Stories · 1894

The Murder

Убийство

Headnote

1 "The Murder" ("Убийство") is among the darkest and most sustained of Chekhov’s mature stories, a novella-length study of a family whose inherited, self-taught religiosity curdles across generations into rigid ritual, mutual accusation, and finally a killing committed with a bottle of Lenten oil over the question of whether a sick man may eat oil on a fast day. It belongs to the same late period as "Ward No. 6" and follows directly on Chekhov’s 1890 journey to the Sakhalin penal colony, whose material supplies the story’s entire seventh and final part.

2 The Terekhov family – nicknamed "the Bogomolovs," the God-worshippers, by their neighbors – runs a rundown inn beside the Progonnaya railway station. Each generation since the great-grandmother Avdotya, an Old Believer, has settled on some different and more idiosyncratic variant of piety, none of it guided by a priest or a church. Yakov Ivanych, the elder brother, has stopped attending the local church (which he judges insufficiently exact in its observance) and instead holds a private, obsessively rule-bound prayer service at home with his sister Aglaya, who is rumored to be secretly a Khlyst. Into this household comes Yakov’s younger brother Matvei, back from years at a tile factory, where he had passed through and survived an earlier bout of the same family sickness in a more extreme form – an ecstatic, self-declared sainthood, complete with a following of women and scenes of collective frenzied dancing that Matvei himself, in retrospect, calls falling into "fornication" (section 31), before a blunt-spoken employer talked him back down to ordinary observance. Sober now but self-righteous, Matvei takes to hectoring Yakov daily – "Come to your senses, brother! Repent!" – for keeping a private prayer-rule Matvei considers not pleasing to God, for lending money at interest, and for trading in vodka. The needling reopens Yakov’s own buried doubts about his faith and his conscience (a stolen horse bought cheap, a drunkard who died in his inn, the Gospel saying about the rich man and the camel). Real material stakes run underneath the theological quarrel: the two brothers hold the inn and their dead grandfather’s fortune jointly and undivided, and Matvei, sick and wanting a settlement, keeps raising the question of dividing the property. The dispute over a bottle of Lenten oil in section 107 is the final trigger, not the cause: Yakov smashes a bowl and orders Matvei out; in the ensuing scuffle Aglaya, believing Matvei is about to strike her brother, brains him with the oil bottle, and Yakov, in a kind of seized, exalted rage, finishes the killing with a flatiron. The buffet-keeper Sergei Nikanorych, an impoverished former first-class-station buffet-man who has been badgering Matvei for a loan, witnesses the murder from the doorway; Yakov buys his silence with fifteen hundred rubles and drives the body out to be dumped in a neighboring forest to look like a robbery on the road. The staged scene does not hold up under a magistrate’s questions (the missing cap, the absent bloodstains on the road), and within days Yakov, Aglaya, the buffet-keeper, and Yakov’s teenage daughter Dashutka, who unwittingly helped drive the body out, are all arrested, tried eleven months later, and sentenced to hard labor – twenty years, thirteen and a half, ten, and six years respectively. The seventh and final part jumps forward to Sakhalin, where the katorga has stripped Yakov (called "Yashka" or "the Broom" by the other convicts, his baptismal name and patronymic forgotten) of his old rule-bound observance entirely; living among convicts of every nationality and creed on the island, he tells himself he has finally found, at unbearable cost, the "true faith" his whole family had blindly sought for generations, and the story ends with him straining to see, across the dark strait, the home district he can never return to, as a storm comes up over the penal settlement.

3 Dating note: the corpus’s metadata for this file dates the story to 1894. The standard Chekhov bibliography, however, dates "Убийство" to 1895: it was written in the second half of 1894 and first published in Русская мысль (Russian Thought), no. 1, January 1895. This discrepancy is flagged here rather than silently corrected in works.yaml, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside that file itself; it is noted for whoever next reconciles the corpus’s date fields against the standard bibliography.

4 the story is dense with specifically Russian Orthodox liturgical and devotional vocabulary, most of it placed in the mouths of characters whose relationship to that vocabulary is amateur, self-taught, and increasingly unmoored from any actual church authority – which is part of the story’s point, and the translation tries to preserve the slightly strained, autodidactic register of Matvei’s long confessional monologue in section 31 (an almost uninterrupted single-paragraph account of his earlier religious mania) rather than smoothing it into more conventional English prose. Several terms are rendered with an eye to precision over elegance: всенощная throughout as "the vigil service" (the Orthodox All-Night Vigil); обедницу (section 8) as "the obednitsa," a lay-led reader’s service used as a substitute for the full liturgy when no priest is present, which is exactly Yakov’s practice at home; сухоядение (section 31) as "dry eating," the specific ascetic practice of eating only uncooked, oil-free food during the strictest days of Great Lent; вериги (section 31) as "chains," the literal ascetic chains or weighted irons worn next to the skin by certain extreme Russian ascetics, distinct from ordinary devotional practice; and говеть / "to fast [in preparation for confession and communion]" (section 137, of Matvei’s supposed reason for setting out on the night he is killed) is rendered contextually as "to take communion" rather than literally as "to fast," since the Russian verb specifically names the pre-communion preparatory period rather than fasting in general. Раскольник (section 144, the presiding judge’s question to Yakov at trial) is rendered as "a schismatic," the period’s official-Russian term (carrying no requirement of technical accuracy) for anyone outside the state church, whether Old Believer, sectarian, or, as in Yakov’s case, simply a private household observant; Yakov’s flat answer, "I cannot say" (не могу знать), echoes verbatim his identical evasive answer to the investigator in section 138, marking the same collapse of an answer he does not have. Хлысты (section 47, of Aglaya’s rumored past) is rendered as "the Khlysts," left as the sect’s proper name rather than translated as "the Flagellants" (a common but misleading English rendering, since the sect’s ecstatic worship did not center on flagellation); see the glossary sidecar for detail on both the Khlysts and the story’s several other named or implied sectarian and confessional groups (Old Believers, Molokans). The bottle Aglaya seizes and the bowl and flatiron used in the killing (sections 99–114) are rendered following the household objects named plainly in the source (a bottle of Lenten oil, an ironing-board, a cold flatiron); Chekhov does not embellish the violence of the scene, and the translation follows that plainness rather than heightening it.

Show the original alongside the translation Mark as read

At Progonnaya station they were holding the vigil service. Before a large icon, painted in bright colors on a gold ground, stood a crowd of station employees, their wives and children, along with woodcutters and sawyers who worked nearby along the line. All stood in silence, spellbound by the glitter of the candles and the howling of the blizzard, which for no reason at all had blown up outside despite it being the eve of the Annunciation. The service was conducted by an old priest from Vedenyapino; the psalm-reader and Matvei Terekhov sang.

На станции Прогонной служили всенощную. Перед большим образом, написанным ярко, на золотом фоне, стояла толпа станционных служащих, их жен и детей, а также дровосеков и пильщиков, работавших вблизи по линии. Все стояли в безмолвии, очарованные блеском огней и воем метели, которая ни с того, ни с сего разыгралась на дворе, несмотря на канун Благовещения. Служил старик священник из Веденяпина; пели псаломщик и Матвей Терехов.

Matvei’s face shone with joy; he sang, stretching out his neck as he did so, as though he wanted to fly. He sang tenor, and read the canon in tenor too, sweetly, persuasively. When they sang the "Voice of the Archangel," he waved his hand like a choirmaster, and, trying to fit himself to the sexton’s dull old bass, wove into it, in his tenor, something extraordinarily elaborate, and it was plain from his face that he took great pleasure in it.

Лицо Матвея сияло радостью, он пел и при этом вытягивал шею, как будто хотел взлететь. Пел он тенором и канон читал тоже тенором, сладостно, убедительно. Когда пели "Архангельский глас", он помахивал рукой, как регент, и, стараясь подладиться под глухой стариковский бас дьячка, выводил своим тенором что-то необыкновенно сложное, и по лицу его было видно, что испытывал он большое удовольствие.

But now the vigil ended, everyone quietly dispersed, and it grew dark and empty again, and there fell that particular silence found only at stations standing alone in a field or a forest, when the wind howls and nothing else can be heard, and one feels all around it the whole emptiness, the whole yearning of slowly flowing life.

Но вот всенощная окончилась, все тихо разошлись, и стало опять темно и пусто, и наступила та самая тишина, какая бывает только на станциях, одиноко стоящих в поле или в лесу, когда ветер подвывает и ничего не слышно больше и когда чувствуется вся эта пустота кругом, вся тоска медленно текущей жизни.

Matvei lived not far from the station, at the inn kept by his cousin. But he did not want to go home. He sat at the counter with the buffet-keeper and told him, in a low voice:

Матвей жил недалеко от станции, в трактире своего двоюродного брата. Но ему не хотелось домой. Он сидел у буфетчика за прилавком и рассказывал вполголоса:

– At the tile factory we had our own choir. And I must tell you, though we were simple workmen, we sang properly, magnificently. We were often invited into town, and when the vicar bishop Ioann deigned to serve at the Trinity church there, the bishop’s choristers sang on the right kliros, and we on the left. Only in town they complained that we sang too long: the factory men, they said, drag it out. And it’s true, we used to begin the "Andrew’s Standing" and the "Praises" at seven and finish after eleven, so that by the time you got home to the factory it would be past midnight already. It was good! – Matvei sighed. – Very good indeed, Sergei Nikanorych! But here, in my father’s house, there’s no joy at all. The nearest church is five versts off, and with my weak health I can’t even get there, and there’s no choir. And in our family there’s no peace at all, noise and cursing all day long, filth, we all eat out of the one bowl like peasants, and the cabbage soup has cockroaches in it... God doesn’t give me health, or I’d have left long ago, Sergei Nikanorych.

– У нас на изразцовом заводе был свой хор. И должен я вам заметить, хотя мы и простые мастера были, но пели мы по-настоящему, великолепно. Нас часто приглашали в город, и когда там викарный владыка Иоанн изволил служить в Троицкой церкви, то архиерейские певчие пели на правом клиросе, а мы на левом. Только в городе жаловались, что мы долго поем: заводские, говорили, тянут. Оно правда, мы "Андреево стояние" и "Похвалу" начинали в седьмом, а кончали после одиннадцати, так что, бывало, придешь домой на завод, а уже первый час. Хорошо было! – вздохнул Матвей. – Очень даже хорошо, Сергей Никанорыч! А здесь, в родительском доме, никакой радости. Самая ближняя церковь в пяти верстах, при моем слабом здоровье и не дойдешь туда, певчих нет. А в семействе нашем никакого спокойствия, день-деньской шум, брань, нечистота, все из одной чашки едим, как мужики, а щи с тараканами... Не дает бог здоровья, а то бы я давно ушел, Сергей Никанорыч.

Matvei Terekhov was not yet old, about forty-five, but he had a sickly look, a wrinkled face; and his thin, wispy little beard had already gone quite gray, which made him seem years older. He spoke in a weak voice, cautiously, and when he coughed he clutched at his chest, and at such moments his glance grew restless and anxious, like that of very apprehensive people. He never said definitely what ailed him, but he loved to tell at length how once at the factory he had lifted a heavy crate and strained himself, and how this had brought on a rupture, which had forced him to give up his post at the tile factory and return to his native parts. What exactly a rupture was, he could not explain.

Матвей Терехов был еще не стар, лет 45, но выражение у него было болезненное, лицо в морщинах; и жидкая, прозрачная бородка совсем уже поседела, и это старило его на много лет. Говорил он слабым голосом, осторожно и, кашляя, брался за грудь, и в это время взгляд его становился беспокойным и тревожным, как у очень мнительных людей. Он никогда не говорил определенно, что у него болит, но любил длинно рассказывать, как однажды на заводе он поднял тяжелый ящик и надорвался и как от этого образовалась грызь, заставившая его бросить службу на изразцовом заводе и вернуться на родину. А что значит грызь, объяснить он не мог.

– I confess, I don’t love my brother, – he went on, pouring himself tea. – He’s my elder, it’s a sin to judge him, and I fear God, but I can’t help it. He’s a proud man, harsh, foul-mouthed, a tormentor to his own kin and his workers, and he never goes to confession. Last Sunday I asked him gently: "Brother, let’s go to Pakhomovo for the liturgy!" And he: "I won’t go, – there, he says, the priest plays cards." And he didn’t go here today either, because, he says, the Vedenyapino priest smokes and drinks vodka. He has no love for the clergy! He holds his own service at home, the obednitsa and the hours and vespers, and our sister stands in for the sexton. He: let us pray to the Lord! And she in her thin little voice, like a turkey-hen: Lord, have mercy!.. It’s a sin, nothing less. Every day I tell him: "Come to your senses, brother! Repent, brother!" – but he pays no heed.

– Признаться, не люблю я брата, – продолжал он, наливая себе чаю. – Он мне старший, грех осуждать, и боюсь господа бога, но не могу утерпеть. Человек он надменный, суровый, ругательный, для своих родственников и работников мучитель, и на духу не бывает. В прошлое воскресенье я прошу его ласково: "Братец, поедемте в Пахомово к обедне!" А он: "Не поеду, – там, говорит, поп картежник". И сюда не пошел сегодня, потому, говорит, веденяпинский священник курит и водку пьет. Не любит духовенства! Сам себе и обедницу служит, и часы, и вечерню, а сестрица ему вместо дьячка. Он: господу помолимся! А она тонким голосочком, как индюшка: господи помилуй!.. Грех, да и только. Каждый день ему говорю: "Образумьтесь, братец! Покайтесь, братец!" – а он без внимания.

Sergei Nikanorych, the buffet-keeper, poured out five glasses of tea and carried them on a tray into the ladies’ room. Scarcely had he gone in when a shout was heard:

Сергей Никанорыч, буфетчик, налил пять стаканов чаю и понес их на подносе в дамскую. Едва он вошел туда, как послышался крик:

– How do you serve, pig-face? You don’t know how to serve!

– Как ты подаешь, поросячья морда? Ты не умеешь подавать!

It was the stationmaster’s voice. There came a timid mumbling, then again a shout, angry and sharp:

Это был голос начальника станции. Послышалось робкое бормотанье, потом опять крик, сердитый и резкий:

– Get out!

– Пошел вон!

The buffet-keeper came back thoroughly abashed.

Буфетчик вернулся сильно сконфуженный.

– There was a time when I served counts and princes, – he said quietly, – and now, you see, I don’t even know how to serve tea... Scolded me in front of the priest and the ladies!

– Было время, когда угождал и графам, и князьям, – проговорил он тихо, – а теперь, видите, не умею чай подать... Обругал при священнике и дамах!

