Зима протекала не весело. Везде в Москве играли в карты, но если вместо этого придумывали какое-нибудь другое развлечение, например, пели, читали, рисовали, то выходило еще скучнее. И оттого, что в Москве было мало талантливых людей и на всех вечерах участвовали всё одни и те же певцы и чтецы, само наслаждение искусством мало-помалу приелось и превратилось для многих в скучную, однообразную обязанность.

Besides, not a day passed for the Laptevs without some vexation. Old Fyodor Stepanych’s sight had grown very poor and he no longer went to the warehouse, and the eye doctors said he would soon go blind; Fyodor, too, had for some reason stopped going to the warehouse, and sat at home the whole time writing something. Panaurov had received a transfer to another city with a promotion to full state councillor, and now lived at the Dresden and came to see Laptev nearly every day to ask for money. Kish had at last left the university and, while waiting for the Laptevs to find him some post, sat with them whole days at a time, telling long, tedious stories. All this was irritating and wearisome and made everyday life unpleasant.

К тому же у Лаптевых не проходило ни одного дня без огорчений. Старик Федор Степаныч видел очень плохо и уже не бывал в амбаре, и глазные врачи говорили, что он скоро ослепнет; Федор тоже почему-то перестал бывать в амбаре, а сидел всё время дома и что-то писал. Панауров получил перевод в другой город с производством в действительные статские советники и теперь жил в "Дрездене" и почти каждый день приезжал к Лаптеву просить денег. Киш, наконец, вышел из университета и в ожидании, пока Лаптевы найдут ему какую-нибудь должность, просиживал у них по целым дням, рассказывая длинные, скучные истории. Всё это раздражало и утомляло и делало будничную жизнь неприятной.

Pyotr came into the study and announced that some unfamiliar lady had come. On the card he handed over was written: "Joséphine Iosifovna Milan."

Вошел в кабинет Петр и доложил, что пришла какая-то незнакомая дама. На карточке, которую он подал, было: "Жозефина Иосифовна Милан".

Yulia Sergeyevna rose languidly and went out, limping slightly, her leg having gone to sleep. In the doorway appeared a lady, thin, very pale, with dark eyebrows, dressed all in black. She clasped her hands to her breast and said imploringly:

Юлия Сергеевна лениво поднялась и вышла, слегка прихрамывая, так как отсидела ногу. В дверях показалась дама, худая, очень бледная, с темными бровями, одетая во всё черное. Она сжала на груди руки и проговорила с мольбой:

"Monsieur Laptev, save my children!"

– Мосьё Лаптев, спасите моих детей!

The jingle of bracelets and the face with its patches of powder were already familiar to Laptev; he recognized the very lady with whom, once before his wedding, he had had to dine so awkwardly. This was Panaurov’s second wife.

Звон браслетов и лицо с пятнами пудры Лаптеву уже были знакомы; он узнал ту самую даму, у которой как-то перед свадьбой ему пришлось так некстати пообедать. Это была вторая жена Панаурова.

"Save my children!" she repeated, and her face trembled and suddenly grew old and pitiful, and her eyes reddened. "Only you can save us, and I’ve come to Moscow to see you on my very last money! My children will die of hunger!"

– Спасите моих детей! – повторила она, и лицо ее задрожало и стало вдруг старым и жалким, и глаза покраснели. – Только вы один можете спасти нас, и я приехала к вам в Москву на последние деньги! Дети мои умрут с голоду!

She made a movement as though about to fall to her knees. Laptev took fright and caught her by the arms above the elbows.

Она сделала такое движение, как будто хотела стать на колени. Лаптев испугался и схватил ее за руки повыше локтей.

"Sit down, sit down..." he muttered, seating her. "Please, sit down."

– Садитесь, садитесь... – бормотал он, усаживая ее. – Прошу вас, садитесь.

"We have no money now even to buy ourselves bread," she said. "Grigory Nikolaich is leaving for his new post, but he won’t take me and the children with him, and the money that you, generous man that you are, have been sending us, he spends only on himself. What are we to do? What? My poor, unhappy children!"

– У нас теперь нет денег, чтобы купить себе хлеба, – сказала она. – Григорий Николаич уезжает на новую должность, но меня с детьми не хочет брать с собой, и те деньги, которые вы, великодушный человек, присылали нам, тратит только на себя. Что же нам делать? Что? Бедные, несчастные дети!

"Calm yourself, I beg you. I’ll give orders at the office that the money be sent in your name."

– Успокойтесь, прошу вас. Я прикажу в конторе, чтобы эти деньги высылали на ваше имя.

She burst into sobs, then grew calm, and he noticed that the tears had left tracks down her powdered cheeks, and that she had the beginnings of a mustache.

Она зарыдала, потом успокоилась, и он заметил, что от слез у нее по напудренным щекам прошли дорожки и что у нее растут усы.

"You’re endlessly generous, Monsieur Laptev. But be our angel, our good fairy, persuade Grigory Nikolaich not to abandon me, to take me with him. I do love him, I love him madly, he’s my one joy."

– Вы великодушны без конца, мосьё Лаптев. Но будьте нашим ангелом, нашею доброю феей, уговорите Григория Николаича, чтобы он не покидал меня, а взял с собой. Ведь я его люблю, люблю безумно, он моя отрада.

Laptev gave her a hundred roubles and promised to speak with Panaurov, and, seeing her to the front hall, kept fearing the whole time that she might burst into sobs again or fall to her knees.

Лаптев дал ей сто рублей и пообещал поговорить с Панауровым и, провожая до передней, всё боялся, как бы она не зарыдала или не стала на колени.

After her came Kish. Then Kostya came with his camera. Of late he had taken up photography and several times a day photographed everyone in the house, and this new pursuit brought him a great deal of vexation, and he had even grown thin over it.

После нее пришел Киш. Потом пришел Костя с фотографическим аппаратом. В последнее время он увлекался фотографией и каждый день по нескольку раз снимал всех в доме, и это новое занятие приносило ему много огорчений, и он даже похудел.

Before evening tea Fyodor came. Sitting down in a corner of the study, he opened a book and for a long time stared at one and the same page, apparently without reading it. Then he drank tea for a long while; his face was red. In his presence Laptev felt a weight on his soul; even his brother’s silence was unpleasant to him.

Перед вечерним чаем пришел Федор. Севши в кабинете в угол, он раскрыл книгу и долго смотрел всё в одну страницу, по-видимому, не читая. Потом долго пил чай; лицо у него было красное. В его присутствии Лаптев чувствовал на душе тяжесть; даже молчание его было ему неприятно.

“You may congratulate Russia on a new publicist,” said Fyodor. “But joking aside, I’ve been delivered, brother, of a little article – a trial of the pen, so to speak – and I’ve brought it to show you. Read it, my dear fellow, and tell me your opinion. Only be sincere.”

