In One's Own Corner
В родном углу
Headnote
1 "In One’s Own Corner" ("В родном углу") is one of Chekhov’s steppe stories, set in the Donbas coal country he knew from his own Taganrog boyhood – the same landscape of railway sidings, mine works, and seemingly limitless plain that recurs across his fiction of the period. It opens, unusually for Chekhov, in the second person, with an extended travelogue passage describing the drive by carriage from a lonely steppe station – a passage that functions almost as a frame or overture before the third-person narrative proper begins.
2 Vera Ivanovna Kardina, twenty-three, orphaned of both parents, arrives by train and troika at her late father’s family estate to live with her elderly grandfather and her aunt, Dasha, whom she has not seen since childhood. The homecoming is rapturous at first – the aunt showers her with endless, cloying endearments ("my queen,I am your obedient slave") and installs her in the best room in the house – but the steppe’s beauty and spaciousness soon reveal themselves as a kind of trap. Vera watches her grandfather, once a violent master who routinely ordered serfs flogged and now merely a glutton dozing over his cards, and her aunt, a petty domestic tyrant who runs through servants weekly, docks wages from a frightened, overworked maid named Alyona, and speaks fluent hypocrisy about schools and enlightenment while paying teachers starvation wages. The local society – engineers, mine owners, and doctors from the nearby works – proves shallow, indifferent to literature, politics, and any cause beyond cards and dancing; its most admired figure is Doctor Neshchapov, a wealthy, handsome, and almost wholly silent works-owner who has all but abandoned medicine for business. Vera drifts through a winter of parties she resents attending and cannot stay away from, turning over and discarding one vocation after another – doctor, teacher of peasant children, "useful" woman – and finding each blocked by her own distaste, her own ignorance of the people she would serve, or the plain fact that no one around her actually believes in the causes they profess. Her aunt presses her, with increasing bluntness, to marry Neshchapov, treating Vera’s own fifteen-thousand-ruble inheritance (nominally protected, practically already being spent on the estate’s debts) as leverage in the same breath as flattery. The story’s crisis comes when Vera, roused to fury by her aunt’s casual dismissal of the soldier-laborer Alyona’s mother had been begging for, over the accident of his illegitimate birth, turns her own accumulated rage on the maid Alyona, screaming at her, invoking the language of flogging ("Beat her!") that she had recoiled from at the story’s start, and then fleeing the house in horror at what she has just done. Lying hidden in a ravine, she resolves, in the story’s bleakest turn, that this self-disgust is itself the sign that she must "take herself in hand" – and within hours accepts Neshchapov, reframing marriage and a merger with the steppe’s vast indifference as the only available peace. A month later she is settled at the works.
3 Dating note: the corpus’s metadata for this file (source filename, works.yaml date field) dates the story to 1894. The story is, however, standardly dated in Chekhov bibliography to 1897: Chekhov wrote it in Nice in October 1897 (he reports working on it in a letter of 9 October 1897), signing it “Ницца, октябрь” (“Nice, October”), and it was first published in Русские ведомости (Russian Gazette), no. 317, 16 November 1897. This discrepancy is flagged here rather than silently corrected, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside works.yaml itself; it is noted for whoever next reconciles the corpus’s date fields against the standard bibliography.