The buffet-keeper Sergei Nikanorych had once had a good deal of money and had kept the buffet at a first-class station, in the provincial capital, where two railway lines crossed. In those days he wore a tailcoat and a gold watch. But his affairs went badly, he spent all his money on lavish table settings, his servants robbed him, and, getting gradually into debt, he moved to another station, a less busy one; here his wife left him and carried off all the silver, and he moved on to a third station, worse still, where hot dishes were no longer served at all. Then to a fourth. Changing places often and sinking lower and lower, he ended up at last at Progonnaya, and here he sold only tea, cheap vodka, and for a relish set out hard-boiled eggs and a tough sausage that smelled of tar and which he himself, mockingly, called "the musicians’." He had a bald patch over the whole crown of his head, prominent pale blue eyes, and thick, fluffy side-whiskers, which he often combed out with a little comb, looking at himself in a small mirror. Memories of the past tormented him constantly; he could never get used to the musicians’ sausage, to the stationmaster’s rudeness, or to the peasants who haggled, whereas in his opinion to haggle at a buffet counter was as improper as at a pharmacy. He was ashamed of his poverty and his humiliation, and that shame was now the chief content of his life.

Буфетчик Сергей Никанорыч когда-то имел большие деньги и держал буфет на первоклассной станции, в губернском городе, где перекрещивались две дороги. Тогда он носил фрак и золотые часы. Но дела у него шли плохо, он потратил все свои деньги на роскошную сервировку, обкрадывала его прислуга, и, запутавшись мало-помалу, он перешел на другую станцию, менее бойкую; здесь от него ушла жена и увезла с собой всё серебро, и он перешел на третью станцию, похуже, где уже не полагалось горячих кушаний. Потом на четвертую. Часто меняя места и спускаясь все ниже и ниже, он, наконец, попал на Прогонную и здесь торговал только чаем, дешевою водкой и на закуску ставил крутые яйца и твердую колбасу, от которой пахло смолой и которую сам же он в насмешку называл музыкантской. У него была лысина во всё темя, голубые глаза навыкате и густые, пушистые бакены, которые он часто расчесывал гребенкой, глядясь в маленькое зеркальце. Воспоминания о прошлом томили его постоянно, он никак не мог привыкнуть к музыкантской колбасе, к грубости начальника станции и к мужикам, которые торговались, а, по его мнению, торговаться в буфете было так же неприлично, как в аптеке. Ему было стыдно своей бедности и своего унижения, и этот стыд был теперь главным содержанием его жизни.

– And spring is late this year, – said Matvei, listening. – It’s just as well, I don’t love spring. In spring it’s terribly muddy, Sergei Nikanorych. In books they write: spring, the birds sing, the sun sets, but what’s pleasant in that? A bird’s a bird and nothing more. I love good company, to listen to people, to talk a bit about religion, or to sing something pleasant together in a choir, but as for their nightingales and flowers – God be with them!

– А весна в этом году поздняя, – сказал Матвей, прислушиваясь. – Оно и лучше, я не люблю весны. Весной грязно очень, Сергей Никанорыч. В книжках пишут: весна, птицы поют, солнце заходит, а что тут приятного? Птица и есть птица и больше ничего. Я люблю хорошее общество, чтоб людей послушать, об леригии поговорить или хором спеть что-нибудь приятное, а эти там соловьи да цветочки – бог с ними!

He began again about the tile factory, about the choir, but the offended Sergei Nikanorych could not calm down at all and kept shrugging his shoulders and muttering something. Matvei said good night and went home.

Он опять начал об изразцовом заводе, о хоре, но оскорбленный Сергеи Никанорыч никак не мог успокоиться и всё пожимал плечами и бормотал что-то. Матвей простился и пошел домой.

There was no frost, and the roofs were already thawing, but big snow was falling; it whirled quickly through the air, and its white clouds chased one another along the roadbed of the line. And the oak forest, on both sides of the line, faintly lit by the moon, which was hiding somewhere high up behind the clouds, gave out a harsh, drawn-out roar. When a strong storm sways the trees, how terrible they are! Matvei walked along the highway beside the line, hiding his face and hands, and the wind pushed him in the back. Suddenly a small horse appeared, plastered with snow, the sledge scraping over the bare stones of the highway, and a peasant with his head wrapped up, all white too, was lashing with his whip. Matvei looked round, but already there was neither sledge nor peasant, as though he had only imagined the whole thing, and he quickened his steps, suddenly frightened, not knowing himself of what.

Мороза не было, и уже таяло на крышах, но шел крупный снег; он быстро кружился в воздухе, и белые облака его гонялись друг за другом по полотну дороги. А дубовый лес, по обе стороны линии, едва освещенный луной, которая пряталась где-то высоко за облаками, издавал суровый, протяжный шум. Когда сильная буря качает деревья, то как они страшны! Матвей шел по шоссе вдоль линии, пряча лицо и руки, и ветер толкал его в спину. Вдруг показалась небольшая лошаденка, облепленная снегом, сани скребли по голым камням шоссе, и мужик с окутанною головой, тоже весь белый, хлестал кнутом. Матвей оглянулся, но уже не было ни саней, ни мужика, как будто всё это ему только примерещилось, и он ускорил шаги, вдруг испугавшись, сам не зная чего.

Here was the crossing and the dark little house where the watchman lived. The barrier was up, and whole mounds of snow had drifted around it, and, like witches at a sabbath, clouds of snow were whirling. Here the old, once great road, still called the highroad, crossed the line. To the right, not far from the crossing, close by the road, stood Terekhov’s inn, once a posting-house. Here at night a light was always glimmering.

Вот переезд и темный домик, где живет сторож. Шлагбаум поднят, и около намело целые горы, и, как ведьмы на шабаше, кружатся облака снега. Тут линию пересекает старая, когда-то большая дорога, которую до сих пор еще зовут трактом. Направо, недалеко от переезда, у самой дороги, стоит трактир Терехова, бывший постоялый двор. Тут по ночам всегда брезжит огонек.

When Matvei got home, every room, even the entry, smelled strongly of incense. His brother Yakov Ivanych was still holding the vigil service. In the prayer-room, where this was going on, an icon-case with old ancestral icons in gilded settings stood in the front corner, and both walls, right and left, were lined with icons, old and new in style, some in cases, some simply set out. On a table covered to the floor with a cloth stood the icon of the Annunciation, and beside it a cypress-wood cross and a censer; wax candles were burning. By the table stood a lectern. Passing by the prayer-room, Matvei stopped and looked in at the door. Yakov Ivanych was reading at the lectern; with him his sister Aglaya was praying, a tall, gaunt old woman in a blue dress and a white kerchief. Also there was Yakov Ivanych’s daughter, Dashutka; a girl of about eighteen, plain, all over freckles, barefoot as usual and in the same dress she had worn to water the cattle toward evening.

Когда Матвей пришел домой, во всех комнатах и даже в сенях сильно пахло ладаном. Брат его Яков Иваныч еще продолжал служить всенощную. В молельной, где это происходило, в переднем углу стоял киот со старинными дедовскими образами в позолоченных ризах, и обе стены направо и налево были уставлены образами старого и нового письма, в киотах и просто так. На столе, покрытом до земли скатертью, стоял образ Благовещения и тут же кипарисовый крест и кадильница; горели восковые свечи. Возле стола был аналой. Проходя мимо молельной, Матвей остановился и заглянул в дверь. Яков Иваныч в это время читал у аналоя; с ним молилась сестра его Аглая, высокая, худощавая старуха в синем платье и белом платочке. Была тут и дочь Якова Иваныча, Дашутка; девушка лет 18, некрасивая, вся в веснушках, по обыкновению босая и в том же платье, в каком под вечер поила скотину.

– Glory to Thee who hast shown us the light! – Yakov Ivanych proclaimed in a chant, and bowed low.

– Слава тебе, показавшему нам свет! – провозгласил Яков Иваныч нараспев и низко поклонился.

Aglaya propped her chin on her hand and began to sing in a thin, shrill, drawn-out voice. And up above, over the ceiling, some indistinct voices were also to be heard, as though they threatened or foretold something bad. On the second floor, after a fire that had happened long ago, no one lived; the windows were boarded up, and empty bottles lay scattered on the floor among the beams. Now the wind knocked and hummed up there, and it seemed as though someone were running about, stumbling over the beams.

Аглая подперла рукой подбородок и запела тонким, визгливым, тягучим голосом. А вверху над потолком тоже раздавались какие-то неясные голоса, которые будто угрожали или предвещали дурное. Во втором этаже после пожара, бывшего когда-то очень давно, никто не жил, окна были забиты тесом и на полу между балок валялись пустые бутылки. Теперь там стучал и гудел ветер и казалось, что кто-то бегал, спотыкаясь о балки.

Half the lower floor was given over to the inn; the other half was occupied by Terekhov’s family, so that when drunken travelers made a noise in the tavern, every word of it could be heard in the rooms. Matvei lived next to the kitchen, in a room with a large stove, where in former days, when this had been a posting-house, bread used to be baked every day. In this same room, behind the stove, Dashutka had her place too, having no room of her own. Here at night a cricket always chirped and mice bustled about.

Половина нижнего этажа была занята под трактир, в другой помещалась семья Терехова, так что когда в трактире шумели пьяные проезжие, то было слышно в комнатах всё до одного слова. Матвей жил рядом с кухней, в комнате с большою печью, где прежде, когда тут был постоялый двор, каждый день пекли хлеб. В этой же комнате, за печкой помещалась и Дашутка, у которой не было своей комнаты. Всегда тут по ночам кричал сверчок и суетились мыши.

Matvei lit a candle and began reading a book he had borrowed from the station gendarme. While he sat over it, the prayers ended and everyone lay down to sleep. Dashutka too lay down. She began snoring at once, but soon woke and said, yawning:

Матвей зажег свечу и стал читать книгу, взятую им у станционного жандарма. Пока он сидел над ней, моление кончилось и все легли спать. Дашутка тоже легла. Она захрапела тотчас же, но скоро проснулась и сказала, зевая:

– You shouldn’t burn your candle for nothing, Uncle Matvei.

– Ты, дядя Матвей, зря бы свечку не жег.

– It’s my own candle, – answered Matvei. – I bought it with my own money.

– Это моя свечка, – ответил Матвей. – Я ее за свои деньги купил.

Dashutka turned over a little and fell asleep again. Matvei sat on for a long time still – he did not feel like sleeping – and, having finished the last page, took a pencil out of his chest and wrote on the book: "This book I, Matvei Terekhov, have read, and I find it, of all the books I have read, the very best, for which I offer my gratitude to Kuzma Nikolaev Zhukov, under-officer of the railway gendarme administration, as the owner of this priceless booke." Making such inscriptions in other people’s books he considered a matter of politeness.

Дашутка поворочалась немного и опять заснула. Матвей сидел еще долго – ему не хотелось спать – и, кончив последнюю страницу, достал из сундука карандаш и написал на книге: "Сию книгу читал я, Матвей Терехов, и нахожу ее из всех читанных мною книг самою лутшею, в чем и приношу мою признательность унтер-офицеру жандармского управления железных дорог Кузьме Николаеву Жукову, как владельцу оной бесценной книгы". Делать подобные надписи на чужих книгах он считал долгом вежливости.

On the very day of the Annunciation, after the mail train had been seen off, Matvei sat in the buffet, drank tea with lemon, and talked.

В самый день Благовещения, после того, как проводили почтовый поезд, Матвей сидел в буфете, пил чай с лимоном и говорил.

He was listened to by the buffet-keeper and the gendarme Zhukov.

Слушали ею буфетчик и жандарм Жуков.

– I, I must tell you, – Matvei related, – was devoted to religion even as quite a small child. I was only twelve years old, and already I read the Apostle in church, and my parents took great comfort in it, and every summer my late mother and I would go on pilgrimage. Other boys, you know, would be singing songs or catching crayfish, while I at such times would be with my mother. My elders praised me for it, and I myself found it pleasant, that I was of such good behavior. And when my mother gave me her blessing to go to the factory, I sang tenor there in our choir in my spare time, and there was no greater pleasure. Naturally, I drank no vodka, smoked no tobacco, kept myself bodily clean, but such a manner of life, as is well known, does not please the enemy of the human race, and he wished, the wretch, to destroy me, and began to darken my reason, just as with brother now. The very first thing, I made a vow not to eat rich food on Mondays and to eat no meat at all, and in general as time went on a certain fancy came over me. In the first week of Great Lent, up to Saturday, the holy fathers have prescribed dry eating, but for those who labor and are weak it is no sin even to take a little tea, whereas I did not let a crumb pass my lips till Sunday itself, and then through the whole fast I allowed myself no oil at all, and on Wednesdays and Fridays I ate nothing whatever. The same in the minor fasts. In Peter’s Fast, say, our factory men would be slurping cabbage soup with pike-perch, while I off in a corner would suck on a dry crust. People’s strength differs, of course, but I’ll say this of myself: on fast days it was no hardship for me, indeed the more zeal, the easier it went. You want to eat only in the first days of the fast, and then you get used to it, it grows easier and easier, and by the end of the week, look, you feel nothing at all, and there’s a kind of numbness in your legs, as though you weren’t standing on the earth but on a cloud. And besides that, I laid upon myself all manner of penances: I got up in the nights and made prostrations, I carried heavy stones from one place to another, I went out barefoot in the snow, well, and chains too. Only, as time went on, I was confessing once to a priest and suddenly such a fancy came to me: why, I think, this priest is married, he eats rich food and smokes tobacco; how then can he confess me, and what power has he to absolve my sins, if he is a greater sinner than I? I’m wary even of Lenten oil, while he, I daresay, has been eating sturgeon. I went to another priest, and this one, as if to spite me, was fat and fleshy, in a silk cassock, rustling like a lady, and he too smelled of tobacco. I went to fast at a monastery, and there too my heart found no peace, it seemed to me all the time that the monks were not living according to the rule. And after that I could no longer find a service to suit me anywhere: in one place they served too fast, in another, look, they sang the wrong final hymn, in a third the sexton had a nasal twang... It would happen, God forgive me, sinner that I am, that I would stand there in church and my heart would shake with anger. What kind of prayer is that? And it would seem to me that the people in church did not cross themselves properly, did not listen properly; whoever I looked at, all of them drunkards, meat-eaters, smokers, fornicators, cardplayers, I alone living by the commandments. The cunning demon did not slumber, and little by little I stopped singing in the choir and gave up going to church at all; so I came to think of myself as a righteous man, and that the church, through its own imperfection, was not fit for me, that is, like the fallen angel, I grew proud past all belief. After that I began to busy myself with setting up a church of my own. I rented a little room from a deaf tradeswoman far out beyond the town, near the cemetery, and fitted up a prayer-room, just as brother has now, only mine also had candlesticks and a real censer. In this prayer-room of mine I kept to the rule of the Holy Mountain of Athos, that is, every day without fail matins would begin with me at midnight, and on the eve of especially venerated twelve great feasts the vigil would go on with me for ten hours, sometimes twelve. The monks, after all, by the rule, are allowed to sit during the kathismas and the readings, but I wished to be more zealous than the monks and stood the whole time, on my feet. I read and sang drawn out, with tears and sighing, lifting up my hands, and straight from prayer, without having slept, to work, and I worked, too, always with a prayer on my lips. Well, it went about the town: Matvei is a saint, Matvei heals the sick and the mad. I healed no one, of course, but it’s well known, as soon as some schism or false teaching starts up, there’s no keeping the womenfolk away. Just like flies to honey. All sorts of old women and old maids took to coming to me, bowing at my feet, kissing my hands, crying out that I was a saint and so on, and one of them even saw a radiance over my head. It grew crowded in the prayer-room, I took a bigger room, and then a regular babel started up among us, the demon had got hold of me entirely and blotted out the light from my eyes with his foul hooves. We all went, as it were, mad. I would read, and the old women and old maids would sing, and so, having gone long without eating or drinking, having stood on their feet for a day or more, suddenly a trembling would come over them, as though a fever were beating them, then, well, one would cry out, then another – and it was that frightening! I too would shake all over, like a Jew on a frying-pan, not knowing myself for what reason, and our legs would begin to jump. It’s a wonder, truly: you don’t want to, but you jump, and wave your arms about; and then, well, shrieking, squealing, we’d all dance and run one after another, run till we dropped. And in this way, in wild frenzy, I fell into fornication.