– Можешь поздравить Россию с новым публицистом, – сказал Федор. – Впрочем, шутки в сторону, разрешился, брат, я одною статеечкой, проба пера, так сказать, и принес тебе показать. Прочти, голубчик, и скажи свое мнение. Только искренно.

He took a notebook out of his pocket and handed it to his brother. The article was entitled: “The Russian Soul”; it was written tediously, in a colorless style, of the kind that untalented, secretly vain people usually write, and its main idea was this: an educated man has the right not to believe in the supernatural, but he is obliged to conceal this unbelief of his, so as not to give scandal and shake people’s faith; without faith there is no idealism, and idealism is destined to save Europe and show mankind the true path.

Он вынул из кармана тетрадку и подал ее брату. Статья называлась так: "Русская душа"; написана она была скучно, бесцветным слогом, каким пишут обыкновенно неталантливые, втайне самолюбивые люди, и главная мысль ее была такая; интеллигентный человек имеет право не верить в сверхъестественное, но он обязан скрывать это свое неверие, чтобы не производить соблазна и не колебать в людях веры; без веры нет идеализма, а идеализму предопределено спасти Европу и указать человечеству настоящий путь.

“But you don’t write here what Europe needs saving from,” said Laptev.

– Но тут ты не пишешь, от чего надо спасать Европу, – сказал Лаптев.

“That’s understood of itself.”

– Это понятно само собой.

“Nothing is understood,” said Laptev, pacing about in agitation. “It’s not clear to me why you wrote this at all. Though, that’s your affair.”

– Ничего не понятно, – сказал Лаптев и прошелся в волнении. – Не понятно, для чего это ты написал. Впрочем, это твое дело.

“I want to publish it as a separate pamphlet.”

– Хочу издать отдельною брошюрой.

“That’s your affair.”

– Это твое дело.

They were silent a moment. Fyodor sighed and said:

Помолчали минуту. Федор вздохнул и сказал:

“It’s a deep, endless pity that you and I think so differently. Ah, Alyosha, Alyosha, my dear brother! You and I are Russian people, Orthodox people, broad people; are these German and Jewish little ideas becoming to us? After all, you and I are not some sort of scoundrels, but representatives of a distinguished merchant line.”

– Глубоко, бесконечно жаль, что мы с тобой разно мыслим. Ах, Алеша, Алеша, брат мой милый! Мы с тобою люди русские, православные, широкие люди; к лицу ли нам все эти немецкие и жидовские идеишки? Ведь мы с тобой не прохвосты какие-нибудь, а представители именитого купеческого рода.

“What distinguished line is that?” Laptev brought out, restraining his irritation. “A distinguished line! Our grandfather was flogged by the landowners, and every last petty clerk struck him in the face. Our father was flogged by our grandfather, you and I were flogged by our father. What did this distinguished line of yours give us? What sort of nerves, what sort of blood did we inherit? Here you’ve been reasoning for nearly three years now like a deacon’s clerk, talking every kind of nonsense, and now you’ve written – why, this is servile drivel! And I, and I? Look at me... No suppleness, no boldness, no strong will; I’m afraid of every step I take, as if I were about to be flogged, I’m timid before nonentities, idiots, brutes standing immeasurably below me in mind and in morals; I’m afraid of porters, doorkeepers, policemen, gendarmes, I’m afraid of everyone, because I was born of a hounded mother, because from childhood I’ve been beaten down and cowed!... You and I would do well not to have children. Oh, if only God would grant that this distinguished merchant line should end with us!”

– Какой там именитый род? – проговорил Лаптев, сдерживая раздражение. – Именитый род! Деда нашего помещики драли, и каждый последний чиновничишка бил его в морду. Отца драл дед, меня и тебя драл отец. Что нам с тобой дал этот твой именитый род? Какие нервы и какую кровь мы получили в наследство? Ты вот уже почти три года рассуждаешь, как дьячок, говоришь всякий вздор и вот написал – ведь это холопский бред! А я, а я? Посмотри на меня... Ни гибкости, ни смелости, ни сильной воли; я боюсь за каждый свой шаг, точно меня выпорют, я робею перед ничтожествами, идиотами, скотами, стоящими неизмеримо ниже меня умственно и нравственно; я боюсь дворников, швейцаров, городовых, жандармов, я всех боюсь, потому что я родился от затравленной матери, с детства я забит и запуган!.. Мы с тобой хорошо сделаем, если не будем иметь детей. О, если бы дал бог, нами кончился бы этот именитый купеческий род!

Yulia Sergeyevna came into the study and sat down by the table.

В кабинет вошла Юлия Сергеевна и села у стола.

“What were you arguing about here?” she said. “I haven’t interrupted?”

– Вы о чем-то тут спорили? – сказала она. – Я не помешала?

“No, little sister,” answered Fyodor, “we’re having a discussion of principle. Here he says: such-and-such a line, that sort of line,” he turned to his brother, “and yet this line built up a business worth millions. That’s worth something, isn’t it!”

– Нет, сестреночка, – ответил Федор, – разговор у нас принципиальный. Вот ты говоришь: такой-сякой род, – обратился он к брату, – однако же, этот род создал миллионное дело. Это чего-нибудь да стоит!

“A great matter – a business worth millions! A man without any particular intelligence, without abilities, becomes a shopkeeper by chance, then a rich man, trades day in and day out without any system, without any aim, without even any greed for money, trades mechanically, and the money comes to him of itself, not he to it. He sits over the business his whole life and loves it only because he can lord it over his clerks, mock his customers. He’s a warden in church because there he can lord it over the choristers and bend them to his will; he’s a patron of the school because he likes to feel that the teacher is his subordinate and that he can play the master before him. A merchant doesn’t love trading, he loves lording it, and your warehouse isn’t a trading establishment, it’s a torture chamber! Yes, for trade of your kind you need clerks who are stripped of their own will, deprived of everything, and you prepare them yourselves, making them from childhood bow down to you for a crust of bread, and from childhood you accustom them to the thought that you are their benefactors. And you wouldn’t take a university man into your warehouse, would you now!”

– Велика важность – миллионное дело! Человек без особенного ума, без способностей случайно становится торгашом, потом богачом, торгует изо дня в день, без всякой системы, без цели, не имея даже жадности к деньгам, торгует машинально, и деньги сами идут к нему, а не он к ним. Он всю жизнь сидит у дела и любит его потому только, что может начальствовать над приказчиками, издеваться над покупателями. Он старостой в церкви потому, что там можно начальствовать над певчими и гнуть их в дугу; он попечитель школы потому, что ему нравится сознавать, что учитель – его подчиненный и что он может разыгрывать перед ним начальство. Купец любит не торговать, а начальствовать, и ваш амбар не торговое учреждение, а застенок! Да, для такой торговли, как ваша, нужны приказчики обезличенные, обездоленные, и вы сами приготовляете себе таких, заставляя их с детства кланяться вам в ноги за кусок хлеба, и с детства вы приучаете их к мысли, что вы – их благодетели. Небось вот университетского человека ты в амбар к себе не возьмешь!