4 the opening travelogue passage (section 2) is addressed in the second person ("you get into the carriage...") in the Russian original, a deliberate shift out of the third-person narration that frames the rest of the story; this is preserved in the translation rather than normalized to first or third person. The coachman’s terse, hostile silence when Vera asks after old Boris (section 5) is described in the source with the word "по-хохлацки" ("in a Ukrainian/Little-Russian manner"), reflecting period Russian usage for the region’s Ukrainian-speaking population (the "Little Russian songs" of section 39 use the same ethnonym); rendered here descriptively rather than with the period term. Grandfather’s recollected order, "Двадцать пять горячих! Розог!," literally "twenty-five hot ones! The birch/rods!," is rendered as "Twenty-five strokes! The birch!" to keep the count of blows explicit, since it recurs as a refrain (sections 14, 31, 78) marking the shift from the grandfather’s remembered brutality to Vera’s own eruption at the story’s climax, where she unwittingly repeats the very words ("The birch! Beat her!"). The aunt’s interrupted French, "Il ne faut pas parler aux gens" (itself slightly ungrammatical in the Russian source, missing a space – "Иль не фо па парле о жанс" – reproducing the aunt’s provincial, imperfect French pronunciation phonetically in Cyrillic), is kept in French with a bracketed translation, following the source’s own device of transliterating her accent; the phonetic misspelling itself could not be reproduced in English without inventing an effect not in the text, so only the translated gloss carries the note that her French is markedly unpolished. "Десятины" (desyatinas), the pre-revolutionary Russian land-measure (roughly 2.7 acres each), is left as "desyatinas" rather than converted, consistent with corpus practice for period units of measure. The estate laborer’s self-description as "незаконнорожденный" (section 66) is translated as "baseborn" rather than a more clinical modern equivalent, to match the term’s weight as a matter of formal legal and social standing in the period, which is precisely what triggers the aunt’s dismissal of him.
I
I
The Donets Road. A cheerless station, standing white and alone on the steppe, quiet, its walls hot from the heat, without a single patch of shade and seemingly without a soul about. The train has already gone, leaving you here, and the sound of it can just be heard, fading away at last... Around the station it is empty, and there are no other horses besides your own. You get into the carriage – how pleasant it is after the railway car – and go bowling along the steppe road, and before you, little by little, pictures open out such as one never sees near Moscow, vast, endless, enchanting in their monotony. Steppe, steppe – and nothing more; far off an old burial mound or a windmill; oxen hauling coal along the way... Birds, singly, skim low over the plain, and the even beat of their wings brings on drowsiness. It is hot. An hour or two goes by, and still steppe, steppe, and still the mound far off. Your driver is telling you something, often pointing with his whip off to the side, something long and pointless, and calm takes hold of your soul, and you have no wish to think of the past...
Донецкая дорога. Невеселая станция, одиноко белеющая в степи, тихая, со стенами, горячими от зноя, без одной тени и, похоже, без людей. Поезд уже ушел, покинув вас здесь, и шум его слышится чуть-чуть и замирает наконец... Около станции пустынно и нет других лошадей, кроме ваших. Вы садитесь в коляску – это так приятно после вагона – и катите по степной дороге, и перед вами мало-помалу открываются картины, каких нет под Москвой, громадные, бесконечные, очаровательные своим однообразием. Степь, степь – и больше ничего; вдали старый курган или ветряк; везут на волах каменный уголь... Птицы, в одиночку, низко носятся над равниной, и мерные движения их крыльев нагоняют дремоту. Жарко. Прошел час-другой, а все степь, степь, и все курган вдали. Ваш кучер рассказывает что-то, часто указывая кнутом в сторону, что-то длинное и ненужное, и душой овладевает спокойствие, о прошлом не хочется думать...
A troika had been sent to meet Vera Ivanovna Kardina at the station. The driver stowed the things and set about adjusting the harness.
За Верой Ивановной Кардиной выехали на тройке. Кучер уложил вещи и стал поправлять сбрую.
“Just as it was,” said Vera, looking about her. “The last time I was here I was still a girl, some ten years ago. I remember old Boris used to drive out for me then. Is he still alive?”
– Все, как было, – сказала Вера, оглядываясь. – В последний раз я была здесь еще девочкой, лет десять назад. Помню, выезжал за мной тогда старик Борис. Что, он жив еще?
The driver made no answer and only looked at her crossly, in his Ukrainian way, and climbed up onto the box.
Кучер ничего не ответил и только сердито, по-хохлацки поглядел на нее и полез на козла.
There were some thirty versts to cover from the station, and Vera too gave herself over to the charm of the steppe, forgot about the past and thought only of how spacious it was here, how free; she, healthy, clever, beautiful, young – she was only twenty-three – had lacked, until now, precisely this: space and freedom.
Нужно было проехать от станции верст тридцать, и Вера тоже поддалась обаянию степи, забыла о прошлом и думала только о том, как здесь просторно, как свободно; ей, здоровой, умной, красивой, молодой – ей было только 23 года – недоставало до сих пор в жизни именно только этого простора и свободы.