– Я, надо нам заметить, – рассказывал Матвей, – еще в малолетстве был привержен к леригии. Мне только двенадцать годочков было, а я уже в церкви апостола читал, и родители мои весьма утешались, и каждое лето мы с покойной маменькой ходили на богомолье. Бывало, другие ребяты песни поют или раков ловят, а я в это время с маменькой. Старшие меня одобряли, да и мне самому было это приятно, что я такого хорошего поведения. И как маменька благословили меня на завод, то я между делом пел там тенором в нашем хоре, и не было лучшего удовольствия. Само собой, водки я не пил, табаку не курил, соблюдал чистоту телесную, а такое направление жизни, известно, не нравится врагу рода человеческого, и захотел он, окаянный, погубить меня и стал омрачать мой разум, всё равно, как теперь у братца. Самое первое, дал я обет не кушать по понедельникам скоромного и не кушать мяса во все дни, и вообще с течением времени нашла на меня фантазия. В первую неделю Великого поста до субботы святые отцы положили сухоядение, но трудящим и слабым не грех даже чайку попить, у меня же до самого воскресенья ни крошки во рту не было, и потом во весь пост я не разрешал себе масла ни отнюдь, а в среды и пятницы так и вовсе ничего не кушал. То же и в малые посты. Бывало, в Петровки наши заводские хлебают щи из судака, а я в стороночке от них сухарик сосу. У людей сила разная, конечно, но я об себе скажу: в постные дни мне не трудно было и так даже, что чем больше усердия, тем легче. Хочется кушать только в первые дни поста, а потом привыкаешь, становится всё легче и, гляди, в конце недели совсем ничего и в ногах этакое онемение, будто ты не на земле, а на облаке. И, кроме того, налагал я на себя всякие послушания: вставал по ночам и поклоны бил, камни тяжелые таскал с места на место, на снег выходил босиком, ну, и вериги тоже. Только вот по прошествии времени исповедаюсь я однажды у священника и вдруг такое мечтание; ведь священник этот, думаю, женатый, скоромник и табачник; как же он может меня исповедать и какую он имеет власть отпускать мне грехи, ежели он грешнее, чем я? Я даже постного масла остерегаюсь, а он, небось, осетрину ел. Пошел я к другому священнику, а этот, как на грех, толстомясый, в шелковой рясе, шуршит будто дама, и от него тоже табаком пахнет. Пошел я говеть в монастырь, и там мое сердце не спокойно, все кажется, будто монахи не по уставу живут. И после этого никак я не могу найти службу по себе: в одном месте служат очень скоро, в другом, гляди, задостойник не тот пропели, в третьем дьячок гугнивый... Бывало, господи прости меня грешного, стою это в церкви, а от гнева сердце трясется. Какая уж тут молитва? И представляется мне, будто народ в церкви не так крестится, не так слушает; на кого ни погляжу, все пьяницы, скоромники, табачники, блудники, картежники, один только я живу по заповедям. Лукавый бес не дремал, дальше-больше, перестал я петь в хоре и уж вовсе не хожу в церковь; так уж я об себе понимаю, будто я человек праведный, а церковь по своему несовершенству для меня не подходит, то есть, подобно падшему ангелу, возмечтал я в гордыне своей до невероятия. После этого стал я хлопотать, как бы свою церковь устроить. Нанял я у глухой мещанки комнатушечку далеко за городом, около кладбища, и устроил молельную, вот как у братца, но только у меня еще ставники были и настоящее кадило. В этой своей молельной я держался устава святой Афонской горы, то есть каждый день обязательно утреня у меня начиналась в полночь, а под особо чтимые двунадесятые праздники всенощная у меня служилась часов десять, а когда и двенадцать. Монахи все-таки, по уставу, во время кафизм и паремий сидят, а я желал быть угоднее монахов и всё, бывало, на ногах. Читал я и пел протяжно, со слезами и со воздыханием, воздевая руки, и прямо с молитвы, не спавши, на работу, да и работаю всё с молитвой. Ну, пошло по городу: Матвей святой, Матвей больных и безумных исцеляет. Никого я, конечно, не исцелял, но известно, как только заведется какой раскол и лжеучение, то от женского пола отбоя нет. Всё равно, как мухи на мед. Повадились ко мне разные бабки и старые девки, в ноги мне кланяются, руки целуют и кричат, что я святой и прочее, а одна даже на моей голове сияние видела. Стало тесно в молельной, взял я комнату побольше, и пошло у нас настоящее столпотворение, бес забрал меня окончательно и заслонил свет от очей моих своими погаными копытами. Мы все вроде как бы взбесились. Я читал, а бабки и старые девки пели, и этак, долго не евши и не пивши, простоявши на ногах сутки или дольше, вдруг начинается с ними трясение, будто их лихорадка бьет, потом, этого, то одна крикнет, то другая – и этак страшно! Я тоже трясусь весь, как жид на сковородке, сам не знаю, по какой такой причине, и начинают наши ноги прыгать. Чудно, право: не хочешь, а прыгаешь и руками болтаешь; и потом, этого, крик, визг, все пляшем и друг за дружкой бегаем, бегаем до упаду. И таким образом, в диком беспамятстве впал я в блуд.

The gendarme laughed, but, noticing that no one else was laughing, grew serious and said:

Жандарм засмеялся, но, заметив, что никто больше не смеется, стал серьезен и сказал:

– That’s Molokanism. I’ve read that on the Caucasus they’re all like that.

– Это молоканство. Я читал, на Кавказе все так.

– But the thunder did not strike me down, – Matvei went on, crossing himself before the icon and moving his lips. – My late mother must have been praying for me in the next world. When by now everyone in town honored me as a saint, and even ladies and fine gentlemen had taken to coming to me quietly for comfort, I happened once to go to our employer Osip Varlamych to ask forgiveness – it was Forgiveness Sunday then – and he, so, bolted the door on its little hook, and we were left alone, face to face. And he set about reproving me. And I must tell you, Osip Varlamych, though without schooling, is a man of far-reaching intelligence, and everyone honored and feared him, because he was of strict, God-fearing life and a hard worker. He’d been mayor and warden for maybe twenty years and did a great deal of good; he had the whole of Novo-Moskovskaya Street paved with gravel, had the cathedral painted, and had the columns done up to look like malachite. Well, he bolted the door and – "I’ve been getting at you a long while, he says, you such-and-such... You think, he says, that you’re a saint? No, you’re not a saint, you’re an apostate, a heretic, and a villain!.." And on he went, and on... I can’t tell you how he spoke, so smoothly and cleverly, as though from a book, and so movingly. He talked for two hours. His words pierced me through, my eyes were opened. I listened and listened and – how I burst out sobbing! "Be, he says, an ordinary man, eat, drink, dress, and pray like everyone else, and whatever is beyond the ordinary is from the devil. Your chains, he says, are from the devil, your fasts are from the devil, your prayer-room is from the devil; it’s all, he says, pride." The next day, on Clean Monday, God brought it about that I fell ill. I had strained myself, they took me to the hospital; I suffered beyond measure and wept bitterly and trembled. I thought that from the hospital my road led straight to hell, and I very nearly died. I lay on my sickbed a good half a year in torment, and when I was discharged, the first thing I did was to fast and take communion properly, and became a man again. Osip Varlamych, letting me go home, admonished me: "Remember, Matvei, that whatever is beyond the ordinary is from the devil." And now I eat and drink like everyone else, and pray like everyone else... If it happens now that Father smells of tobacco or of a little wine, I don’t presume to judge him, because after all Father too is an ordinary man. But the moment I hear that in some town or village a so-called saint has turned up, who goes weeks without eating and sets up rules of his own, then I understand at once whose doing that is. So there, my good sirs, is the story there was in my life. Now I too, like Osip Varlamych, am forever admonishing brother and sister and reproaching them, but it comes to nothing but a voice crying in the wilderness. God has not given me the gift.

– Но не убило меня громом, – продолжал Матвей, перекрестясь на образ и пошевелив губами. – Должно, молилась за меня на том свете покойница маменька. Когда уже меня все в городе святым почитали и даже дамы и хорошие господа стали приезжать ко мне потихоньку за утешением, как-то пошел я к нашему хозяину Осипу Варламычу прощаться – тогда прощеный день был, – а он этак запер на крючочек дверь и остались мы вдвоем, с глазу на глаз. И стал он меня отчитывать. А должен я вам заметить, Осип Варламыч без образования, но дальнего ума человек, и все его почитали и боялись, потому был строгой, богоугодной жизни и тружденник. Городским головой был и старостой лет, может, двадцать и много добра сделал; Ново-Московскую улицу всю покрыл гравилием, выкрасил собор и колонны расписал под малафтит. Ну, запер дверь и – "давно, говорит, я до тебя добираюсь, такой-сякой... Ты, говорит, думаешь, что ты святой? Нет, ты не святой, а богоотступник, еретик и злодей!.." И пошел, и пошел... Не могу я вам выразить, как это он говорил, складненько да умненько, словно по-писаному, и так трогательно. Говорил часа два. Пронял он меня своими словами, открылись мои глаза. Слушал я, слушал и – как зарыдаю! "Будь, говорит, обыкновенным человеком, ешь, пей, одевайся и молись, как все, а что сверх обыкновения, то от беса. Вериги, говорит, твои от беса, посты твои от беса, молельная твоя от беса; всё, говорит, это гордость". На другой день, в чистый понедельник, привел меня бог заболеть. Я надорвался, отвезли меня в больницу; мучился я до чрезвычайности и горько плакал и трепетал. Думал, что из больницы мне прямая дорога – в ад, и чуть не помер. Промучился я на одре болезни с полгода, а как выписался, то первым делом отговелся по-настоящему и стал опять человеком. Отпускал меня Осип Варламыч домой и наставлял: "Помни же, Матвей, что сверх обыкновения, то от беса". И я теперь ем и пью, как все, и молюсь, как все... Ежели теперь, случается, от батюшки пахнет табаком или винцом, то я не дерзаю осуждать, потому ведь и батюшка обыкновенный человек. Но как только говорят, что вот в городе или в деревне завелся, мол, святой, по неделям не ест и свои уставы заводит, то уж я понимаю, чьи тут дела. Так вот, судари мои, какая была история в моей жизни. Теперь и я, как Осип Варламыч, все наставляю братца и сестрицу и укоряю их, но выходит глас вопиющего в пустыне. Не дал мне бог дара.

Matvei’s story, apparently, made no impression at all. Sergei Nikanorych said nothing and began clearing the relishes from the counter, while the gendarme fell to talking about how rich Matvei’s brother, Yakov Ivanych, was.

Рассказ Матвея, по-видимому, не произвел никакого впечатления. Сергей Никанорыч ничего не сказал и стал убирать с прилавка закуску, а жандарм заговорил о том, как богат брат Матвея, Яков Иваныч.

– He has thirty thousand at the very least, – he said.

– У него тысяч тридцать, по крайней мере, – сказал он.

The gendarme Zhukov, red-haired, full-faced (his cheeks trembled when he walked), robust, well-fed, usually, when there were no superiors about, sat sprawled with one leg crossed over the other; as he talked he would rock back and forth and whistle carelessly, and at such times his face wore a self-satisfied, well-fed expression, as though he had just dined. He always had money about him, and he always spoke of it with the air of a great connoisseur. He did a trade in brokerage, and when anyone needed to sell an estate, a horse, or a used carriage, they applied to him.

Жандарм Жуков, рыжий, полнолицый (когда он ходил, у него дрожали щеки), здоровый, сытый, обыкновенно, когда не было старших, сидел развалясь и положив ногу на ногу; разговаривая, он покачивался и небрежно посвистывал, и в это время на лице его было самодовольное, сытое выражение, как будто он только что пообедал. Деньги у него водились, и он всегда говорил о них с видом большого знатока. Он занимался комиссионерством, и когда нужно было кому-нибудь продать имение, лошадь или подержанный экипаж, то обращались к нему.

– Yes, thirty thousand it’ll be, likely enough, – agreed Sergei Nikanorych. – Your grandfather had an enormous fortune, – he said, turning to Matvei. – Enormous! It all went afterward to your father and your uncle. Your father died young, and after him your uncle took the whole of it, and then, that is, Yakov Ivanych. While you and your mother were off on pilgrimage and you were singing tenor at the factory, things weren’t standing still here without you.

– Да, тридцать тысяч будет, пожалуй, – согласился Сергей Никанорыч. – У вашего дедушки было огромадное состояние, – сказал он, обращаясь к Матвею. – Огромадное! Всё потом осталось вашему отцу и вашему дяде. Ваш отец помер в молодых летах, и после него всё забрал дядя, а потом, значит, Яков Иваныч. Пока вы с маменькой на богомолье ходили и на заводе тенором пели, тут без вас не зевали.

– Your share of it comes to about fifteen thousand, – said the gendarme, rocking. – The inn’s held in common between you, so the capital’s held in common too. Yes. In your place I’d have gone to law long ago. I’d have gone to law, of course, but meanwhile, man to man, I’d have smashed his whole face bloody...

– На вашу долю приходится тысяч пятнадцать, – сказал жандарм, покачиваясь. – Трактир у нас общий, значит, и капитал общий. Да. На вашем месте я давно бы подал в суд. Я бы в суд подал само собой, а пока дело, один на один всю бы рожу ему до крови...

Yakov Ivanych was not liked, because when someone believes differently from everyone else, it disturbs unpleasantly even people who are indifferent to matters of faith. The gendarme, too, disliked him for the further reason that he also sold horses and used carriages.

Якова Иваныча не любили, потому что когда кто-нибудь верует не так, как все, то это неприятно волнует даже людей равнодушных к вере. Жандарм же не любил его еще и за то, что он тоже продавал лошадей и подержанные экипажи.

– You’ve no wish to go to law with your brother because we have money enough of our own, – said the buffet-keeper to Matvei, looking at him with envy. – It’s well for the man who has means, but I, it seems, shall die just as I am now...