“University men aren’t fit for our business.”

– Университетские люди для нашего дела не годятся.

“That’s not true!” cried Laptev. “A lie!”

– Неправда! – крикнул Лаптев. – Ложь!

“Forgive me, but it seems to me you’re spitting into the well you drink from,” said Fyodor, and got up. “Our business is hateful to you, and yet you live off its profits.”

– Извини, мне кажется, ты плюешь в колодезь, из которого пьешь, – сказал Федор и встал. – Наше дело тебе ненавистно, однако же ты пользуешься его доходами.

“Ah, so we’ve come to it!” said Laptev, and laughed, looking angrily at his brother. “Yes, if I didn’t belong to your distinguished line, if I had even a farthing’s worth of will and boldness, I’d have flung those profits away from me long ago and gone to earn my own bread. But you, in your warehouse, stripped me of my own will from childhood! I’m yours!”

– Ага, договорились! – сказал Лаптев и засмеялся, сердито глядя на брата. – Да, не принадлежи я к вашему именитому роду, будь у меня хоть на грош воли и смелости, я давно бы швырнул от себя эти доходы и пошел бы зарабатывать себе хлеб. Но вы в своем амбаре с детства обезличили меня! Я ваш!

Fyodor glanced at his watch and began hurriedly taking his leave. He kissed Yulia’s hand and went out, but instead of going to the front hall he walked into the drawing room, then into the bedroom.

Федор взглянул на часы и стал торопливо прощаться. Он поцеловал руку у Юлии и вышел, но, вместо того, чтобы идти в переднюю, прошел в гостиную, потом в спальню.

“I’ve forgotten the arrangement of the rooms,” he said, in great confusion. “A strange house. Isn’t it a strange house?”

– Я забыл расположение комнат, – сказал он в сильном замешательстве. – Странный дом. Не правда ли, странный дом?

When he was putting on his fur coat he seemed dazed, and his face expressed pain. Laptev no longer felt anger; he was frightened, and at the same time he felt sorry for Fyodor, and that warm, good love for his brother which seemed to have gone out in him these three years now awoke in his breast, and he felt a strong desire to express that love.

Когда он надевал шубу, то был будто ошеломлен, и лицо его выражало боль. Лаптев уже не чувствовал гнева; он испугался и в то же время ему стало жаль Федора, и та теплая; хорошая любовь к брату, которая, казалось, погасла в нем в эти три года, теперь проснулась в его груди, и он почувствовал сильное желание выразить эту любовь.

“Fedya, come to dinner with us tomorrow,” he said, and stroked his shoulder. “Will you come?”

– Ты, Федя, приходи завтра к нам обедать, – сказал он и погладил его по плечу. – Придешь?

“Yes, yes. But give me some water.”

– Да, да. Но дайте мне воды.

Laptev himself ran into the dining room, took whatever came first to hand from the sideboard – it was a tall beer mug – filled it with water and brought it to his brother. Fyodor began drinking greedily, but suddenly bit the mug, there was a grating sound, then sobbing. Water poured onto his fur coat, onto his frock coat. And Laptev, who had never before seen a man weeping, stood in confusion and fright and did not know what to do. Bewildered, he watched as Yulia and the maid took the fur coat off Fyodor and led him back into the rooms, and he himself walked after them, feeling guilty.

Лаптев сам побежал в столовую, взял в буфете, что первое попалось ему под руки, – это была высокая пивная кружка, – налил воды и принес брату. Федор стал жадно пить, но вдруг укусил кружку, послышался скрежет, потом рыдание. Вода полилась на шубу, на сюртук. И Лаптев, никогда раньше не видавший плачущих мужчин, в смущении и испуге стоял и не знал, что делать. Он растерянно смотрел, как Юлия и горничная сняли с Федора шубу и повели его обратно в комнаты, и сам пошел за ними, чувствуя себя виноватым.

Yulia put Fyodor to bed and knelt down before him.

Юлия уложила Федора и опустилась перед ним на колени.

“It’s nothing,” she comforted him. “It’s your nerves...”

– Это ничего, – утешала она. – Это у вас нервы...

“My dear girl, it’s so hard for me!” he said. “I’m unhappy, unhappy... but all this time I’ve been hiding it, hiding it!”

– Голубушка, мне так тяжело! – говорил он. – Я несчастлив, несчастлив... но всё время я скрывал, скрывал!

He put his arm around her neck and whispered in her ear:

Он обнял ее за шею и прошептал ей на ухо:

“Every night I see my sister Nina. She comes and sits in the chair by my bed...”

– Я каждую ночь вижу сестру Нину. Она приходит и садится в кресло возле моей постели...

When, an hour later, he was again putting on his fur coat in the front hall, he was already smiling and felt ashamed before the maid. Laptev went to see him off as far as Pyatnitskaya Street.

Когда час спустя он опять надевал в передней шубу, то уже улыбался и ему было совестно горничной. Лаптев поехал проводить его на Пятницкую.

“Come to dinner with us tomorrow,” he was saying on the way, holding him by the arm, “and at Easter we’ll go abroad together. You need to get some air, you’ve grown quite stale.”

– Ты приезжай к нам завтра обедать, – говорил он дорогой, держа его под руку, – а на Пасху поедем вместе за границу. Тебе необходимо проветриться, а то ты совсем закис.

“Yes, yes. I’ll come, I’ll come... And we’ll take little sister with us.”

– Да, да. Я поеду, я поеду... И сестреночку с собой возьмем.

Returning home, Laptev found his wife in a state of great nervous agitation. The scene with Fyodor had shaken her, and she could not calm down at all. She was not crying, but she was very pale and tossed about in bed, clutching with cold fingers at the blanket, at the pillow, at her husband’s hands. Her eyes were wide and frightened.

Вернувшись домой, Лаптев застал жену в сильном нервном возбуждении. Происшествие с Федором потрясло ее, и она никак не могла успокоиться. Она не плакала, но была очень бледна и металась в постели и цепко хваталась холодными пальцами за одеяло, за подушку, за руки мужа. Глаза у нее были большие, испуганные.

“Don’t leave me, don’t leave me,” she said to her husband. “Tell me, Alyosha, why have I stopped praying to God? Where is my faith? Ah, why did you all talk about religion in front of me? You confused me, you and your friends. I don’t pray anymore.”