Steppe, steppe... The horses run on, the sun climbs higher, and it seems that back then, in her childhood, the steppe had never been so rich, so lush, in June; the grasses in bloom – green, yellow, lilac, white – and from them, and from the warmed earth, a fragrance rises; and along the road, some strange blue birds... Vera had long since given up praying, but now, fighting off drowsiness, she whispers:
Степь, степь... Лошади бегут, солнце все выше, и кажется, что тогда, в детстве, степь не бывала в июне такой богатой, такой пышной; травы в цвету – зеленые, желтые, лиловые, белые, и от них, и от нагретой земли идет аромат; и какие-то странные синие птицы по дороге... Вера давно уже отвыкла молиться, но теперь шепчет, превозмогая дремоту:
“Lord, grant that I may be happy here.”
– Господи, дай, чтобы мне было здесь хорошо.
And her soul is at peace, sweetly so, and it seems she could go on riding like this her whole life and looking at the steppe. Suddenly, unexpected, a deep ravine, overgrown with young oak and alder; a dampness comes on the air – there must be a stream down below. On this side, right at the edge of the ravine, a covey of partridges flushes up with a whir. Vera remembered that they used to walk to this ravine in the evenings, once; that meant the estate was near! And indeed, poplars come into view in the distance, a threshing barn; off to one side, black smoke: they are burning old straw. There is Aunt Dasha coming to meet her, waving her handkerchief; grandfather on the terrace. God, what joy!
А на душе покойно, сладко, и, кажется, согласилась бы всю жизнь ехать так и смотреть на степь. Вдруг неожиданно глубокий овраг, поросший молодым дубом и ольхой; потянуло влагой – должно быть, ручей внизу. На этой стороне, у самого края оврага, вспорхнула с шумом стая куропаток. Вера вспомнила, что когда-то к этому оврагу ходили по вечерам гулять; значит, уже усадьба близко! И вот в самом деле виднеются вдали тополи, клуня; в стороне черный дым: это жгут старую солому. Вот тетя Даша идет навстречу и машет платком; дедушка на террасе. Боже, какая радость!
“My darling! My darling!” the aunt was saying, crying out as if in hysterics. “Our own true mistress has come! Understand, you are our mistress, our queen! Everything here is yours! Darling, my beauty, I am not your aunt, I am your obedient slave!”
– Милая! милая! – говорила тетя, вскрикивая, как в истерике. – Приехала наша настоящая хозяйка! Пойми, ведь ты наша хозяйка, наша королева! Тут все твое! Милая, красавица, я не тетка, а твоя послушная раба!
Vera had no family left besides her grandfather and her aunt; her mother had died long ago, her father, an engineer, had died three months before in Kazan, passing through from Siberia. Grandfather had a large gray beard, was stout, red-faced, short of breath, and walked with his belly thrust forward, leaning on a cane. The aunt, a lady of some forty-two years, dressed in a fashionable gown with high sleeves, tightly cinched at the waist, was evidently trying to look younger and still wished to please; she walked with small steps, and her back trembled as she did so.
У Веры никого не было родных, кроме дедушки и тети; мать умерла уже давно, отец, инженер, умер три месяца назад в Казани, проездом из Сибири. Дедушка был с большой седой бородой, толстый, красный, с одышкой, и ходил, выпятив вперед живот и опираясь на палку. Тетя, дама лет сорока двух, одетая в модное платье с высокими рукавами, сильно стянутая в талии, очевидно, молодилась и еще хотела нравиться; ходила она мелкими шагами, и у нее при этом вздрагивала спина.
“Will you love us?” she was saying, embracing Vera. “You’re not proud, are you?”
– Ты будешь нас любить? – говорила она, обнимая Веру. – Ты не гордая?
At grandfather’s wish a thanksgiving service was held, then there was a long dinner – and Vera’s new life began. She was given the best room; every carpet in the house was carried in there, and many flowers were set out; and when in the evening she lay down in her cozy, wide, very soft bed and drew over herself a silk quilt that smelled of old, long-stored clothing, she laughed with pleasure. Aunt Dasha came in for a moment to wish her good night.