– Вам не охота судиться с братом, потому что у нас своих денег много, – сказал буфетчик Матвею, глядя на него с завистью. – Хорошо тому, у кого есть средства, а вот я, должно быть, так и умру в этом положении...

Matvei began assuring him that he had no money at all, but Sergei Nikanorych was no longer listening; memories of the past, of the insults he endured every day, came flooding over him; his bald head grew sweaty, he flushed, and blinked his eyes.

Матвей стал уверять, что у него вовсе нет денег, но Сергей Никанорыч уже не слушал; воспоминания о прошлом, об оскорблениях, которые он терпел каждый день, нахлынули на него; лысая голова его вспотела, он покраснел и замигал глазами.

– A cursed life! – he said with vexation, and struck the sausage against the floor.

– Жизнь проклятая! – сказал он с досадой и ударил колбасой о пол.

III

It was said that the posting-house had been built back in the time of Alexander I by some widow who had settled here with her son; she was called Avdotya Terekhova. To those who, in the old days, drove past on the post road, especially on moonlit nights, the dark yard with its shed and the gates that stood forever shut aroused a feeling of boredom and unaccountable dread, as though sorcerers or brigands lived in that yard; and every time, once he had already driven past, the driver would look back and whip up his horses. People stopped here unwillingly, since the hosts were always unwelcoming and charged travelers very dear. In the yard it was muddy even in summer; here, in the mud, lay huge, fat pigs, and horses wandered untethered, in which the Terekhovs dealt as horse-traders, and it often happened that the horses, growing restless, would run out of the yard and, as if maddened, race about the road, frightening pilgrim women. In those days there was a great deal of traffic here; long trains of carts with goods used to pass, and various things happened here, such as, for instance, about thirty years back, when the carters, growing angry, started a fight and killed a passing merchant, and half a verst from the yard a bent cross still stands to this day; post-troikas with bells used to drive by, and heavy gentlefolk’s carriages, and, amid roaring and clouds of dust, droves of horned cattle used to pass.

Рассказывали, что постоялый двор был построен еще при Александре I какою-то вдовой, которая поселилась здесь со своим сыном; называлась она Авдотьей Тереховой. У тех, кто, бывало, проезжал мимо на почтовых, особенно в лунные ночи, темный двор с навесом и постоянно запертые ворота своим видом вызывали чувство скуки и безотчетной тревоги, как будто в этом дворе жили колдуны или разбойники; и всякий раз, уже проехав мимо, ямщик оглядывался и подгонял лошадей. Останавливались здесь неохотно, так как хозяева всегда были неласковы и брали с проезжих очень дорого. Во дворе было грязно даже летом; здесь в грязи лежали громадные, жирные свиньи и бродили без привязи лошади, которыми барышничали Тереховы, и случалось часто, что лошади, соскучившись, выбегали со двора и, как бешеные, носились по дороге, пугая странниц. В то время здесь было большое движение; проходили длинные обозы с товарами, и бывали тут разные случаи, вроде того, например, как лет 30 назад обозчики, рассердившись, затеяли драку и убили проезжего купца, и в полуверсте от двора до сих пор еще стоит погнувшийся крест; проезжали почтовые тройки со звонками и тяжелые барские дормезы, с ревом и в облаках пыли проходили гурты рогатого скота.

When the railway was laid, at first there was only a halt on this spot, which was simply called a siding, and then, some ten years later, the present Progonnaya was built. Traffic along the old post road almost ceased, and along it now traveled only local landowners and peasants, while in spring and autumn crowds of laborers passed through on foot. The posting-house turned into an inn; the upper floor had burned, the roof had gone yellow with rust, the shed had gradually collapsed, but in the yard, in the mud, huge fat pigs still lay about, pink and repulsive. As before, the horses would sometimes run out of the yard and race madly about the road with their tails up. At the inn they sold tea, hay, flour, and also vodka and beer, by the glass and to take away; spirits were sold cautiously, since they never took out a license.

Когда провели железную дорогу, то в первое время на этом месте был только полустанок, который назывался просто разъездом, потом же лет через десять построили теперешнюю Прогонную. Движение по старой почтовой дороге почти прекратилось, и по ней уже ездили только местные помещики и мужики, да весной и осенью проходили толпами рабочие. Постоялый двор превратился в трактир; верхний этаж обгорел, крыша стала желтой от ржавчины, навес мало-помалу обвалился, но на дворе в грязи всё еще валялись громадные, жирные свиньи, розовые, отвратительные. По-прежнему иногда со двора выбегали лошади и бешено, задрав хвосты, носились по дороге. В трактире торговали чаем, сеном, мукой, а также водкой и пивом, распивочно и на вынос; спиртные напитки продавали с опаской, так как патента никогда не брали.

The Terekhovs in general had always been notable for their religiosity, so much so that they had even been given the nickname of Bogomolovs – the God-worshippers. But perhaps because they lived apart, like bears, avoiding people, and worked everything out by their own wits, they were inclined to fancies and waverings in matters of faith, and almost every generation believed in some special way of its own. Grandmother Avdotya, who built the posting-house, was of the Old Faith; her son and both her grandsons (the fathers of Matvei and Yakov) went to the Orthodox church, received the clergy in their house, and prayed before the new icons with the same reverence as before the old ones; the son in his old age ate no meat and laid upon himself a vow of silence, counting all conversation a sin, while the grandsons had this peculiarity, that they did not understand Scripture simply, but were forever seeking in it a hidden meaning, insisting that in every holy word there must be contained some mystery. Avdotya’s great-grandson, Matvei, had struggled against fancies from his very childhood and had all but perished by them; another great-grandson, Yakov Ivanych, had been Orthodox, but after his wife’s death had suddenly stopped going to church and taken to praying at home. Following his example, his sister Aglaya too had gone astray: she herself stopped going to church and would not let Dashutka go either. It was said of Aglaya, besides, that in her young years she had gone to the Khlysts at Vedenyapino, and that secretly she still remained a Khlyst, and that this was why she wore the white kerchief.

Тереховы вообще всегда отличались религиозностью, так что им даже дали прозвище – Богомоловы. Но, быть может, оттого, что они жили особняком, как медведи, избегали людей и до всего доходили своим умом, они были склонны к мечтаниям и к колебаниям в вере, и почти каждое поколение веровало как-нибудь особенно. Бабка Авдотья, которая построила постоялый двор, была старой веры, ее же сын и оба внука (отцы Матвея и Якова) ходили в православную церковь, принимали у себя духовенство и новым образам молились с таким же благоговением, как старым; сын в старости не ел мяса и наложил на себя подвиг молчания, считая грехом всякий разговор, а у внуков была та особенность, что они понимали писание не просто, а всё искали в нем (крытого смысла, уверяя, что в каждом святом слове должна содержаться какая-нибудь тайна. Правнук Авдотьи, Матвей, с самого детства боролся с мечтаниями и едва не погиб, другой правнук, Яков Иваныч, был православным, но после смерти жены вдруг перестал ходить в церковь и молился дома. На него глядя, совратилась и сестра Аглая: сама не ходила в церковь и Дашутку не пускала. Про Аглаю еще рассказывали, будто в молодых летах она хаживала в Веденяпино к хлыстам и что втайне она еще продолжает быть хлыстовкой, а потому-де ходит в белом платочке.

Yakov Ivanych was ten years older than Matvei. He was a very handsome old man, tall, with a broad gray beard reaching almost to his waist, and thick eyebrows that gave his face a stern, even fierce expression. He wore a long coat of good broadcloth, or a black Romanov sheepskin, and in general took care to dress cleanly and decently; he wore galoshes even in dry weather. He did not go to church because, in his opinion, in church they did not carry out the rule exactly, and because the priests drank wine at unfitting hours and smoked tobacco. At home he read and sang every day together with Aglaya. At Vedenyapino, at matins, they did not read the canon at all, and did not hold vespers even on the great feasts, whereas he at home read through everything appointed for each day, without skipping a single line and without hurrying, and in his free time read the lives of the saints aloud. And in everyday life too he held strictly to the rule; so that if on some day in Great Lent wine was permitted, according to the rule, "on account of the toil of the vigil," he would without fail drink wine, even when he did not want to.

Яков Иваныч был старше Матвея на десять лет. Это был очень красивый старик, высокого роста, с широкою седою бородой, почти до пояса, и с густыми бровями, придававшими его лицу суровое, даже злое выражение. Носил он длинную поддевку из хорошего сукна или черный романовский полушубок и вообще старался одеваться чисто и прилично; калоши носил даже в сухую погоду. В церковь он не ходил потому, что, по его мнению, в церкви не точно исполняли устав, и потому, что священники пили вино в непоказанное время и курили табак. Дома у себя он каждый день читал и пел вместе с Аглаей. В Веденяпине в заутрени вовсе не читали канона и вечерни не служили даже в большие праздники, он же у себя дома прочитывал всё, что полагалось на каждый день, не пропуская ни одной строки и не торопясь, а в свободное время читал вслух жития. И в обыденной жизни он строго держался устава; так, если в Великом посту в какой-нибудь день разрешалось, по уставу, вино "ради труда бденного", то он непременно пил вино, даже если не хотелось.

He read, sang, censed, and fasted not in order to obtain any benefits from God, but for the sake of order. A man cannot live without faith, and faith must be expressed correctly, from year to year, from day to day, in a fixed order, so that every morning and every evening a man should turn to God with just those words and thoughts proper to that day and hour. One must live, and therefore pray, as is pleasing to God, and therefore each day one should read and sing only what is pleasing to God, that is, what is appointed by the rule; thus, the first chapter of John should be read only on the day of Pascha, and from Pascha to the Ascension one should not sing "It is truly meet" and so on. The creation of this order and the sense of its importance gave Yakov Ivanych, during prayer, great pleasure. When by necessity he was forced to break this order, for instance to go into town for goods or to the bank, his conscience tormented him and he felt himself unhappy.

Он читал, пел, кадил и постился не для того, чтобы получить от бога какие-либо блага, а для порядка. Человек не может жить без веры, и вера должна выражаться правильно, из года в год, изо дня в день в известном порядке, чтобы каждое утро и каждый вечер человек обращался к богу именно с теми словами и мыслями, какие приличны данному дню и часу. Нужно жить, а значит и молиться так, как угодно богу, и поэтому каждый день следует читать и петь только то, что угодно богу, то есть что полагается по уставу; так, первую главу от Иоанна нужно читать только в день Пасхи, а от Пасхи до Вознесения нельзя петь "Достойно есть" и проч. Создание этого порядка и его важности доставляло Якову Иванычу во время молитвы большое удовольствие. Когда ему по необходимости приходилось нарушать этот порядок, например, уезжать в город за товаром или в банк, то его мучила совесть и он чувствовал себя несчастным.

Brother Matvei, who had come unexpectedly from the factory and settled in at the inn as though it were his own home, had from the very first days begun to break the order. He would not pray together with them, ate and drank tea at the wrong times, rose late, drank milk on Wednesdays and Fridays, allegedly on account of poor health; almost every day, during prayers, he would come into the prayer-room and cry out: "Come to your senses, brother! Repent, brother!" These words threw Yakov Ivanych into a fever, and Aglaya, unable to bear it, would begin to curse. Or else at night, creeping up, Matvei would come into the prayer-room and say quietly: "Brother, your prayer is not pleasing to God. For it is said: first be reconciled with your brother, and then come and offer your gift. But you lend money at interest and trade in vodka. Repent!"

Брат Матвей, приехавший неожиданно из завода и поселившийся в трактире, как дома, с первых же дней стал нарушать порядок. Он не хотел молиться вместе, ел и пил чай не вовремя, поздно вставал, в среды и пятницы пил молоко, будто бы по слабости здоровья; почти каждый день во время молитвы он входил в молельную и кричал: "Образумьтесь, братец! Покайтесь, братец!" От этих слов Якова Иваныча бросало в жар, а Аглая, не выдержав, начинала браниться. Или ночью, подкравшись, Матвей входил в молельную и говорил тихо: "Братец, ваша молитва не угодна богу. Потому что сказано: прежде смирись с братом твоим, и тогда пришед принеси дар твой. Вы же деньги в рост даете, водочкой торгуете. Покайтесь!"

In Matvei’s words Yakov saw only the customary excuse of idle, slothful people, who talk of love for their neighbor, of reconciliation with a brother, and so on, only in order not to pray, not to fast, and not to read the holy books, and who speak contemptuously of gain and interest only because they do not like to work. After all, to be poor, to save nothing and keep nothing, is far easier than to be rich.

В словах Матвея Яков видел лишь обычную отговорку пустых и нерадивых людей, которые говорят о любви к ближнему, о примирении с братом и проч. для того только, чтобы не молиться, не постить и не читать святых книг, и которые презрительно отзываются о наживе и процентах только потому, что не любят работать. Ведь быть бедным, ничего не копить и ничего не беречь гораздо легче, чем быть богатым.

And yet he was troubled, and could no longer pray as before. He had scarcely entered the prayer-room and opened the book, when he would already begin to fear that at any moment his brother would come in and disturb him; and indeed, Matvei would soon appear and cry out in a trembling voice: "Come to your senses, brother! Repent, brother!" His sister would begin to curse, and Yakov too would lose his temper and shout: "Get out of my house!" And the other would answer him: "This house is ours in common."

А всё же он был взволнован и уже не мог молиться, как прежде. Едва он входил в молельную и раскрывал книгу, как уже начинал бояться, что вот-вот войдет брат и помешает ему; и в самом деле, Матвей появлялся скоро и кричал дрожащим голосом: "Образумьтесь, братец! Покайтесь, братец!" Сестра бранилась, и Яков тоже выходил из себя и кричал: "Пошел вон из моего дома!" А тот ему: "Этот дом наш общий".

Yakov would begin reading and singing again, but could no longer find peace, and, without noticing it himself, would suddenly fall to brooding over the book; though he counted his brother’s words as trifles, yet for some reason it had lately begun coming into his mind too, that it is hard for a rich man to enter the kingdom of heaven, that three years back he had bought, very much to his advantage, a stolen horse, that once, in his late wife’s time, some drunkard had died of drink in his inn...

Начинал Яков снова читать и петь, но уже не мог успокоиться и, сам того не замечая, вдруг задумывался над книгой; хотя слова брата считал он пустяками, но почему-то и ему в последнее время тоже стало приходить на память, что богатому трудно войти в царство небесное, что в третьем году он купил очень выгодно краденую лошадь, что еще при покойнице жене однажды какой-то пьяница умер у него в трактире от водки...

At night now he slept badly, fitfully, and he could hear that Matvei too was not sleeping and kept sighing, pining for his tile factory. And to Yakov, as he tossed from side to side in the night, there came back to mind both the stolen horse, and the drunkard, and the Gospel words about the camel.

По ночам он спал теперь нехорошо, чутко, и ему слышно было, как Матвей тоже не спал и всё вздыхал, скучая по своем изразцовом заводе. И Якову ночью, пока он ворочался с боку на бок, вспоминались и краденая лошадь, и пьяница, и евангельские слова о верблюде.