– Не уходи от меня, не уходи, – говорила она мужу. – Скажи, Алеша, отчего я перестала богу молиться? Где моя вера? Ах, зачем вы при мне говорили о религии? Вы смутили меня, ты и твои друзья. Я уже не молюсь.

He put compresses on her forehead, warmed her hands, gave her tea to drink, and she pressed close to him in fear...

Он клал ей на лоб компрессы, согревал ей руки, поил ее чаем, а она жалась к нему в страхе...

Toward morning she grew tired and fell asleep, and Laptev sat beside her holding her hand. He himself did not manage to sleep at all. The whole day afterward he felt shattered, dull, thought about nothing, and wandered listlessly through the rooms.

К утру она утомилась и уснула, а Лаптев сидел возле и держал ее за руку. Так ему и не удалось уснуть. Целый день потом он чувствовал себя разбитым, тупым, ни о чем не думал и вяло бродил по комнатам.

XVI

The doctors said that Fyodor had a mental illness. Laptev did not know what was happening on Pyatnitskaya, and the dark warehouse, where neither the old man nor Fyodor now appeared, made on him the impression of a tomb. When his wife told him that he must go every day both to the warehouse and to Pyatnitskaya, he either stayed silent, or began speaking with irritation about his childhood, about how he could not forgive his father for his past, how Pyatnitskaya and the warehouse were hateful to him, and so on.

Доктора сказали, что у Федора душевная болезнь. Лаптев не знал, что делается на Пятницкой, а темный амбар, в котором уже не показывались ни старик, ни Федор, производил на него впечатление склепа. Когда жена говорила ему, что ему необходимо каждый день бывать и в амбаре, и на Пятницкой, он или молчал, или же начинал с раздражением говорить о своем детстве, о том, что он не в силах простить отцу своего прошлого, что Пятницкая и амбар ему ненавистны и проч.

One Sunday morning Yulia herself went to Pyatnitskaya. She found old Fyodor Stepanych in the very same hall in which, once, on the occasion of her arrival, a service of thanksgiving had been held. In his canvas jacket, without a necktie, in slippers, he sat motionless in an armchair, blinking his blind eyes.

В одно из воскресений, утром, Юлия сама поехала на Пятницкую. Она застала старика Федора Степаныча в той самой зале, в которой когда-то, по случаю ее приезда, служили молебен. Он в своем парусинковом пиджаке, без галстука, в туфлях, сидел неподвижно в кресле и моргал слепыми глазами.

“It’s I, your daughter-in-law,” she said, going up to him. “I’ve come to see how you are.”

– Это я, ваша невестка, – сказала она, подходя к нему. – Я приехала проведать вас.

He began breathing heavily with emotion. Touched by his misfortune, by his loneliness, she kissed his hand, and he felt her face and head, and as though convinced that it was really she, made the sign of the cross over her.

Он стал тяжко дышать от волнения. Она, тронутая его несчастьем, его одиночеством, поцеловала ему руку, а он ощупал ее лицо и голову и, как бы убедившись, что это она, перекрестил ее.

“Thank you, thank you,” he said. “But I’ve lost my eyes now and see nothing... I can just make out the window, and the light too, but I don’t notice people or things. Yes, I’m going blind, Fyodor’s taken ill, and without a master’s eye things are bad now. If any disorder happens there’s no one to call to account; the people will get spoiled. And why did Fyodor fall ill, I wonder? From a chill, was it? Now I myself have never been ill and never been doctored. I never knew any doctors.”

– Спасибо, спасибо, – сказал он. – А я вот глаза потерял и ничего не вижу... Окно чуть-чуть вижу и огонь тоже, а людей и предметы не замечаю. Да, я слепну, Федор заболел, и без хозяйского глаза теперь плохо. Если случится какой беспорядок, то взыскать некому; избалуется народ. А отчего это Федор заболел? От простуды, что ли? А я вот никогда не хворал и никогда не лечился. Никаких я докторов не знал.

And the old man, as was his habit, fell to boasting. Meanwhile the servants were hurriedly laying the table in the hall and setting out appetizers and bottles of wine. Some ten bottles were set out, and one of them was shaped like the Eiffel Tower. A full dish of hot pirozhki was brought, smelling of boiled rice and fish.

И старик, по обыкновению, стал хвастать. Между тем прислуга торопливо накрывала в зале на стол и ставила закуски и бутылки с винами. Было поставлено бутылок десять, и одна из них имела вид Эйфелевой башни. Подали полное блюдо горячих пирожков, от которых пахло вареным рисом и рыбой.

“I beg my dear guest to take some refreshment,” said the old man.

– Прошу дорогую гостью закусить, – сказал старик.

She took his arm and led him to the table and poured him some vodka.

Она взяла его под руку и подвела к столу и налила ему водки.

“I’ll come to see you tomorrow too,” she said, “and I’ll bring your granddaughters with me, Sasha and Lida. They’ll feel for you and pet you.”

– Я к вам и завтра приеду, – сказала она, – и привезу с собой ваших внучек, Сашу и Лиду. Они будут жалеть и ласкать вас.

“No need, don’t bring them. They’re illegitimate.”

– Не нужно, не привозите. Они незаконные.

“How can they be illegitimate? Their father and mother were married in church.”

– Почему же незаконные? Ведь отец и мать их были повенчаны.

“Without my permission. I never gave them my blessing and I don’t want to know them. God be with them.”

– Без моего позволения. Я не благословлял их и знать не хочу. Бог с ними.

“What a strange thing to say, Fyodor Stepanych,” said Yulia, and sighed.

– Странно вы говорите, Федор Степаныч, – сказала Юлия и вздохнула.

“It says in the Gospel: children must respect and fear their parents.”

– В евангелии сказано: дети должны уважать и бояться своих родителей.

“Nothing of the sort. The Gospel says that we must forgive even our enemies.”

– Ничего подобного. В евангелии сказано, что мы должны прощать даже врагам своим.

“In our business you can’t forgive. If you forgive everyone, in three years you’ll be flying up the chimney.”

– В нашем деле нельзя прощать. Если будешь всех прощать, то через три года в трубу вылетишь.

“But to forgive, to say a kind, gentle word to a person, even a guilty one – that’s above business, above wealth!”

– Но простить, сказать ласковое, приветливое слово человеку, даже виноватому, – это выше дела, выше богатства!

Yulia wanted to soften the old man, to instill in him a feeling of pity, to awaken repentance in him, but everything she said he heard only indulgently, the way grown-ups listen to children.

Юлии хотелось смягчить старика, внушить ему чувство жалости, пробудить в нем раскаяние, но всё, что она говорила, он выслушивал только снисходительно, как взрослые слушают детей.