По желанию дедушки отслужили благодарственный молебен, потом долго обедали – и для Веры началась ее новая жизнь. Ей отвели лучшую комнату, снесли туда все ковры, какие только были в доме, поставили много цветов; и когда она вечером легла в свою уютную, широкую, очень мягкую постель и укрылась шелковым одеялом, от которого пахло старым лежалым платьем, то засмеялась от удовольствия. Тетя Даша пришла на минутку, чтобы пожелать ей спокойной ночи.
“So you’ve come, thank God,” she said, sitting down on the bed. “As you see, we live well, no need for better. Only there’s this one thing: your grandfather is poorly! It’s a trouble, how poorly he is! Short of breath, and he’s begun to forget himself. And yet – do you remember? – what health he had, what strength! An ungovernable man he was... In the old days, if a servant so much as failed to please him, he’d leap up and – ‘Twenty-five strokes! The birch!’ But now he’s grown meek, and one never hears of it. And truth to tell, these aren’t the old times now, my love; you can’t go beating people. Of course, why beat them – but there’s no letting them run wild either.”
– Вот ты и приехала, слава богу, – сказала она, садясь на постель. – Как видишь, живем хорошо, лучше и не нужно. Только вот одно: дедушка твой плох! Беда, как плох! Задыхается и уж забываться стал. А ведь – помнишь? – какое здоровье, какая сила! Неукротимый был человек... Прежде, бывало, чуть прислуга не угодит или что, как вскочит и – "Двадцать пять горячих! Розог!" А теперь присмирел и не слыхать его. И то сказать, не те времена теперь, душечка; бить нельзя. Оно, конечно, зачем бить, но и распускать тоже не следует.
“Auntie, do they still beat them now?” Vera asked.
– Тетя, а их теперь бьют? – спросила Вера.
“The steward gives a beating now and then, but I don’t. God be with them! And your grandfather, out of old habit, sometimes raises his cane, but he doesn’t strike.”
– Приказчик, случается, бьет, а я нет. Бог с ними! И дедушка твой, по старой памяти, иной раз замахнется палкой, но бить не бьет.
Aunt Dasha yawned and crossed her mouth, then her right ear.
Тетя Даша зевнула и перекрестила рот, потом правое ухо.
“Isn’t it dull living here?” asked Vera.
– Здесь не скучно жить? – спросила Вера.
“How shall I put it? The landowners have all but died out now, they don’t live here any more; but on the other hand they’ve gone and built factories all around, my love, and there’s no end of engineers, doctors, mine surveyors here! There are theatricals, of course, concerts, but mostly it’s cards. And they call on us. Doctor Neshchapov comes to see us, from the works, such a handsome, interesting man! He fell in love with your photograph. I’ve already decided: well, I think, this is Verochka’s fate. Young, handsome, a man of means – a match, in a word. Well, and you’re no plain bride yourself, mind you. A good family name, our estate is mortgaged, but – what of it? – it’s kept up all the same, not run to ruin; I have a share in it, but it will all be yours; I am your obedient slave. And my late brother, your papa, left fifteen thousand... Well, but I see your little eyes are drooping. Sleep, my child.”
– Как тебе сказать? Помещики теперь перевелись, не живут тут; но зато понастроили кругом заводов, душечка, и тут этих инженеров, докторов, штейгеров – сила! Конечно, спектакли, концерты, но больше все карты. И к нам ездят. Бывает у нас доктор Нещапов, из завода, такой красивый, интересный! В твою фотографию влюбился. Я уж и решила: ну, думаю, это Верочкина судьба. Молодой, красивый, со средствами – партия, одним словом. Ну, да ведь и ты у меня невеста хоть куда. Фамилии хорошей, имение наше заложено, но – что ж? – зато устроено, не запущено; моя тут есть часть, но все тебе останется; я твоя послушная раба. И покойный мой брат, папочка твой, пятнадцать тысяч оставил... Ну, однако, я вижу, у тебя глазки слипаются. Спи, деточка.