It seemed as though the fancies were beginning in him again. And as if on purpose, every day, though it was already the end of March, snow kept falling and the forest roared as in winter, and it was hard to believe that spring would ever come at all. The weather disposed one to boredom, to quarrels, to hatred, and at night, when the wind hummed over the ceiling, it seemed that someone was living up there, in the empty floor, and fancies little by little weighed down on his mind, his head burned, and he had no wish to sleep.

Похоже было на то, как будто у него опять начинались мечтания. А как нарочно, каждый день, несмотря на то, что уже был конец марта, шел снег и лес шумел по-зимнему, и не верилось, что весна настанет когда-нибудь. Погода располагала и к скуке, и к ссорам, и к ненависти, а ночью, когда ветер гудел над потолком, казалось, что кто-то жил там наверху, в пустом этаже, мечтания мало-помалу наваливали на ум, голова горела и не хотелось спать.

On the morning of Holy Monday Matvei heard from his room how Dashutka said to Aglaya:

Утром в Страстной понедельник Матвей слышал из своей комнаты, как Дашутка сказала Аглае:

– Uncle Matvei said the other day, fasting, he said, wasn’t necessary.

– Дядя Матвей говорил надысь, поститься, говорил, не надо.

Matvei recalled the whole conversation he had had with Dashutka the day before, and suddenly felt hurt.

Матвей припомнил весь разговор, какой у него был накануне с Дашуткой, и ему вдруг стало обидно.

– Girl, don’t sin! – he said in a moaning voice, like a sick man. – One can’t do without fasts, our Lord himself fasted forty days. Only I explained to you that for a wicked man even fasting does no good.

– Девушка, не греши! – сказал он стонущим голосом, как больной. – Без постов нельзя, сам господь наш постился сорок дней. А только я тебе объяснял, что худому человеку и пост не в пользу.

– You just listen to your factory men, they’ll teach you good things, – said Aglaya mockingly, washing the floor (on weekdays she usually washed the floors, and while at it was angry at everyone). – A fine kind of fast they keep at the factory, I daresay. Just you ask him, that uncle of yours, ask him about his sweetheart, how he, with that viper of his, gulped down milk on fast days. He teaches others, but’s forgotten about his viper himself. Ask him, too, whom he left his money to, whom?

– А ты только послушай заводских, они научат добру, – проговорила насмешливо Аглая, моя пол (в будни она обыкновенно мыла полы и при этом сердилась на всех). – На заводе известно какой пост. Ты вот спроси его, дядю-то своего, спроси про душеньку, как он с ней, с гадюкой, в постные дни молоко трескал. Других-то он учит, а сам забыл про гадюку. А спроси; кому он деньги оставил, кому?

Matvei carefully, as one hides a festering wound, concealed from everyone that in that very period of his life when, during the prayer-meetings, old women and girls used to leap and run about together with him, he had entered into a liaison with a certain tradeswoman and had a child by her. On leaving for home he had given this woman everything he had saved at the factory, and for his own journey had taken money from his employer, and now he had only a few rubles left, which he spent on tea and candles. The "sweetheart" had afterward informed him that the child had died, and asked in her letter what she should do with the money. This letter had been brought from the station by a laborer; Aglaya had intercepted it and read it, and ever after taunted Matvei every day with the "sweetheart."

Матвей тщательно, как неопрятную рану, скрывал ото всех, что в тот самый период своей жизни, когда во время молений с ним вместе прыгали и бегали старухи и девки, он вступил в связь с одною мещанкой и имел от нее ребенка. Уезжая домой, он отдал этой женщине всё, что скопил на заводе, а для себя на проезд взял у хозяина, и теперь у него было всего несколько рублей, которые он тратил на чай и свечи. "Душенька" потом извещала его, что ребенок умер, и спрашивала в письме, как поступить с деньгами. Это письмо принес со станции работник, Аглая перехватила и прочла, и потом каждый день попрекала Матвея "душенькой".

– A trifle, nine hundred rubles! – Aglaya went on. – Gave nine hundred rubles to some strange viper, some factory mare, may you burst! – She had worked herself up now and was shrieking shrilly: – Silent, are you? I could tear you apart, you good-for-nothing! Nine hundred rubles, like so many kopecks! You might have settled it on Dashutka – she’s your own, not some stranger – or else sent it to Maria’s poor orphans in Belyov. And it didn’t choke your viper, thrice accursed be she, that she-devil, may she never see the light of day!

– Шутка, девятьсот рублей! – продолжала Аглая. – Отдал девятьсот рублей чужой гадюке, заводской кобыле, чтоб ты лопнул! – Она уже разошлась и кричала визгливо: – Молчишь? Я б тебя разорвала, лядащий! Девятьсот рублей, как копеечка! Ты бы под Дашутку подписал – своя, не чужая, – а то послал бы в Белев Марьиным сиротам несчастным. И не подавилась твоя гадюка, будь она трижды анафема проклята, дьяволица, чтоб ей светлого дня не дождаться!

Yakov Ivanych called to her; it was already time to begin the Hours. She washed, put on her white little kerchief, and went into the prayer-room to her beloved brother, already quiet and meek. When she was speaking with Matvei, or serving the peasants tea in the inn, she was a thin, sharp-eyed, spiteful old woman; but in the prayer-room her face was clear, softened, she seemed somehow to grow young all over again, would drop mincing little curtsies, and even purse her lips into a heart-shape.

Яков Иваныч окликнул ее; было уже время начинать часы. Она умылась, надела белую косыночку и пошла в молельную к своему любимому брату уже тихая, скромная. Когда она говорила с Матвеем или в трактире подавала мужикам чай, то это была тощая, остроглазая, злая старуха, в молельной же лицо у нее было чистое, умиленное, сама она как-то вся молодела, манерно приседала и даже складывала сердечком губы.

Yakov Ivanych began to read the Hours in a low, mournful voice, as he always read during Great Lent. Having read a little while, he stopped to listen to the stillness that reigned throughout the house, and then went on reading again, feeling pleasure in it; he clasped his hands prayerfully, rolled his eyes, shook his head, sighed. But suddenly voices were heard. The gendarme and Sergei Nikanorych had come to visit Matvei. Yakov Ivanych was shy of reading and singing aloud when there were outsiders in the house, and now, hearing the voices, began to read in a whisper and slowly. In the prayer-room one could hear the buffet-keeper saying:

Яков Иваныч начал читать часы тихо и заунывно, как он читал всегда в Великий пост. Почитав немного, он остановился, чтобы прислушаться к покою, какой был во всем доме, и потом продолжал опять читать, испытывая удовольствие; он молитвенно складывал руки, закатывал глаза, покачивал головой, вздыхал. Но вдруг послышались голоса. К Матвею пришли в гости жандарм и Сергей Никанорыч. Яков Иваныч стеснялся читать вслух и петь, когда в доме были посторонние, и теперь, услышав голоса, стал читать шепотом и медленно. В молельной было слышно, как буфетчик говорил:

– The Tatar at Shchepovo is letting go his business for fifteen hundred. One can give him five hundred now, and a note for the rest. So, Matvei Vasilyich, be so good as to lend me these five hundred rubles. I’ll give you two percent a month.

– Татарин в Щепове сдает свое дело за полторы тысячи. Можно дать ему теперь пятьсот, а на остальные вексель. Так вот, Матвей Васильич, будьте столь благонадежны, одолжите мне эти пятьсот рублей. Я вам два процента в месяц.

– What money have I! – Matvei marveled. – What money have I!

– Какие у меня деньги! – изумился Матвей. – Какие у меня деньги!

– Two percent a month, that’s like manna from heaven for you, – the gendarme explained. – Whereas lying idle with you, your money’s only eaten by moths and comes to nothing at all.

– Два процента в месяц, это для вас как с неба, – объяснял жандарм. – А лежавши у вас, ваши деньги только моль ест и больше никакого результата.

Then the guests left, and silence fell. But scarcely had Yakov Ivanych begun again to read and sing aloud when a voice was heard from behind the door:

Потом гости ушли, и наступило молчание. Но едва Яков Иваныч начал опять читать вслух и петь, как из-за двери послышался голос:

– Brother, let me have the horses to drive to Vedenyapino!

– Братец, позвольте мне лошади в Веденяпино съездить!

It was Matvei. And Yakov’s soul again grew troubled.

Это был Матвей. И у Якова на душе стало опять непокойно.

– And how will you go? – he asked, after a moment’s thought. – The workman’s taken the bay to carry the pig, and the colt I’m taking myself to Shuteikino, as soon as I finish here.

– На чем же вы поедете? – спросил он, подумав. – На гнедом работник свинью повез, а на жеребчике я сам поеду в Шутейкино, вот как кончу.

– Brother, why is it you may order the horses about and I may not? – asked Matvei with irritation.

– Братец, почему это вы можете распоряжаться лошадями, а я нет? – спросил с раздражением Матвей.

– Because I’m not going for pleasure, but on business.

– Потому что я не гулять, а по делу.

– The property is ours in common, so the horses are in common too, and you ought to understand that, brother.

– Имущество у нас общее, значит, и лошади общие, и вы это должны понимать, братец.

Silence fell. Yakov did not pray and waited for Matvei to move away from the door.

Наступило молчание. Яков не молился и ждал, когда отойдет от двери Матвей.

– Brother, – said Matvei, – I’m a sick man, I don’t want the estate, God be with it, keep it, but give me at least a small part for my keep in my illness. Give it to me, and I’ll go away.

– Братец, – говорил Матвей, – я человек больной, не хочу я имения, бог с ним, владейте, но дайте хоть малую часть на пропитание в моей болезни. Дайте, и я уйду.

Yakov said nothing. He very much wanted to be rid of Matvei, but could not give him money, since all the money was in use; besides, in the whole Terekhov family there had never yet been an instance of brothers dividing their property; to divide was to ruin oneself.

Яков молчал. Ему очень хотелось развязаться с Матвеем, но дать ему денег он не мог, так как все деньги были при деле; да и во всем роду Тереховых не было еще примера, чтобы братья делились; делиться – разориться.

Yakov said nothing and kept waiting for Matvei to go, and kept glancing at his sister, afraid lest she interfere and the same cursing begin again that there had been in the morning. When at last Matvei went away, he went on reading, but there was no longer any pleasure in it; from the prostrations his head grew heavy and his eyes darkened, and it was tedious to listen to his own soft, mournful voice. When such a falling-off of spirit came upon him at night, he explained it by lack of sleep, but in the daytime it frightened him, and he began to feel as though demons were sitting on his head and shoulders.

Яков молчал и всё ждал, когда уйдет Матвей, и всё смотрел на сестру, боясь, как бы она не вмешалась и не началась бы опять брань, какая была утром. Когда, наконец, Матвей ушел, он продолжал читать, но уже удовольствия не было, от земных поклонов тяжелела голова и темнело в глазах, и было скучно слушать свой тихий, заунывный голос. Когда такой упадок духа бывал у него по ночам, то он объяснял ею тем, что не было сна, днем же это его пугало и ему начинало казаться, что на голове и на плечах у него сидят бесы.

Having somehow finished the Hours, dissatisfied and angry, he drove off to Shuteikino. Back in the autumn some ditch-diggers had been digging a boundary ditch near Progonnaya and had run up eighteen rubles’ worth of food and drink at the inn, and now he needed to catch their contractor at Shuteikino and collect the money from him. From the thaw and the blizzards the road had gone bad, had turned dark and rutted and in places was already giving way; the snow on either side had sunk lower than the road, so that one had to drive as along a narrow embankment, and it was very hard to turn out when meeting anyone. The sky had been overcast since morning, and a damp wind was blowing...

Кончив кое-как часы, недовольный и сердитый, он поехал в Шутейкино. Еще осенью землекопы рыли около Прогонной межевую канаву и прохарчили в трактире 18 рублей, и теперь нужно было застать в Шутейкине их подрядчика и получить с него эти деньги. От тепла и метелей дорога испортилась, стала темною и ухабистою и местами уже проваливалась; снег по бокам осел ниже дороги, так что приходилось ехать, как по узкой насыпи, и сворачивать при встречах было очень трудно. Небо хмурилось еще с утра, и дул сырой ветер...

Coming toward him was a long train of carts: peasant women were carting brick. Yakov had to turn off the road; his horse sank into the snow up to its belly, the little one-horse sledge tilted to the right, and he himself, to keep from falling out, leaned to the left and sat so the whole time that the train slowly moved past him; through the wind he could hear the sledges creaking and the thin horses breathing, and how the women, speaking of him, said: "There goes Bogomolov," while one of them, looking with pity at his horse, said quickly:

Навстречу ехал длинный обоз: бабы везли кирпич. Яков должен был свернуть с дороги; лошадь его вошла в снег по брюхо, сани-одиночки накренились вправо, и сам он, чтобы не свалиться, согнулся влево и сидел так всё время, пока мимо него медленно подвигался обоз; он слышал сквозь ветер, как скрипели сани и дышали тощие лошади и как бабы говорили про него: "Богомолов едет", – а одна, поглядев с жалостью на его лошадь, сказала быстро:

– Looks like the snow’ll lie till St. George’s Day. Worn to death, they are!

– Похоже, снег до Егория пролежит. Замучились!

Yakov sat uncomfortably, hunched up, screwing up his eyes against the wind, and before him horses and red brick kept flashing by in turn. And, perhaps because he was uncomfortable and his side ached, he suddenly felt vexed, and the business on which he was now driving seemed to him unimportant, and he reflected that he might well have sent a workman to Shuteikino tomorrow instead. Again, for some reason, as on the sleepless night before, he remembered the words about the camel, and then all sorts of memories began crowding into his head, now of the peasant who had sold him the stolen horse, now of the drunkard, now of the women who had brought him samovars as pledges. Of course every merchant tries to get the better of a bargain, but Yakov felt a weariness at being a tradesman at all, wished he could get away somewhere far from this whole order of things, and grew sick at the thought that he still had vespers to read today. The wind beat straight in his face and rustled in his collar, and it seemed as though it were the wind whispering all these thoughts to him, bringing them from the wide white field... Looking at this field, familiar to him since childhood, Yakov recalled that just such an anxiety and just such thoughts had come upon him in his young years, when fancies used to seize him and his faith would waver.

Яков сидел неудобно, согнувшись, и щурил глаза от ветра, а перед ним всё мелькали то лошади, то красный кирпич. И, быть может, оттого, что ему было неудобно и болел бок, вдруг ему стало досадно, и дело, по которому он теперь ехал, показалось ему неважным, и он сообразил, что можно было бы в Шутейкино послать завтра работника. Опять почему-то, как в прошлую бессонную ночь, он вспомнил слова про верблюда и затем полезли в голову разные воспоминания то о мужике, который продавал краденую лошадь, то о пьянице, то о бабах, которые приносили ему в заклад самовары. Конечно, каждый купец старается взять больше, но Яков почувствовал утомление оттого, что он торговец, ему захотелось уйти куда-нибудь подальше от этого порядка и стало скучно от мысли, что сегодня ему еще надо читать вечерню. Ветер бил ему прямо в лицо и шуршал в воротнике, и казалось, что это он нашептывал ему все эти мысли, принося их с широкого белого поля... Глядя на это поле, знакомое ему с детства, Яков вспоминал, что точно такая же тревога и те же мысли были у него в молодые годы, когда на него находили мечтания и колебалась вера.