“Fyodor Stepanych,” said Yulia firmly, “you’re an old man now, and soon God will call you to Himself; He won’t ask you how you traded and whether your business went well, but whether you were merciful to people; whether you weren’t harsh to those weaker than you – to the servants, for instance, to the clerks?”

– Федор Степаныч, – сказала Юлия решительно, – вы уже стары, и скоро бог призовет вас к себе; он спросит вас не о том, как вы торговали и хорошо ли шли ваши дела, а о том, были ли вы милостивы к людям; не были ли вы суровы к тем, кто слабее вас, например, к прислуге, к приказчикам?

“To my own employees I have always been a benefactor, and they ought to pray to God for me forever,” said the old man with conviction; but, touched by the sincere tone of Yulia’s voice and wishing to give her pleasure, he said: “Very well, bring the granddaughters tomorrow. I’ll have some little presents bought for them.”

– Для своих служащих я был всегда благодетель, и они должны за меня вечно бога молить, – сказал старик с убеждением; но тронутый искренним тоном Юлии и желая доставить ей удовольствие, он сказал: – Хорошо, привозите завтра внучек. Я велю им подарочков купить.

The old man was untidily dressed, and there was cigar ash on his chest and on his knees; evidently no one cleaned either his boots or his clothes. The rice in the pirozhki was undercooked, the tablecloth smelled of soap, the servants stamped their feet loudly. And the old man, and the whole house on Pyatnitskaya, had a neglected look, and Yulia, who felt this, grew ashamed for herself and for her husband.

Старик был неаккуратно одет, и на груди и на коленях у него был сигарный пепел; по-видимому, никто не чистил ему ни сапог, ни платья. Рис в пирожках был недоварен, от скатерти пахло мылом, прислуга громко стучала ногами. И старик, и весь этот дом на Пятницкой имели заброшенный вид, и Юлии, которая это чувствовала, стало стыдно за себя и за мужа.

“I’ll be sure to come to see you tomorrow,” she said.

– Я к вам непременно приеду завтра, – сказала она.

She walked through the rooms and ordered the old man’s bedroom to be tidied and a lamp lit before the icon there. Fyodor sat in his own room staring at an open book without reading it; Yulia talked with him and had his room tidied too, then went downstairs to the clerks. In the middle of the room where the clerks took their meals stood an unpainted wooden pillar, propping up the ceiling so it would not collapse; the ceilings here were low, the walls were papered with cheap wallpaper, the air was close and smelled of the kitchen. Being a holiday, all the clerks were at home and sitting on their beds waiting for dinner. When Yulia came in they jumped up from their places and answered her questions timidly, looking at her from under their brows like convicts.

Она прошлась по комнатам и приказала убрать в спальне старика и зажечь у него лампадку. Федор сидел у себя в комнате и смотрел в раскрытую книгу, не читая; Юлия поговорила с ним и у него тоже велела убрать, потом пошла вниз к приказчикам. Среди комнаты, где обедали приказчики, стояла деревянная некрашеная колонна, подпиравшая потолок, чтобы он не обрушился; потолки здесь были низкие, стены оклеены дешевыми обоями, было угарно и пахло кухней. По случаю праздника все приказчики были дома и сидели у себя на кроватях в ожидании обеда. Когда вошла Юлия, они вскочили с мест и на ее вопросы отвечали робко, глядя на нее исподлобья, как арестанты.

“Good heavens, what a wretched lodging you have!” she said, throwing up her hands. “And isn’t it cramped for you here?”

– Господи, какое у вас дурное помещение! – сказала она, всплескивая руками. – И вам здесь не тесно?

“Better cramped than aggrieved,” said Makeichev. “We’re well content with you and we raise our prayers to a merciful God.”

– В тесноте, да не в обиде, – сказал Макеичев. – Много вами довольны и возносим наши молитвы милосердному богу.

“Life’s correspondence to the ambition of the personality,” said Pochatkin.

– Соответствие жизни по амбиции личности, – сказал Початкин.

And, noticing that Yulia had not understood Pochatkin, Makeichev hastened to explain:

И, заметив, что Юлия не поняла Початкина, Макеичев поспешил пояснить:

“We’re small people and must live according to our station.”

– Мы маленькие люди и должны жить соответственно званию.

She looked over the boys’ quarters and the kitchen, made the acquaintance of the housekeeper, and came away thoroughly displeased.

Она осмотрела помещение для мальчиков и кухню, познакомилась с экономкой и осталась очень недовольна.

Returning home, she said to her husband:

Вернувшись домой, она сказала мужу:

“We must move to Pyatnitskaya and live there as soon as possible. And you must go to the warehouse every day.”

– Мы должны как можно скорее перебраться на Пятницкую и жить там. И ты каждый день будешь ездить в амбар.

Then they both sat in the study side by side and said nothing. His heart was heavy, and he had no wish to go either to Pyatnitskaya or to the warehouse, but he sensed what his wife was thinking and had not the strength to contradict her. He stroked her cheek and said:

Потом оба сидели в кабинете рядом и молчали. У него было тяжело на душе и не хотелось ему ни на Пятницкую, ни в амбар, но он угадывал, о чем думает жена, и был не в силах противоречить ей. Он погладил ее по щеке и сказал:

“I have a feeling as if our life were already over, and now a gray half-life is beginning for us. When I learned that my brother Fyodor was hopelessly ill I wept; we spent our childhood and youth together, once I loved him with my whole soul, and now this catastrophe has come, and it seems to me that, in losing him, I am finally breaking with my past. And now, when you say we must move to Pyatnitskaya, into that prison, it begins to seem to me that I no longer have a future either.”

– У меня такое чувство, как будто жизнь наша уже кончилась, а начинается теперь для нас серая полужизнь. Когда я узнал, что брат Федор безнадежно болен, я заплакал; мы вместе прожили наше детство в юность, когда-то я любил его всею душой, и вот тебе катастрофа, и мне кажется, что, теряя его, я окончательно разрываю со своим прошлым. А теперь, когда ты сказала, что нам необходимо переезжать на Пятницкую, в эту тюрьму, то мне стало казаться, что у меня нет уже и будущего.

He got up and went to the window.

Он встал и отошел к окну.

“However that may be, one has to say goodbye to thoughts of happiness,” he said, looking out at the street. “There is none. There never has been any for me, and, it seems, there never is any at all. Though, once in my life I was happy, when I sat at night under your umbrella. Do you remember, once at sister Nina’s you forgot your umbrella?” he asked, turning to his wife. “I was in love with you then, and I remember I sat under that umbrella the whole night through and felt a blissful state.”