The next day Vera walked about the house for a long while. The garden, old, unlovely, without paths, laid out awkwardly on a slope, was quite neglected: it must have been reckoned superfluous to the running of the place. A great many grass snakes. Hoopoes flew about under the trees and cried out – “oo-too-toot!” – in such a tone as though they wanted to remind one of something. Below there was a river overgrown with tall reeds, and beyond the river, half a verst from the bank, a village. From the garden Vera went out into the field; gazing into the distance, thinking of her new life in her native nest, she kept trying to understand what awaited her. This expanse, this beautiful stillness of the steppe, told her that happiness was near and perhaps, indeed, already here; in truth, a thousand people would say: what happiness, to be young, healthy, educated, to live on one’s own estate! And at the same time the endless plain, monotonous, without a single living soul, frightened her, and for moments it was plain that this calm green monster would swallow up her life, reduce it to nothing. She is young, refined, she loves life; she has finished at the institute, learned to speak three languages, read a great deal, traveled with her father – but was all that truly only so that in the end she should settle in a remote steppe estate and, day after day, for want of anything else to do, walk from the garden to the field, from the field to the garden, and then sit at home and listen to grandfather breathing? But what was to be done? Where was she to turn? And she could give herself no answer, and when she came back home she thought that she was hardly likely to be happy here, and that the drive from the station had been far more interesting than living here.
На другой день Вера долго гуляла около дома. Сад, старый, некрасивый, без дорожек, расположенный неудобно, по скату, был совершенно заброшен: должно быть, считался лишним в хозяйстве. Много ужей. Удоды летали под деревьями и кричали – "у-ту-тут!" таким тоном, как будто хотели о чем-то напомнить. Внизу была река, поросшая высоким камышом, а за рекой, в полуверсте от берега, – деревня. Из сада Вера пошла в поле; глядя в даль, думая о своей новой жизни в родном гнезде, она все хотела понять, что ждет ее. Этот простор, это красивое спокойствие степи говорили ей, что счастье близко и уже, пожалуй, есть; в сущности, тысячи людей сказали бы: какое счастье быть молодой, здоровой, образованной, жить в собственной усадьбе! И в то же время нескончаемая равнина, однообразная, без одной живой души, пугала ее, и минутами было ясно, что это спокойное зеленое чудовище поглотит ее жизнь, обратит в ничто. Она молода, изящна, любит жизнь; она кончила в институте, выучилась говорить на трех языках, много читала, путешествовала с отцом, – но неужели все это только для того, чтобы в конце концов поселиться в глухой степной усадьбе и изо дня в день, от нечего делать, ходить из сада в поле, из поля в сад и потом сидеть дома и слушать, как дышит дедушка? Но что же делать? Куда деваться? И никак она не могла дать себе ответа, и когда возвращалась домой, то думала, что едва ли здесь она будет счастлива и что ехать со станции сюда гораздо интереснее, чем жить здесь.
Doctor Neshchapov arrived from the works. He had been a physician, but some three years before had taken a share in the works and become one of its owners, and no longer counted medicine as his chief occupation, though he still practiced. To look at, he was a pale, slender brunet in a white waistcoat; but what went on in his soul and in his mind was hard to say. Greeting them, he kissed Aunt Dasha’s hand and then kept jumping up every moment to fetch a chair or give up his seat, was very serious the whole time and said little, and when he did begin to speak, for some reason the first phrase could never be made out or understood, though he spoke correctly and not softly.
Приехал из завода доктор Нещапов. Он был врачом, но года три назад взял на заводе пай и стал одним из хозяев и теперь не считал медицину своим главным делом, хотя и занимался практикой. Наружно это был бледный, стройный брюнет в белом жилете; понять же, что у него в душе и в голове, было трудно. Здороваясь, он поцеловал у тети Даши руку и потом то и дело вскакивал, чтобы подать стул или уступить место, все время был очень серьезен и молчал, и если начинал говорить, то почему-то первую фразу его нельзя было расслышать и понять, хотя говорил он правильно и не тихо.
“Do you play the piano?” he asked Vera, and suddenly leapt up, because she had dropped her handkerchief.
– Вы изволите играть на рояле? – спросил он у Веры и вдруг вскочил, так как она уронила платок.