It grew uncanny for him to be left alone in the field; he turned back and drove slowly after the train, and the women laughed and said:

Ему было жутко оставаться одному в поле; он повернул назад и тихо поехал за обозом, а бабы смеялись и говорили:

– Bogomolov’s turned back.

– Богомолов вернулся.

At home, on account of the fast, nothing had been cooked and the samovar had not been put on, and the day therefore seemed very long. Yakov Ivanych had long since seen to the horse, sent flour off to the station, and had twice begun to read the psalter, and evening was still far off. Aglaya had already washed all the floors, and, for lack of anything else to do, was tidying up in her chest, the lid of which was pasted all over inside with labels from bottles. Matvei, hungry and gloomy, sat reading, or else went up to the Dutch stove and spent a long while examining the tiles, which reminded him of the factory. Dashutka slept, then, waking, went to water the cattle. As she was drawing water from the well, the rope broke and the bucket fell into the water. The workman went to look for a boat-hook to fish out the bucket, and Dashutka trailed after him over the dirty snow, barefoot, her legs red like a goose’s, repeating: "It’s too deep there!" She meant to say that the well was too deep for the hook to reach, but the workman did not understand her, and, evidently, she wearied him, for he suddenly turned round and swore at her with foul words. Yakov Ivanych, who had come out into the yard just then, heard how Dashutka answered the workman with a long, rapid string of choice abuse, such as she could only have learned from drunken peasants in the inn.

Дома, по случаю поста, ничего не варили и не ставили самовара, и день поэтому казался очень длинным. Яков Иваныч давно уже убрал лошадь, отпустил муки на станцию и раза два принимался читать псалтирь, а до вечера всё еще было далеко. Аглая вымыла уже все полы, и, от нечего делать, убирала у себя в сундуке, крышка которого изнутри была вся оклеена ярлыками с бутылок. Матвей, голодный и грустный, сидел и читал или же подходил к голландской печке и подолгу осматривал изразцы, которые напоминали ему завод. Дашутка спала, потом, проснувшись, пошла поить скотину. У нее, когда она доставала воду из колодца, оборвалась веревка и ведро упало в воду. Работник стал искать багор, чтобы вытащить ведро, а Дашутка ходила за ним по грязному снегу, босая, с красными, как у гусыни, ногами и повторяла: "Там глыбя!" Она хотела сказать, что в колодце глубже, чем может достать багор, но работник не понимал ее, и, очевидно, она надоела ему, так как он вдруг обернулся и выбранил ее нехорошими словами. Яков Иваныч, вышедший в это время на двор, слышал, как Дашутка ответила работнику скороговоркой длинною, отборною бранью, которой она могла научиться только в трактире у пьяных мужиков.

– What’s this, you shameless girl? – he shouted at her, even taking fright. – What words are these?

– Что ты, срамница? – крикнул он ей и даже испугался. – Какие это ты слова?

But she looked at her father in perplexity, dully, not understanding why one should not say such words. He wanted to give her a lecture, but she seemed to him so wild, so benighted, that for the first time in all the while she had lived with him he realized that she had no faith of any kind at all. And this whole life, in the forest, in the snow, with drunken peasants, with cursing, appeared to him just as wild and benighted as this girl, and, instead of lecturing her, he only waved his hand and went back into the house.

А она глядела на отца с недоумением, тупо, не понимая, почему нельзя произносить таких слов. Он хотел прочесть ей наставление, но она показалась ему такою дикою, темною, и в первый раз за всё время, пока она была у него, он сообразил, что у нее нет никакой веры. И вся эта жизнь в лесу, в снегу, с пьяными мужиками, с бранью представилась ему такою же дикой и темной, как эта девушка, и, вместо того, чтобы читать ей наставление, он только махнул рукой и вернулся в комнату.

At that moment the gendarme and Sergei Nikanorych came again to see Matvei. Yakov Ivanych recalled that these people, too, had no faith of any kind, and that this troubled them not in the least, and life began to seem to him strange, senseless, and hopeless, like a dog’s; bareheaded, he walked about the yard, then went out onto the road and walked on, his fists clenched – snow had begun falling in flakes just then – his beard streaming in the wind, and he kept shaking his head, for something was pressing on his head and shoulders as though demons were sitting on them, and it seemed to him that it was not he who was walking but some beast, huge, terrible, and that if he were to cry out, his voice would roar out over the whole field and forest and frighten everyone...

В это время опять пришли к Матвею жандарм и Сергей Никанорыч. Яков Иваныч вспомнил, что у этих людей тоже нет никакой веры и что это их нисколько не беспокоит, и жизнь стала казаться ему странною, безумною и беспросветною, как у собаки; он без шапки прошелся по двору, потом вышел на дорогу и ходил, сжав кулаки, – в это время пошел снег хлопьями, – борода у него развевалась по ветру, он всё встряхивал головой, так как что-то давило ему голову и плечи, будто сидели на них бесы, и ему казалось, что это ходит не он, а какой-то зверь, громадный, страшный зверь, и что если он закричит, то голос его пронесется ревом по всему полю и лесу и испугает всех...

When he came back into the house, the gendarme was gone already, and the buffet-keeper was sitting in Matvei’s room, working something out on an abacus. He had often, almost every day, been coming to the inn before too; formerly he used to visit Yakov Ivanych, but of late he came to Matvei. He was forever calculating on the abacus, his face straining and sweating as he did so, or asking for money, or, smoothing his side-whiskers, telling how once, at a first-class station, he had prepared claret-cup for officers and, at grand dinners, had himself ladled out sterlet soup. Nothing else in this world interested him besides buffets, and he knew how to talk of nothing but dishes, table settings, wines. Once, serving tea to a young woman who was nursing a baby, and wishing to say something pleasant to her, he had expressed himself thus:

Когда он вернулся в дом, жандарма уже не было, и буфетчик сидел в комнате Матвея и считал что-то на счетах. Он и раньше часто, почти каждый день, бывал в трактире; прежде ходил к Якову Иванычу, а в последнее время к Матвею. Он всё считал на счетах, и при этом лицо его напрягалось и потело, или просил денег, или, разглаживая бакены, рассказывал о том, как когда-то на первоклассной станции он приготовлял для офицеров крюшон и на парадных обедах сам разливал стерляжью уху. На этом свете его ничто не интересовало, кроме буфетов, и умел он говорить только о кушаньях, сервировках, винах. Однажды, подавая чай молодой женщине, которая кормила грудью ребенка, и желая сказать ей что-нибудь приятное, он выразился так:

– A mother’s breast, that’s a buffet for the infant.

– Грудь матери, это – буфет для младенца.

Reckoning on his abacus in Matvei’s room, he asked for money, said that he could no longer go on living at Progonnaya, and repeated several times, in a tone as though he were about to burst into tears:

Считая на счетах в комнате Матвея, он просил денег, говорил, что на Прогонной ему уже нельзя жить, и несколько раз повторил таким тоном, как будто собирался заплакать:

– Where am I to go? Where am I to go now, tell me for pity’s sake?

– Куда же я пойду? Куда я теперь пойду, скажите на милость?

Then Matvei went into the kitchen and began peeling boiled potatoes, which he had evidently put by from the day before. It was quiet, and it seemed to Yakov Ivanych that the buffet-keeper had gone. It was long past time to begin vespers; he called Aglaya, and, thinking there was no one else in the house, began to sing without restraint, loudly. He sang and read, but in his mind he was uttering other words: "Lord, forgive! Lord, save!" – and, one after another, without stopping, made prostrations, as though wishing to wear himself out, and kept shaking his head, so that Aglaya looked at him in astonishment. He was afraid that Matvei would come in, and was certain that he would, and felt against him a malice which he could master neither with prayer nor with frequent bows.

Потом Матвей пришел в кухню и стал чистить вареный картофель, который он припрятал, вероятно, со вчерашнего дня. Было тихо, и Якову Иванычу показалось, что буфетчик ушел. Давно уже была пора начинать вечерню; он позвал Аглаю и, думая, что в доме нет никого, запел без стеснения, громко. Он пел и читал, но мысленно произносил другие слова: "Господи, прости! господи, спаси!" – и один за другим, не переставая, клал земные поклоны, точно желая утомить себя, и всё встряхивал головой, так что Аглая смотрела на него с удивлением. Он боялся, что войдет Матвей, и был уверен, что он войдет и чувствовал против чего злобу, которой не мог одолеть ни молитвой, ни частыми поклонами.

Matvei very quietly opened the door and came into the prayer-room.

Матвей тихо-тихо отворил дверь и вошел в молельную.

– A sin, what a sin! – he said reproachfully, and sighed. – Repent! Come to your senses, brother!

– Грех, какой грех! – сказал он укоризненно и вздохнул. – Покайтесь! Опомнитесь, братец!

Yakov Ivanych, clenching his fists, not looking at him, so as not to strike him, quickly went out of the prayer-room. Just as before, out on the road, feeling himself a huge, terrible beast, he passed through the entryway into the gray, dirty half of the house, steeped in fog and smoke, where the peasants usually drank their tea, and here walked long from corner to corner, treading heavily, so that the crockery rang on the shelves and the tables shook. It was already plain to him that he himself was not content with his own faith, and could no longer pray as before. He must repent, he must come to his senses, must live and pray somehow differently. But how to pray? Or, perhaps, all this was only the demon’s confusion, and none of it was needed at all?.. What to do? What was to be done? Who could teach him? What helplessness! He stopped and, clutching his head, fell to thinking, but the fact that Matvei was close by kept him from thinking calmly. And he walked quickly back into the rooms.

Яков Иваныч, сжав кулаки, не глядя на него, чтобы не ударить, быстро вышел из молельной. Так же, как давеча на дороге, чувствуя себя громадным, страшным зверем, он прошел через сени в серую, грязную, пропитанную туманом и дымом половину, где обыкновенно мужики пили чай, и тут долго ходил из угла в угол, тяжело ступая, так что звенела посуда на полках и шатались столы. Ему уже было ясно, что сам он недоволен своею верой и уже не может молиться по-прежнему. Надо было каяться, надо было опомниться, образумиться, жить и молиться как-нибудь иначе. Но как молиться? А, может быть, всё это только смущает бес и ничего этого не нужно?.. Как быть? Что делать? Кто может научить? Какая беспомощность! Он остановился и, взявшись за голову, стал думать, но то, что близко находился Матвей, мешало ему спокойно соображать. И он быстро пошел в комнаты.

Matvei sat in the kitchen before a bowl of potatoes, eating. Nearby, by the stove, sat Aglaya and Dashutka, facing one another, winding thread. Between the stove and the table where Matvei sat, an ironing-board had been set up; on it stood a cold iron.

Матвей сидел в кухне перед чашкой с картофелем и ел. Тут же около печи сидели друг против друга Аглая и Дашутка и мотали нитки. Между печью и столом, за которым сидел Матвей, была протянута гладильная доска; на ней стоял холодный утюг.

– Sister, – Matvei asked, – let me have a little oil!

– Сестрина, – попросил Матвей, – позвольте мне маслица!

– Who eats oil on such a day? – asked Aglaya.

– Кто же в такой день масло ест? – спросила Аглая.

– I, sister, am no monk, but a layman. And on account of my weak health, not only oil, even milk is permitted me.

– Я, сестрица, не монах, а мирянин. А по слабости здоровья мне не то что масло, даже молоко можно.

– Oh yes, at your factory everything’s permitted.

– Да, у вас на заводе всё можно.

Aglaya took the bottle of Lenten oil down from the shelf and set it before Matvei, banging it down angrily, with a spiteful smile, evidently pleased that he was such a sinner.

Аглая достала с полки бутылку с постным маслом и поставила ее перед Матвеем, сердито стукнув, с злорадною улыбкой, очевидно, довольная, что он такой грешник.

– And I tell you, you may not eat oil! – shouted Yakov.

– А я тебе говорю, ты не можешь есть масла! – крикнул Яков.

Aglaya and Dashutka started, but Matvei, as though he had not heard, poured himself oil into the bowl and went on eating.

Аглая и Дашутка вздрогнули, а Матвей, точно не слышал, налил себе масла в чашку и продолжал есть.

– And I tell you, you may not eat oil! – Yakov shouted still louder, flushing all over, and suddenly snatched up the bowl, raised it above his head, and dashed it to the floor with all his strength, so that the shards flew. – Don’t you dare speak! – he cried in a frenzied voice, though Matvei had not said a word. – Don’t you dare! – he repeated, and struck the table with his fist.

– А я тебе говорю, ты не можешь есть масло! – крикнул Яков еще громче, покраснел весь и вдруг схватил чашку, поднял ее выше головы и изо всей силы ударил оземь, так что полетели черепки. – Не смей говорить! – крикнул он неистовым голосом, хотя Матвей не сказал ни слова. – Не смей! – повторил он и ударил кулаком по столу.

Matvei turned pale and rose.

Матвей побледнел и встал.

– Brother! – he said, still chewing. – Brother, come to your senses!

– Братец! – сказал он, продолжая жевать. – Братец, опомнитесь!

– Out of my house this instant! – shouted Yakov; Matvei’s wrinkled face was hateful to him now, and his voice, and the crumbs on his mustache, and the very fact that he was chewing. – Out, I tell you!

– Вон из моего дома сию минуту! – крикнул Яков; ему были противны морщинистое лицо Матвея, и его голос, и крошки на усах, и то, что он жует. – Вон, тебе говорят!

– Brother, restrain yourself! Devilish pride has taken hold of you!

– Братец, уймитесь! Вас обуяла гордость бесовская!

– Be quiet! (Yakov stamped his feet.) Get out, devil!

– Молчи! (Яков застучал ногами.) Уходи, дьявол!

– If you want to know, – Matvei went on loudly, himself beginning to grow angry, – you are an apostate and a heretic. The accursed demons have shut the true light from you, your prayer is not pleasing to God. Repent, before it’s too late! Bitter is the death of a sinner! Repent, brother!

– Вы, ежели желаете знать, – продолжал Матвей громко, тоже начиная сердиться, – вы богоотступник и еретик. Бесы окаянные заслонили от вас истинный свет, ваша молитва не угодна богу. Покайтесь, пока не поздно! Смерть грешника люта! Покайтесь, братец!