– Как бы то ни было, приходится проститься с мыслями о счастье, – сказал он, глядя на улицу. – Его нет. Его не было никогда у меня и, должно быть, его не бывает вовсе. Впрочем, раз в жизни я был счастлив, когда сидел ночью под твоим зонтиком. Помнишь, как-то у сестры Нины ты забыла свой зонтик? – спросил он, обернувшись к жене. – Я тогда был влюблен в тебя и, помню, всю ночь просидел под этим зонтиком и испытывал блаженное состояние.

In the study, near the bookcases, stood a mahogany chest of drawers with bronze fittings, in which Laptev kept various unneeded things, the umbrella among them. He took it out and handed it to his wife.

В кабинете около шкапов с книгами стоял комод из красного дерева с бронзой, в котором Лаптев хранил разные ненужные вещи, в том числе зонтик. Он достал его и подал жене.

“Here it is.”

– Вот он.

Yulia looked at the umbrella for a moment, recognized it, and smiled sadly.

Юлия минуту смотрела на зонтик, узнала и грустно улыбнулась.

“I remember,” she said. “When you were declaring your love to me, you held it in your hands,” and, noticing that he was preparing to leave, she said: “If you can, please come back early. It’s dull without you.”

– Помню, – сказала она. – Когда ты объяснялся мне в любви, то держал его в руках, – и, заметив, что он собирается уходить, она сказала: – Если можно, пожалуйста, возвращайся пораньше. Без тебя мне скучно.

And then she went off to her own room and looked at the umbrella for a long time.

И потом она ушла к себе в комнату и долго смотрела на зонтик.

XVII

In the warehouse, despite the complexity of the business and the huge turnover, there was no bookkeeper, and nothing could be understood from the books that the clerk kept. Every day commission agents came to the warehouse, Germans and Englishmen, with whom the clerks talked about politics and religion; a ruined nobleman came too, a sick, pitiful man, who translated foreign correspondence in the office; the clerks called him “the little fritter” and made him drink tea with salt in it. And altogether this whole trade struck Laptev as a kind of great oddity.

В амбаре, несмотря на сложность дела и на громадный оборот, бухгалтера не было, и из книг, которые вел конторщик, ничего нельзя было понять. Каждый день приходили в амбар комиссионеры, немцы и англичане, с которыми приказчики говорили о политике и религии; приходил спившийся дворянин, больной, жалкий человек, который переводил в конторе иностранную корреспонденцию; приказчики называли его фитюлькой и поили его чаем с солью. И в общем вся эта торговля представлялась Лаптеву каким-то большим чудачеством.

He went to the warehouse every day and tried to establish new practices; he forbade the flogging of boys and the mocking of customers, and lost his temper when the clerks, with cheerful laughter, sent off some stale and worthless goods to the provinces under the guise of fresh, the very latest style. Now he was the chief person in the warehouse, but as before he had no idea how great his fortune was, whether his affairs were going well, how much salary the senior clerks received, and so on. Pochatkin and Makeichev considered him young and inexperienced, kept a great deal hidden from him, and every evening whispered about something mysteriously with the blind old man.

Он каждый день бывал в амбаре и старался заводить новые порядки; он запрещал сечь мальчиков и глумиться над покупателями, выходил из себя, когда приказчики, с веселым смехом, отпускали куда-нибудь в провинцию залежалый и негодный товар под видом свежего и самого модного. Теперь в амбаре он был главным лицом, но по-прежнему ему не было известно, как велико его состояние, хорошо ли идут его дела, сколько получают жалованья старшие приказчики и т. п. Початкин и Макеичев считали его молодым и неопытным, многое скрывали от него и каждый вечер о чем-то таинственно шептались со слепым стариком.

One day at the beginning of June Laptev and Pochatkin went to the Bubnovsky tavern to have lunch and, incidentally, talk business. Pochatkin had served the Laptevs for a long time, having entered their service when he was still eight years old. He was one of the family, was trusted completely, and when, on leaving the warehouse, he took the whole day’s takings out of the till and stuffed his pockets with them, it aroused no suspicion whatsoever. He was the chief man in the warehouse and in the house, and also in church, where he performed the duties of warden in place of the old man. For his cruel treatment of those under him, the clerks and the boys had nicknamed him Malyuta Skuratov.

Как-то в начале июня Лаптев и Початкин пошли в Бубновский трактир, чтобы позавтракать и кстати поговорить о делах. Початкин служил у Лаптевых уже давно и поступил к ним, когда ему было еще восемь лет. Он был своим человеком, ему доверяли вполне, и когда, уходя из амбара, он забирал из кассы всю выручку и набивал ею карманы, то это не возбуждало никаких подозрений. Он был главным в амбаре и в доме, а также в церкви, где вместо старика исполнял обязанности старосты. За жестокое обращение с подчиненными приказчики и мальчики прозвали его Малютой Скуратовым.

When they arrived at the tavern he nodded to the waiter and said:

Когда пришли в трактир, он кивнул половому и сказал:

“Bring us, brother, half a curiosity and twenty-four unpleasantnesses.”

– Дай-ка нам, братец, полдиковинки и двадцать четыре неприятности.

The waiter, after a little while, brought on a tray half a bottle of vodka and several plates of assorted appetizers.

Половой немного погодя подал на подносе полбутылки водки и несколько тарелок с разнообразными закусками.

“Now then, my good man,” Pochatkin said to him, “bring us a portion of the chief master of slander and evil-speaking, with mashed potatoes.”

– Вот что, любезный, – сказал ему Початкин, – дай-ка ты нам порцию главного мастера клеветы и злословия с картофельным пюре.

The waiter did not understand and was embarrassed, and wanted to say something, but Pochatkin gave him a stern look and said:

Половой не понял и смутился, и хотел что-то сказать, но Початкин строго поглядел на него и сказал:

“Enough!”

– Кроме!

The waiter thought hard, then went to consult with his fellows, and in the end managed to guess and brought a portion of tongue. When they had had two glasses each and eaten a little, Laptev asked:

Половой думал с напряжением, потом пошел советоваться с товарищами, и в конце концов все-таки догадался, принес порцию языка. Когда выпили по две рюмки и закусили, Лаптев спросил:

“Tell me, Ivan Vasilyich, is it true that our business has been declining these last years?”

– Скажите, Иван Васильич, правда ли, что наши дела в последние годы стали падать?

“Not in the least.”

– Ни отнюдь.

“Tell me frankly, straight out, how much income have we been getting and are we getting now, and how large is our fortune? One can’t go about in the dark forever. We had an accounting of the warehouse not long ago, but, forgive me, I don’t trust that accounting; you find it necessary to conceal something from me and tell the truth only to my father. You’ve been used to politics from your earliest years and can’t do without it now. But what’s it all for? So I ask you, be frank. What state are our affairs in?”