He sat from noon until twelve at night, silent, and Vera did not like him at all; it seemed to her that a white waistcoat in the country was bad form, and that his refined courtesy, his manners, and his pale, serious face with its dark eyebrows were cloying; and it seemed to her that he kept silent so continually because, most likely, he was not very bright. The aunt, though, when he had gone, said joyfully:
Просидел он с полудня до 12-ти часов ночи, молча, и очень не понравился Вере; ей казалось, что белый жилет в деревне – это дурной тон, а изысканная вежливость, манеры и бледное, серьезное лицо с темными бровями были приторны; и ей казалось, что постоянно молчал он потому, вероятно, что был недалек. Тетя же, когда он уехал, сказала радостно:
“Well? Isn’t he a delight?”
– Ну, что? Не правда ли, прелесть?
II
II
Aunt Dasha busied herself with the household. Tightly laced, her bracelets jingling on both arms, she went now to the kitchen, now to the storeroom, now to the cattle yard, with small steps, and her back trembled as she did so; and whenever she spoke with the steward or with the peasants, for some reason she always put on her pince-nez. Grandfather sat always in the one place and laid out patience, or dozed. At dinner and at supper he ate a terrible amount; he was served both today’s food and yesterday’s, and the cold pie left from Sunday, and the servants’ salt beef, and he ate it all up greedily, and after every dinner Vera was left with such an impression that afterward, when she saw sheep being driven along or flour being carted from the mill, she would think: “That’s what grandfather will eat.” Most of the time he was silent, absorbed in his food or his patience; but it happened, at dinner, that catching sight of Vera he would grow tender and say fondly:
Тетя Даша занималась хозяйством. Сильно затянутая, звеня браслетами на обеих руках, она ходила то в кухню, то в амбар, то на скотный, мелкими шагами, и спина у нее вздрагивала; и когда она говорила с приказчиком или с мужиками, то почему-то всякий раз надевала pince-nez. Дедушка сидел все на одном месте и раскладывал пасьянс или дремал. За обедом и за ужином он ел ужасно много; ему подавали и сегодняшнее, и вчерашнее, и холодный пирог, оставшийся с воскресенья, и людскую солонину, и он все съедал с жадностью, и от каждого обеда у Веры оставалось такое впечатление, что когда потом она видела, как гнали овец или везли с мельницы муку, то думала: "Это дедушка съест". Большею частью он молчал, погруженный в еду или пасьянс; но случалось, за обедом, при взгляде на Веру, он умилялся и говорил нежно:
“My one and only granddaughter! Verochka!”
– Внучка моя единственная! Верочка!
And tears would shine in his eyes. Or else his face would suddenly grow crimson, his neck would swell, he would glare with fury at the servants and ask, striking the floor with his cane:
И слезы блестели у него на глазах. Или вдруг лицо у него багровело, шея надувалась, он со злобой глядел на прислугу и спрашивал, стуча палкой:
“Why wasn’t the horseradish served?”
– Почему хрену не подали?
In winter he led a wholly sedentary life; in summer he sometimes rode out into the fields to look at the oats and the grasses, and, on returning, would say that without him there was disorder everywhere, and would brandish his cane.
Зимою он вел совершенно неподвижную жизнь, летом же иногда ездил в поле, чтобы взглянуть на овсы и на травы, и, вернувшись, говорил, что без него везде беспорядки, и замахивался палкой.
“Your grandfather’s out of sorts,” Aunt Dasha would whisper. “Well, it’s nothing now, but in the old days – God forbid: ‘Twenty-five strokes! The birch!”’
– Не в духе твой дедушка, – шептала тетя Даша. – Ну, да теперь ничего, а прежде не дай бог: "Двадцать пять горячих! Розог!"
The aunt complained that everyone had grown slack, that no one did anything, and that the estate brought in no income at all. And indeed there was no farming to speak of; a little ploughing and sowing went on, only out of habit, and, in essence, nothing was done, and everyone lived in idleness. And yet all day long there was walking about, counting up, fussing; the running back and forth in the house began at five in the morning, and one heard, without letup, “bring this,” “fetch that,” “run and see,” and by evening the servants were usually worn out. The aunt’s cooks and housemaids changed every week; sometimes she dismissed them for immorality, sometimes they left of their own accord, saying they were worn to exhaustion. None of the local village girls would go into service, and outsiders had to be hired from a distance. Of the local girls only one stayed on, Alyona, and she stayed only because her whole family – old women and children – lived off her wages. This Alyona, small, pale, rather simple-minded, spent the whole day tidying rooms, waiting at table, lighting the stoves, sewing, washing, but it always seemed that she was only bustling about, clattering her boots, and only getting in the household’s way; out of fear that she might be dismissed and sent home, she would drop and often break the crockery, and money was docked from her wages for it, and then her mother and grandmother would come and bow down at Aunt Dasha’s feet.