Yakov seized him by the shoulders and began dragging him away from the table, while he, growing paler still and, taking fright, bewildered, began muttering: "What is this, then? What is this?" – and, resisting, straining to free himself from Yakov’s hands, accidentally caught hold of his shirt near the neck and tore the collar, and it seemed to Aglaya that he meant to strike Yakov; she cried out, snatched up the bottle of Lenten oil, and with all her strength struck her hated brother square on the crown of the head with it. Matvei staggered, and his face in an instant grew calm, indifferent; Yakov, breathing heavily, excited, and feeling a kind of pleasure at the sound the bottle made against the skull, a crack, as though it were alive, kept him from falling and several times (this he remembered very well) pointed a finger for Aglaya toward the iron, and only when blood began to flow over his hands and Dashutka’s loud crying was heard, and when the ironing-board fell with a crash and Matvei sank heavily onto it, did Yakov cease to feel his rage and understand what had happened.

Яков взял его за плечи и потащил из-за стола, а он еще больше побледнел и, испугавшись, смутившись, забормотал: "Что ж оно такое? Что ж оно такое?" – и, упираясь, делая усилия, чтобы высвободиться из рук Якова, нечаянно ухватился за его рубаху около шеи и порвал воротник, а Аглае показалось, что это он хочет бить Якова, она вскрикнула, схватила бутылку с постным маслом и изо всей силы ударила ею ненавистного брата прямо по темени. Матвей пошатнулся, и лицо его в одно мгновение стало спокойным, равнодушным; Яков, тяжело дыша, возбужденный и испытывая удовольствие оттого, что бутылка, ударившись о голову, крякнула, как живая, не давал ему упасть и несколько раз (это он помнил очень хорошо) указал Аглае пальцем на утюг, и только когда полилась по его рукам кровь и послышался громкий плач Дашутки, и когда с шумом упала гладильная доска и на нее грузно повалился Матвей, Яков перестал чувствовать злобу и понял, что произошло.

– Let him die, the factory stallion! – Aglaya said with loathing, not letting go of the iron; the white kerchief, splashed with blood, had slipped down onto her shoulders, and her gray hair had come undone. – Serves him right!

– Пусть издыхает, заводский жеребец! – с отвращением проговорила Аглая, не выпуская из рук утюга; белый, забрызганный кровью платочек сполз у нее на плечи, и седые волосы распустились. – Туда ему и дорога!

Everything was terrible. Dashutka sat on the floor by the stove with the thread in her hands, sobbing and bowing again and again, saying with each bow: "gam! gam!" But nothing was so terrible to Yakov as the boiled potatoes lying in the blood, which he was afraid to step on, and there was something else terrible too, which weighed on him like an oppressive dream and seemed the most dangerous thing of all and which he could not understand at first. This was the buffet-keeper Sergei Nikanorych, who stood in the doorway with the abacus in his hands, very pale, gazing in horror at what was happening in the kitchen. Only when he turned and hurried into the entryway, and from there outside, did Yakov understand who it was, and went after him.

Всё было страшно. Дашутка сидела на полу около печки с нитками в руках, всхлипывала и всё кланялась, произнося с каждым поклоном: "гам! гам!" Но ничто не было так страшно для Якова, как вареный картофель в крови, на который он боялся наступить, и было еще нечто страшное, что угнетало его, как тяжкий сон, и казалось самым опасным и чего он никак не мог понять в первую минуту. Это был буфетчик Сергей Никанорыч, который стоял на пороге со счетами в руках, очень бледный, и с ужасом смотрел на то, что происходило в кухне. Только когда он повернулся и быстро пошел в сени, а оттуда наружу, Яков понял, кто это, и пошел за ним.

Wiping his hands on the snow as he went, he thought. The thought flashed through his mind that the workman had asked leave to spend the night in his own village and had gone off long before; that yesterday a pig had been slaughtered, and there were great bloodstains on the snow, on the sledge, and even one side of the well-frame was spattered with blood, so that even if the whole household were covered in blood now, it would not seem suspicious. To conceal a murder would be agonizing, but the thought that a gendarme would come from the station, whistling and smiling mockingly, that the peasants would come and bind Yakov’s and Aglaya’s hands tight and lead them off in triumph to the district office, and from there to town, and that all along the way people would point at them and say cheerfully: "There go the Bogomolovs!" – this seemed to Yakov the most agonizing thing of all, and he wanted somehow to draw out the time, to live through this shame not now but at some later day.

Вытирая на ходу руки о снег, он думал. Промелькнула мысль о том, что работник отпросился ночевать к себе в деревню и ушел уже давно; вчера резали свинью, и громадные кровяные пятна были на снегу, на санях и даже одна сторона колодезного сруба была обрызгана кровью, так что если бы теперь вся семья Якова была в крови, то это не могло бы показаться подозрительным. Скрывать убийство было бы мучительно, но то, что явится со станции жандарм, который будет посвистывать и насмешливо улыбаться, придут мужики и крепко свяжут руки Якову и Аглае и с торжеством поведут их в волость, а оттуда в город, и дорогой все будут указывать на них и весело говорить: "Богомоловых ведут!" – это представлялось Якову мучительнее всего, и хотелось протянуть как-нибудь время, чтобы пережить этот срам не теперь, а когда-нибудь после.

– I can lend you a thousand rubles... – he said, catching up with Sergei Nikanorych. – If you tell no one, there’s no good in it for anyone... and the man can’t be brought back to life in any case, – and, hardly able to keep up with the buffet-keeper, who did not look round and tried to walk faster and faster, he went on: – And I can give a thousand and a half...

– Я вам могу одолжить тысячу рублей... – сказал он, догнав Сергея Никанорыча. – Если вы кому скажете, то от этого никакой пользы... а человека все равно не воскресишь, – и, едва поспевая за буфетчиком, который не оглядывался и старался идти всё скорее, он продолжал: – И полторы тысячи могу дать...

He stopped, because he had grown out of breath, and Sergei Nikanorych went on walking just as fast, probably afraid that he too would be killed. Only after passing the crossing and going halfway along the highway that led from the crossing to the station did he glance back for a moment and slow his pace. At the station and along the line, lights, red and green, were already burning; the wind had died down, but the snow still fell in flakes and the road had gone white again. But then, almost at the station itself, Sergei Nikanorych stopped, thought a moment, and turned resolutely back. It was growing dark.

Он остановился, потому что запыхался, а Сергей Никанорыч пошел дальше всё так же быстро, вероятно, боясь, чтобы его также не убили. Только миновав переезд и пройдя половину шоссе, которое вело от переезда до станции, он мельком оглянулся и пошел тише. На станции и по линии уже горели огни, красные и зеленые; ветер утих, но снег всё еще сыпался хлопьями и дорога опять побелела. Но вот почти около самой станции Сергей Никанорыч остановился, подумал минуту и решительно пошел назад. Становилось темно.

– Give me the fifteen hundred, Yakov Ivanych, – he said quietly, trembling all over. – I agree.

– Пожалуйте полторы тысячи, Яков Иваныч, – сказал он тихо, дрожа всем телом. – Я согласен.

Yakov Ivanych’s money lay in the town bank and had been lent out on second mortgages; at home he kept little, only what was needed for the day-to-day business. Going into the kitchen, he felt for the tin of matches and, while the sulfur burned blue, managed to make out Matvei, who lay as before on the floor by the table, but was now covered with a white sheet, only his boots showing. A cricket was chirping. Aglaya and Dashutka were not in the rooms: both were sitting in the tearoom behind the counter, silently winding thread. Yakov Ivanych went with a lamp to his own room and pulled out from under the bed the little chest in which he kept his ready cash. This time there gathered in all four hundred and twenty rubles, all in small notes, and thirty-five rubles in silver; a bad, heavy smell rose from the notes. Gathering the money into his cap, Yakov Ivanych went out into the yard, then out through the gate. He walked, looking about him, but the buffet-keeper was nowhere to be seen.

Деньги Якова Иваныча лежали в городском банке и были розданы под вторые закладные; дома у себя он держал немного, только то, что нужно было для оборота. Войдя в кухню, он нащупал жестянку со спичками и, пока синим огнем горела сера, успел разглядеть Матвея, который лежал по-прежнему на полу около стола, но уже был накрыт белою простыней, и были видны только его сапоги. Кричал сверчок. Аглаи и Дашутки не было в комнатах: обе они сидели в чайной за прилавком и молча мотали нитки. Яков Иваныч с лампочкой прошел к себе в комнату и вытащил из-под кровати сундучок, в котором держал расхожие деньги. В этот раз набралось всего четыреста двадцать одними мелкими бумажками и серебра на тридцать пять рублей; от бумажек шел нехороший, тяжелый дух. Забрав деньги в шапку, Яков Иваныч вышел на двор, потом за ворота. Он шел и глядел по сторонам, но буфетчика не было.

– Hoy! – Yakov called out.

– Гоп! – крикнул Яков.

Right by the crossing a dark figure detached itself from the barrier and came toward him uncertainly.

У самого переезда от шлагбаума отделилась темная фигура и нерешительно пошла к нему.

– Why do you keep walking and walking about? – said Yakov with vexation, recognizing the buffet-keeper. – Here: it’s a little short of five hundred... There’s no more at home.

– Что вы всё ходите и ходите? – проговорил Яков с досадой, узнав буфетчика. – Вот вам: тут немного не хватило до пятисот... Дома нет больше.

– Very well... Much obliged to you, – muttered Sergei Nikanorych, snatching at the money greedily and stuffing it into his pockets; he was trembling all over, and this was noticeable even in the dark. – But you, Yakov Ivanych, set your mind at rest... What use is it for me to chatter? My business is such, I was there and I’ve gone. As they say, I know nothing, I’ve heard nothing... – and at once he added, with a sigh: – A cursed life!

– Хорошо... Очень вам благодарен, – бормотал Сергей Никанорыч, хватая деньги с жадностью и запихивая их в карманы; он весь дрожал, и это было заметно, несмотря на потемки. – А вы, Яков Иваныч, будьте покойны... К чему мне болтать? Мое дело такое, я был да ушел. Как говорится, знать ничего не знаю, ведать не ведаю... – и тут же добавил со вздохом: – Жизнь проклятая!

They stood a minute in silence, not looking at each other.

Минуту стояли молча, не глядя друг на друга.

– So it was all over nothing, over a trifle, God knows how it happened... – said the buffet-keeper, trembling. – I’m sitting there, reckoning to myself, and suddenly a noise... I look at the door, and there you are, all over the Lenten oil... Where is he now?

– Так это у вас, из пустяков, бог его знает как... – сказал буфетчик, дрожа. – Сижу я, считаю себе и вдруг шум... Гляжу в дверь, а вы из-за постного масла... Где он теперь?

– Lying there in the kitchen.

– Лежит там в кухне.

– You’d better carry him off somewhere... What’s the good of waiting?

– Вы бы его свезли куда... Что ждать?

Yakov saw him off as far as the station in silence, then went back home and harnessed the horse to take Matvei to Limarovo. He decided he would drive him into the Limarovo forest and leave him there on the road, and then would tell everyone that Matvei had gone off to Vedenyapino and never come back, and everyone would then think that passersby had killed him. He knew that this would deceive no one, but to be moving, doing something, bustling about, was not as agonizing as sitting and waiting. He called Dashutka, and together with her drove Matvei away. And Aglaya stayed behind to clean up in the kitchen.

Яков проводил его до станции молча, потом вернулся домой и запряг лошадь, чтобы везти Матвея в Лимарово. Он решил, что свезет его в Лимаровский лес и оставит там на дороге, а потом будет говорить всем, что Матвей ушел в Веденяпино и не возвращался, и все тогда подумают, что его убили прохожие. Он знал, что этим никого не обманешь, но двигаться, делать что-нибудь, хлопотать было не так мучительно, как сидеть и ждать. Он кликнул Дашутку и вместе с ней повез Матвея. А Аглая осталась убирать в кухне.

As Yakov and Dashutka were driving back, the lowered barrier held them up at the crossing. A long freight train was passing, drawn by two locomotives, breathing heavily and throwing sheaves of crimson fire from their fireboxes. At the crossing, within sight of the station, the front locomotive gave a piercing whistle.

Когда Яков и Дашутка возвращались назад, их задержал у переезда опущенный шлагбаум. Шел длинный товарный поезд, который тащили два локомотива, тяжело дыша и выбрасывая из поддувал снопы багрового огня. На переезде в виду станции передний локомотив издал пронзительный свист.

– Whistling... – said Dashutka.

– Свистить... – проговорила Дашутка.

The train passed at last, and the watchman, unhurried, raised the barrier.

Поезд, наконец, прошел, и сторож не спеша поднял шлагбаум.

– Is that you, Yakov Ivanych? – he said. – Didn’t know you, you’ll be rich.

– Это ты, Яков Иваныч? – сказал он. – Не узнал, богатым быть.

And then, when they got home, it was time to sleep. Aglaya and Dashutka lay down side by side, having made up a bed on the floor in the tearoom, and Yakov settled himself on the counter. Before lying down they did not pray to God, and lit no lamps before the icons. All three did not sleep till morning, but did not exchange a single word, and it seemed to them all night that up above, on the empty floor, someone was walking.

А потом, когда приехали домой, надо было спать. Аглая и Дашутка легли рядом, постлавши себе в чайной на полу, а Яков расположился на прилавке. Перед тем, как ложиться, богу не молились и лампад не зажигали. Все трое не спали до самого утра, но не промолвили ни одного слова, и казалось им всю ночь, что наверху в пустом этаже кто-то ходит.

Two days later the district police officer and the investigator came from town and made a search, first in Matvei’s room, then throughout the whole inn. Yakov was questioned first, and he stated that Matvei had gone off on Monday evening to Vedenyapino to take communion, and that most likely on the way he had been killed by the sawyers working along the line just then. And when the investigator asked him how it had come about that Matvei had been found on the road while his cap was found at home – surely he had not gone to Vedenyapino bareheaded? – and why not a single drop of blood had been found beside him on the road in the snow, when his head had been smashed in and his face and chest were black with blood, Yakov grew confused, lost himself, and answered:

Через два дня приехали из города становой пристав и следователь и сделали обыск сначала в комнате Матвея, потом во всем трактире. Допрашивали прежде всего Якова, и он показал, что Матвей в понедельник под вечер ушел в Веденяпино говеть и что, должно быть, дорогой его убили пильщики, работающие теперь по линии. А когда следователь спросил его, почему же так случилось, что Матвея нашли на дороге, а шапка его оказалась дома, – разве он пошел в Веденяпино без шапки? И почему около него на дороге на снегу не нашли ни одной капли крови, в то время как голова у него была проломлена и лицо и грудь были черны от крови, Яков смутился, растерялся и ответил:

– I cannot say.

– Не могу знать.

And there occurred exactly what Yakov had so dreaded: the gendarme came, the constable smoked in the prayer-room, and Aglaya flew at him with abuse and was rude to the police officer, and when Yakov and Aglaya were afterward led out of the yard, the peasants crowded at the gate and said: "There go the Bogomolovs!" – and it seemed that everyone was glad.

И произошло именно то, чего так боялся Яков: приходил жандарм, урядник курил в молельной, и Аглая набросилась на него с бранью и нагрубила становому приставу, и когда потом Якова и Аглаю вели со двора, у ворот толпились мужики и говорили: "Богомолова ведут!" – и казалось, все были рады.