– Скажите мне откровенно, начистоту, сколько мы получали и получаем дохода и как велико наше состояние? Нельзя же ведь в потемках ходить. У нас был недавно счет амбара, но, простите, я этому счету не верю; вы находите нужным что-то скрывать от меня и говорите правду только отцу. Вы с ранних лет привыкли к политике и уже не можете обходиться без нее. А к чему она? Так вот, прошу вас, будьте откровенны. В каком положении наши дела?

“It’s all dependent on the fluctuation of credit,” answered Pochatkin, after thinking.

– Всё зависимо от волнения кредита, – ответил Початкин, подумав.

“What do you mean by the fluctuation of credit?”

– Что вы разумеете под волнением кредита?

Pochatkin began to explain, but Laptev understood nothing and sent for Makeichev. The latter appeared at once, ate a little, having said grace first, and in his solid, deep baritone began speaking first of all about how the clerks were bound to pray to God day and night for their benefactors.

Початкин стал объяснять, но Лаптев ничего не понял и послал за Макеичевым. Тот немедленно явился, закусил, помолясь, и своим солидным, густым баритоном заговорил прежде всего о том, что приказчики обязаны денно и нощно молить бога за своих благодетелей.

“Excellent, only allow me not to consider myself your benefactor,” said Laptev.

– Прекрасно, только позвольте мне не считать себя вашим благодетелем, – сказал Лаптев.

“Every man must remember what he is, and feel his own station. You, by God’s mercy, are our father and benefactor, and we are your servants.”

– Каждый человек должен помнить, что он есть, и чувствовать свое звание. Вы, по милости божией, наш отец и благодетель, а мы ваши рабы.

“All this, in the end, has worn me out!” Laptev grew angry. “Please, now be my benefactor and explain what state our affairs are in. Kindly don’t take me for a boy, or else I’ll close the warehouse tomorrow. Father has gone blind, my brother is in a madhouse, my nieces are still young; I hate this business, I’d gladly leave it, but there’s no one to take my place, you know that yourselves. Drop the politics, for God’s sake!”

– Всё это, наконец, мне надоело! – рассердился Лаптев. – Пожалуйста, теперь будьте вы моим благодетелем, объясните, в каком положении наши дела. Не извольте считать меня мальчишкой, иначе я завтра же закрою амбар. Отец ослеп, брат в сумасшедшем доме, племянницы мои еще молоды; это дело я ненавижу, я охотно бы ушел, но заменить меня некому, вы сами знаете. Бросьте же политику, ради бога!

They went to the warehouse to reckon accounts. Then they went on reckoning that evening at home, with the old man himself helping; initiating his son into his commercial secrets, he spoke in a tone as though he were engaged not in trade but in sorcery. It turned out that the income increased each year by roughly a tenth, and that the Laptevs’ fortune, counting only money and securities, came to six million rubles.

Пошли в амбар считать. Потом считали вечером дома, причем помогал сам старик; посвящая сына в свои коммерческие тайны, он говорил таким тоном, как будто занимался не торговлей, а колдовством. Оказалось, что доход ежегодно увеличивался приблизительно на одну десятую часть и что состояние Лаптевых, считая одни только деньги и ценные бумаги, равнялось шести миллионам рублей.

When, at one in the morning, after the accounting, Laptev came out into the fresh air, he felt himself under the spell of these figures. The night was still, moonlit, close; the white walls of the houses beyond the Moskva River, the sight of the heavy locked gates, the silence and the black shadows produced, altogether, the impression of some sort of fortress, and all that was lacking was a sentry with a rifle. Laptev went into the little garden and sat down on the bench by the fence dividing it from the neighboring yard, where there was also a garden. The bird cherry was in bloom. Laptev remembered that this same bird cherry, back in his childhood, had been just as gnarled and just the same height, and had not changed in the least since then. Every corner of the garden and the yard reminded him of the distant past. And in his childhood, just as now, through the sparse trees one could see the whole yard flooded with moonlight, the shadows were just as mysterious and stern, in the middle of the yard a black dog lay just the same, and the clerks’ windows stood just as wide open. And all these were cheerless memories.

Когда в первом часу ночи, после счетов, Лаптев вышел на свежий воздух, то чувствовал себя под обаянием этих цифр. Ночь была тихая, лунная, душная; белые стены замоскворецких домов, вид тяжелых запертых ворот, тишина и черные тени производили в общем впечатление какой-то крепости и недоставало только часового с ружьем. Лаптев пошел в садик и сел на скамью около забора, отделявшего от соседнего двора, где тоже был садик. Цвела черемуха. Лаптев вспомнил, что эта черемуха во времена его детства была такою же корявой и такого же роста и нисколько не изменилась с тех пор. Каждый уголок в саду и во дворе напоминал ему далекое прошлое. И в детстве так же, как теперь, сквозь редкие деревья виден был весь двор, залитый лунным светом, так же были таинственны и строги тени, так же среди двора лежала черная собака и открыты были настежь окна у приказчиков. И всё это были невеселые воспоминания.

Beyond the fence, in the neighboring yard, light footsteps were heard.

За забором в чужом дворе послышались легкие шаги.

“My darling, my dear one...” a man’s voice whispered right at the fence, so close that Laptev could even hear his breathing.

– Моя дорогая, моя милая... – прошептал мужской голос у самого забора, так что Лаптев слышал даже дыхание.

There was a sound of kissing. Laptev felt certain that the millions and the business, to which his heart did not incline, would spoil his life and turn him finally into a slave; he pictured to himself how he would grow accustomed, little by little, to his position, would little by little grow into the role of head of a trading house, would begin to grow dull, to grow old, and would in the end die as townspeople in general die, meanly, sourly, inflicting weariness on those around him. But what was stopping him from throwing away both the millions and the business, and leaving this garden and yard, which had been hateful to him since childhood?

Вот поцеловались. Лаптев был уверен, что миллионы и дело, к которому у него не лежала душа, испортят ему жизнь и окончательно сделают из него раба; он представлял себе, как он мало-помалу свыкнется со своим положением, мало-помалу войдет в роль главы торговой фирмы, начнет тупеть, стариться и в конце концов умрет, как вообще умирают обыватели, дрянно, кисло, нагоняя тоску на окружающих. Но что же мешает ему бросить и миллионы, и дело, и уйти из этого садика и двора, которые были ненавистны ему еще с детства?

The whispering and kissing beyond the fence stirred him. He walked out into the middle of the yard and, unbuttoning his shirt at the chest, looked at the moon, and it seemed to him that he would presently order the gate unlocked, go out, and never come back here again; his heart contracted sweetly with the presentiment of freedom, he laughed with joy and imagined what a wonderful, poetic, perhaps even holy life that might be...