The gendarme, at the interrogation, stated plainly that Matvei had been killed by Yakov and Aglaya so as not to have to divide the property with him, and that Matvei had had money of his own, and if none was found at the search, then evidently Yakov and Aglaya had made use of it. Dashutka too was questioned. She said that Uncle Matvei and Aunt Aglaya used to quarrel every day and very nearly come to blows over money, and that Uncle was rich, since he had even given nine hundred rubles to some sweetheart of his own.

Жандарм на допросе показал прямо, что Матвея убили Яков и Аглая, чтобы не делиться с ним, и что у Матвея были свои деньги, и если их не оказалось при обыске, то, очевидно, ими воспользовались Яков и Аглая. И Дашутку спрашивали. Она сказала, что дядя Матвей и тетка Аглая каждый день бранились и чуть не дрались из-за денег, а дядя был богатый, так как он даже какой-то своей душеньке подарил девятьсот рублей.

Dashutka was left alone at the inn; no one came anymore to drink tea or vodka, and she spent her time now tidying the rooms, now drinking honey and eating baranki; but a few days later the watchman at the crossing was questioned, and he said that on Monday, late in the evening, he had seen Yakov driving back from Limarovo with Dashutka. Dashutka too was arrested, taken into town, and put in prison. It soon became known, from Aglaya’s own words, that Sergei Nikanorych had been present at the murder; a search was made at his place, and money was found in an unusual spot, in a felt boot under the stove, and the money was all small notes, three hundred single-ruble bills among them. He swore on oath that he had earned this money in trade, and that he had not been at the inn for over a year, but witnesses testified that he had been poor and had of late been badly in need of money and had gone to the inn every day to borrow from Matvei, and the gendarme related how, on the very day of the murder, he himself had gone to the inn twice with the buffet-keeper to help him arrange the loan. It was recalled, moreover, that on Monday evening Sergei Nikanorych had not come out to meet the mixed train, but had gone off somewhere. He too was arrested and sent to town.

Дашутка осталась в трактире одна; никто уж не приходил пить чай и водку, и она то убирала в комнатах, то пила мед и ела баранки; но через несколько дней допрашивали сторожа на переезде, и он сказал, что в понедельник поздно вечером видел, как Яков ехал с Дашуткой из Лимарова. Дашутку тоже арестовали, повели в город и посадили в острог. Вскорости, со слов Аглаи, стало известно, что во время убийства присутствовал Сергей Никанорыч; у него сделали обыск и нашли деньги в необычном месте, в валенке под печкой, и деньги всё были мелкие, одних рублевых бумажек было триста. Он божился, что эти деньги он наторговал и что в трактире он не был уже более года, а свидетели показали, что он был беден и в последнее время сильно нуждался в деньгах и ходил в трактир каждый день, чтобы взять у Матвея взаймы, и жандарм рассказал, как в день убийства сам он два раза ходил с буфетчиком в трактир, чтобы помочь ему сделать заем. Вспомнили кстати, что в понедельник вечером Сергей Никанорыч не выходил к товаро-пассажирскому поезду, а уходил куда-то. И его тоже арестовали и отправили в город.

Eleven months later the trial took place.

Через одиннадцать месяцев был суд.

Yakov Ivanych had grown much older, thinner, and now spoke quietly, like a sick man. He felt himself weak, pitiful, shorter than everyone else, and it seemed as though from the pangs of conscience and the fancies that had not left him even in prison, his soul had grown old and wasted just as his body had. When it came up that he did not go to church, the presiding judge asked him:

Яков Иваныч сильно постарел, похудел и говорил уже тихо, как больной. Он чувствовал себя слабым, жалким, ниже всех ростом, и было похоже на то, как будто от мучений совести и мечтаний, которые не покидали его и в тюрьме, душа его так же постарела и отощала, как тело. Когда зашла речь о том, что он не ходит в церковь, председатель спросил его:

– Are you a schismatic?

– Вы раскольник?

– I cannot say, – he answered.

– Не могу знать, – ответил он.

He no longer had any faith at all, knew and understood nothing, and his former faith was now repugnant to him and seemed unreasonable, benighted. Aglaya was not in the least humbled and went on reviling the dead Matvei, blaming him for all their misfortunes. Sergei Nikanorych had grown a beard where his side-whiskers had been; at the trial he sweated, flushed, and was plainly ashamed of his gray prison coat and of being seated on the same bench as common peasants. He justified himself awkwardly and, wishing to prove that he had not been at the inn for a whole year, entered into argument with every witness, and the public laughed at him. Dashutka had grown plump while in prison; at the trial she did not understand the questions put to her, and said only that when Uncle Matvei was being killed she had been very frightened, and after that, nothing.

Он не имел уже никакой веры, ничего не знал и не понимал, а прежняя вера была ему теперь противна и казалась неразумной, темной. Аглая не смирилась нисколько и продолжала бранить покойного Матвея, обвиняя его во всех несчастиях. У Сергея Никанорыча на месте бакенов выросла борода; на суде он потел, краснел и, видимо, стыдился серого халата и того, что его посадили на одну скамью с простыми мужиками. Он неловко оправдывался и, желая доказать, что в трактире он не был целый год, вступал в спор с каждым свидетелем, и публика смеялась над ним. Дашутка, пока была в тюрьме, пополнела; на суде она не понимала вопросов, которые задавали ей, и сказала только, что когда дядю Матвея убивали, то она очень испугалась, а потом ничего.

All four were found guilty of murder for gain. Yakov Ivanych was sentenced to twenty years’ penal servitude, Aglaya to thirteen and a half, Sergei Nikanorych to ten, Dashutka to six.

Все четверо были признаны виновными в убийстве с корыстною целью. Яков Иваныч был приговорен к каторжным работам на двадцать лет, Аглая – на тринадцать с половиной, Сергей Никанорыч – на десять, Дашутка – на шесть.

VII

In the roadstead of Duye on Sakhalin, late one evening, a foreign steamer put in and demanded coal. The captain was asked to wait until morning, but he was unwilling to wait even a single hour, saying that if the weather worsened overnight he risked having to leave without his coal. In the Tatar Strait the weather can change sharply within half an hour, and then the Sakhalin shores become dangerous. And already it was freshening and raising a fair swell.

На Дуэском рейде на Сахалине поздно вечером остановился иностранный пароход и потребовал угля. Просили командира подождать до утра, но он не пожелал ждать и одного часа, говоря, что если за ночь погода испортится, то он рискует уйти без угля. В Татарском проливе погода может резко измениться в какие-нибудь полчаса, и тогда сахалинские берега становятся опасны. А уже свежело и разводило порядочную волну.

From the Voevodsk prison, the most wretched and severe of all the prisons on Sakhalin, a party of convicts was driven out to the mine. They were to load coal onto barges, then tow them behind a steam launch to the ship’s side, which lay more than half a verst from shore, where the transferring would begin – agonizing work, in which the barge is battered against the ship’s hull and the men can barely keep their feet from seasickness. The convicts, only just roused from their beds, sleepy, walked along the shore, stumbling in the darkness and clanking their fetters. To the left the high, steep bank could just be made out, exceedingly grim, while to the right lay an unbroken, lightless darkness, in which the sea groaned, giving out a drawn-out, monotonous sound: "a... a... a... a...", and only when the overseer lit his pipe, briefly lighting up an armed escort guard and two or three of the nearest convicts with their coarse faces, or when he came close to the water with his lantern, could the white crests of the near waves be made out.

Из Воеводской тюрьмы, самой неприглядной и суровой из всех сахалинских тюрем, погнали в рудник партию арестантов. Предстояло нагружать углем баржи, затем тащить их на буксире парового катера к борту парохода, который стоял более чем в полуверсте от берега, и там должна была начаться перегрузка – мучительная работа, когда баржу бьет о пароход и рабочие едва держатся на ногах от морской болезни. Каторжные, только что поднятые с постелей, сонные, шли по берегу, спотыкаясь в потемках и звеня кандалами. Налево был едва виден высокий крутой берег, чрезвычайно мрачный, а направо была сплошная, беспросветная тьма, в которой стонало море, издавая протяжный, однообразный звук: "а... а... а... а...", и только когда надзиратель закуривал трубку и при этом мельком освещался конвойный с ружьем и два-три ближайших арестанта с грубыми лицами, или когда он подходил с фонарем близко к воде, то можно было разглядеть белые гребни передних волн.

In this party was Yakov Ivanych, nicknamed on the katorga "the Broom" for his long beard. No one had called him by his name and patronymic in a long while now; he was simply called Yashka. He was in poor standing here, for about three months after his arrival at the katorga, feeling a strong, unconquerable longing for his homeland, he had yielded to temptation and run away, and had soon been caught, sentenced to unlimited hard labor, and given forty lashes; afterward he had twice more been punished with birching for squandering government-issue clothing, though on both occasions the clothing had in fact been stolen from him. His longing for home had begun from the very time when he was being transported to Odessa and the convict train had stopped one night at Progonnaya, and Yakov, pressing to the window, had tried to make out his own home yard and had seen nothing at all in the darkness.

В этой партии находился Яков Иваныч, прозванный на каторге Веником за свою длинную бороду. По имени и отчеству его давно уже никто не величал, а звали просто Яшкой. Был он здесь на плохом счету, так как месяца через три по прибытии на каторгу, чувствуя сильную, непобедимую тоску по родине, он поддался искушению и бежал, а его скоро поймали, присудили к бессрочной каторге и дали ему сорок плетей; потом его еще два раза наказывали розгами за растрату казенного платья, хотя это платье в оба раза было у него украдено. Тоска по родине началась у него с тех самых пор, как его везли в Одессу и арестантский поезд остановился ночью на Прогонной, и Яков, припав к окну, старался увидеть родной двор и ничего не увидел впотьмах.

There was no one to talk to about his native parts. His sister Aglaya had been sent to hard labor by way of Siberia, and it was not known where she was now. Dashutka was on Sakhalin, but she had been given as a common-law wife to some settler, in a distant village; there was no news of her at all, and only once did a settler who had ended up in the Voevodsk prison tell Yakov that Dashutka already had three children. Sergei Nikanorych was in service as a lackey to an official not far away, in Duye, but there was no counting on ever seeing him, since he was ashamed to be known as an acquaintance of common convicts.

Не с кем было поговорить о родной стороне. Сестру Аглаю отправили на каторгу через Сибирь, и было неизвестно, где она теперь. Дашутка была на Сахалине, но ее отдали какому-то поселенцу в сожительницы, в дальнее селение; слухов о ней не было никаких, и раз только один поселенец, попавший в Воеводскую тюрьму, рассказывал Якову, будто Дашутка имела уже троих детей. Сергей Никанорыч служил лакеем у чиновника тут же недалеко, в Дуэ, но нельзя было рассчитывать повидаться с ним когда-нибудь, так как он стыдился знакомства с каторжными из простого звания.

The party arrived at the mine and settled on the pier. It was said there would be no loading, since the weather kept worsening and the ship was said to be about to leave. Three lights could be seen. One of them was moving: it was the steam launch, going to the ship and now, it seemed, already returning to report whether there would be work or not. Shivering with the autumn cold and the sea damp, wrapping himself in his short, ragged sheepskin coat, Yakov Ivanych gazed fixedly, without blinking, in the direction where his homeland lay. Ever since he had come to live in one prison together with people driven here from every corner – Russians, Ukrainians, Tatars, Georgians, Chinese, Finns, Gypsies, Jews – and ever since he had listened to their talk and had his fill of watching their sufferings, he had again begun to be lifted up toward God, and it seemed to him that at last he had come to know the true faith, the very one that his whole line, beginning with grandmother Avdotya, had so thirsted for and sought so long without finding. He now knew and understood it all, where God was and how one must serve him, and only one thing remained incomprehensible – why the lot of men should be so unequal, why this simple faith, which others receive from God as a free gift along with life itself, had cost him so dear that from all these horrors and sufferings, which would evidently go on without a break until his very death, his hands and legs now trembled like a drunkard’s. He gazed intently into the darkness, and it seemed to him that across the thousands of versts of this darkness he could see his homeland, could see his native province, his own district, Progonnaya, could see the darkness, the wildness, the heartlessness, and the dull, harsh, brutish indifference of the people he had left behind there; his sight grew misty with tears, but he went on gazing into the distance, where the pale lights of the ship barely glimmered, and his heart ached with longing for home, and he wanted to live, to go back home, to tell them there of his new faith and to save from ruin even a single person, and to live even a single day without suffering.

Партия пришла в рудник и расположилась на пристани. Говорили, что нагрузки не будет, так как погода всё портится и пароход будто бы собирается уходить. Видно было три огня. Один из них двигался: это паровой катер ходил к пароходу и теперь, кажется; уже возвращался, чтобы сообщить, будет работа или нет. Дрожа от осеннего холода и морской сырости, кутаясь в свой короткий, рваный полушубок, Яков Иваныч пристально, не мигая, смотрел в ту сторону, где была родина. С тех пор, как он пожил в одной тюрьме вместе с людьми, пригнанными сюда с разных концов, – с русскими, хохлами, татарами, грузинами, китайцами, чухной, цыганами, евреями, и с тех пор, как прислушался к их разговорам, нагляделся на их страдания, он опять стал возноситься к богу, и ему казалось, что он, наконец, узнал настоящую веру, ту самую, которой так жаждал и так долго искал и не находил весь его род, начиная с бабки Авдотьи. Всё уже он знал и понимал, где бог и как должно ему служить, но было непонятно только одно, почему жребий людей так различен, почему эта простая вера, которую другие получают от бога даром вместе с жизнью, досталась ему так дорого, что от всех этих ужасов и страданий, которые, очевидно, будут без перерыва продолжаться до самой его смерти, у него трясутся, как у пьяницы, руки и ноги? Он вглядывался напряженно в потемки, и ему казалось, что сквозь тысячи верст этой тьмы он видит родину, видит родную губернию, свой уезд, Прогонную, видит темноту, дикость, бессердечие и тупое, суровое, скотское равнодушие людей, которых он там покинул; зрение его туманилось от слез, но он всё смотрел вдаль, где еле-еле светились бледные огни парохода, и сердце щемило от тоски по родине, и хотелось жить, вернуться домой, рассказать там про свою новую веру и спасти от погибели хотя бы одного человека и прожить без страданий хотя бы один день.

The launch came in, and the overseer announced loudly that there would be no loading.

Катер пришел, и надзиратель объявил громко, что нагрузки не будет.

– Back! – he commanded. – Attention!

– Назад! – скомандовал он. – Смирно!

It could be heard how, on the ship, they were hauling in the anchor chain. A strong, piercing wind was already blowing, and somewhere above, on the steep bank, the trees creaked. A storm, evidently, was beginning.

Было слышно, как на пароходе убирали якорную цепь. Дул уже сильный, пронзительный ветер, и где-то вверху на крутом берегу скрипели деревья. Вероятно, начинался шторм.

The Murder

Cite this passage

Support this project