Шёпот и поцелуи за забором волновали его. Он вышел на средину двора и, расстегнувши на груди рубаху, глядел на луну, и ему казалось, что он сейчас велит отпереть калитку, выйдет и уже более никогда сюда не вернется; сердце сладко сжалось у него от предчувствия свободы, он радостно смеялся и воображал, какая бы это могла быть чудная, поэтическая, быть может, даже святая жизнь...

But he went on standing there and did not leave, and asked himself: “What is it, then, that holds me here?” And he felt vexed both with himself and with that black dog, which lay sprawled on the stones instead of going off into the fields, into the woods, where it would be free, joyful. Both him and that dog, evidently, the same thing kept from leaving the yard: the habit of captivity, of a slavish condition...

Но он всё стоял и не уходил, и спрашивал себя: "Что же меня держит здесь?" И ему было досадно и на себя, и на эту черную собаку, которая валялась на камнях, а не шла в поле, в лес, где бы она была независима, радостна. И ему, и этой собаке мешало уйти со двора, очевидно, одно и то же: привычка к неволе, к рабскому состоянию...

The next day, at noon, he went to see his wife, and, so as not to be bored, invited Yartsev to come along. Yulia Sergeyevna was living at a dacha in Butovo, and he had not seen her for five days. Arriving at the station, the two friends got into a carriage, and Yartsev sang the whole way and admired the splendid weather. The dacha stood not far from the station, in a large park. Where the main avenue began, some twenty paces from the gate, under an old, broad poplar, sat Yulia Sergeyevna, waiting for her guests. She wore a light, elegant dress trimmed with lace, a dress of a pale cream color, and in her hands was that same familiar old umbrella. Yartsev greeted her and went on to the dacha, from which the voices of Sasha and Lida could be heard, while Laptev sat down beside her to talk business.

На другой день в полдень он поехал к жене и, чтобы скучно не было, пригласил с собой Ярцева. Юлия Сергеевна жила на даче в Бутове, и он не был у нее уже пять дней. Приехав на станцию, приятели сели в коляску, и Ярцев всю дорогу пел и восхищался великолепною погодой. Дача находилась недалеко от станции в большом парке. Где начиналась главная аллея, шагах в двадцати от ворот, под старым широким тополем сидела Юлия Сергеевна, поджидая гостей. На ней было легкое изящное платье, отделанное кружевами, платье светлое кремового цвета, а в руках был всё тот же старый знакомый зонтик. Ярцев поздоровался с ней и пошел к даче, откуда слышались голоса Саши и Лиды, а Лаптев сел рядом с ней, чтобы поговорить о делах.

“Why were you gone so long?” she asked, not letting go of his hand. “I sit here whole days looking to see if you’re coming. I’m bored without you!”

– Отчего ты так долго не был? – спросила она, не выпуская его руки. – Я целые дни всё сижу здесь и смотрю: не едешь ли ты. Мне без тебя скучно!

She stood up and passed her hand over his hair, and looked over his face, his shoulders, his hat, with curiosity.

Она встала и рукой провела по его волосам, и с любопытством оглядывала его лицо, плечи, шляпу.

“You know, I love you,” she said, and blushed. “You’re dear to me. Here you’ve come, I see you, and I’m happy, I don’t know how. Well, let’s talk. Tell me something.”

– Ты знаешь, я люблю тебя, – сказала она и покраснела. – Ты мне дорог. Вот ты приехал, я вижу тебя и счастлива, не знаю как. Ну, давай поговорим. Расскажи мне что-нибудь.

She was declaring her love to him, while he had a feeling as if he had been married to her for some ten years already, and he wanted his lunch. She put her arms around his neck, the silk of her dress tickling his cheek; he carefully drew her hand away, stood up, and, without a word, walked toward the dacha. The little girls came running to meet him.

Она объяснялась ему в любви, а у него было такое чувство, как будто он был женат на ней уже лет десять, и хотелось ему завтракать. Она обняла его за шею, щекоча шелком своего платья его щеку; он осторожно отстранил ее руку, встал и, не сказав ни слова, пошел к даче. Навстречу ему бежали девочки.

“How they’ve grown!” he thought. “And how much has changed in these three years... But then, one may well have to live another thirteen, another thirty years... What else awaits us in the future! We shall live and see.”

"Как они выросли! – думал он. – И сколько перемен за эти три года... Но ведь придется, быть может, жить еще тринадцать, тридцать лет... Что-то еще ожидает нас в будущем! Поживем – увидим".

He embraced Sasha and Lida, who hung on his neck, and said:

Он обнял Сашу и Лиду, которые повисли ему на шею, и сказал:

“Grandfather sends his regards... Uncle Fedya will soon die, Uncle Kostya has sent a letter from America and sends his regards too. He’s grown tired of the exhibition and will soon be back. And Uncle Alyosha wants something to eat.”

– Кланяется дедушка... дядя Федя скоро умрет, дядя Костя прислал письмо из Америки и велит вам кланяться. Он соскучился на выставке и скоро вернется. А дядя Алеша хочет есть.

Then he sat on the terrace and watched his wife walking slowly along the avenue toward the dacha. She was thinking of something, and on her face was a sad, enchanting expression, and tears glistened in her eyes. She was no longer that former slender, fragile, pale-faced girl, but a mature, beautiful, strong woman. And Laptev noticed with what rapture Yartsev looked at her as she came, how this new, lovely expression of hers was reflected on his face too, a face also sad and admiring. It seemed as though he were seeing her for the first time in his life. And when they lunched on the terrace, Yartsev smiled somehow joyfully and shyly, and kept looking at Yulia, at her beautiful neck. Laptev watched him involuntarily and thought that, perhaps, he would have to live another thirteen, another thirty years... And what would he have to live through in that time? What awaited them in the future?

Потом он сидел на террасе и видел, как по аллее тихо шла его жена, направляясь к даче. Она о чем-то думала и на ее лице было грустное, очаровательное выражение, и на глазах блестели слезы. Это была уже не прежняя тонкая, хрупкая, бледнолицая девушка, а зрелая, красивая, сильная женщина. И Лаптев заметил, с каким восторгом смотрел ей навстречу Ярцев, как это ее новое, прекрасное выражение отражалось на его лице, тоже грустном и восхищенном. Казалось, что он видел ее первый раз в жизни. И когда завтракали на террасе, Ярцев как-то радостно и застенчиво улыбался и всё смотрел на Юлию, на ее красивую шею. Лаптев следил за ним невольно и думал о том, что, быть может, придется жить еще тринадцать, тридцать лет... И что придется пережить за это время? Что ожидает нас в будущем?

And he thought:

И думал:

“We shall live and see.”

"Поживем – увидим".

Three Years

Cite this passage

Support this project