Тетя жаловалась, что все облепились, никто ничего не делает и что имение не приносит никакого дохода. В самом деле, никакого сельского хозяйства не было; пахали и сеяли немного, только по привычке, и, в сущности, ничего не делали, жили праздно. Между тем весь день ходили, считали, хлопотали; беготня в доме начиналась с пяти часов утра и постоянно слышалось "подай", "принеси", "сбегай", и прислуга обыкновенно к вечеру уже выбивалась из сил. У тети каждую неделю менялись кухарки и горничные; то она рассчитывала их за безнравственность, то они сами уходили, говоря, что замучились. Из своих деревенских никто не шел служить, и приходилось нанимать дальних. Из своих жила одна только девушка Алена и не уходила потому, что на ее жалованье кормилась дома вся семья – старухи и дети. Эта Алена, маленькая, бледная, глуповатая, весь день убирала комнаты, служила за столом, топила печи, шила, стирала, но все казалось, что она возится, стучит сапогами и только мешает и доме; из страха, как бы ее не рассчитали и не услали домой, она роняла и часто била посуду, и у нее вычитали из жалованья, а потом ее мать и бабушка приходили и кланялись тете Даше в ноги.
Once a week, and sometimes more often, guests would come. The aunt would come in to Vera and say:
Раз в неделю, а иногда и чаще, приезжали гости. Тетя входила к Вере и говорила:
“You ought to sit with the guests a while, or they’ll think you’re proud.”
– Ты бы посидела с гостями, а то подумают, что ты гордая.
Vera would go out to the guests and play cards with them for hours at a time, or play the piano while the guests danced; the aunt, merry, out of breath from dancing, would come up to her and whisper:
Вера шла к гостям и играла с ними подолгу в винт или играла на рояле, а гости танцевали; тетя, веселая, тяжело дыша от танцев, подходила к ней и шептала:
“Be a little kinder to Marya Nikiforovna.”
– Будь поласковей с Марьей Никифоровной.
On the 6th of December, St. Nicholas’s Day, a great many guests arrived at once, some thirty people; they played cards until late in the night, and many stayed over. In the morning they sat down to cards again, then dined, and when after dinner Vera went off to her room to rest from the talk and the tobacco smoke, there were guests there too, and she very nearly wept from despair. And in the evening, when they all began gathering to go home, she said, out of sheer joy that they were finally leaving:
6-го декабря, в Николин день, приехало сразу много гостей, человек тридцать; играли в винт до поздней ночи, и многие остались ночевать. С утра опять засели за карты, потом обедали, и когда после обеда Вера пошла к себе в комнату, чтобы отдохнуть от разговоров и от табачного дыма, то и там были гости, и она едва не заплакала с отчаяния. И когда вечером все они стали собираться домой, то от радости, что они наконец уезжают, она сказала:
“You might have stayed on a while longer!”
– Вы бы еще посидели!
The guests wore her out and cramped her; and at the same time – this happened almost every day – no sooner did it begin to grow dark than she felt drawn out of the house, and she would drive off to visit someone, to the works or to the neighboring landowners; and there, cards, dancing, forfeits, suppers... Young men employed at the works and the mines sometimes sang Little Russian songs, and not badly at all. It grew sad to hear them sing. Or else everyone would gather in one room, and there in the dusk they would talk of the mines, of treasure once buried on the steppe, of Saur-Mogila... During the talk, late at night, it sometimes happened that a cry of “help!” would suddenly carry across – some drunk man passing, or someone being robbed nearby, down in the mines. Or else the wind would howl in the chimneys, the shutters would bang, and then, a little later, an anxious ringing would be heard from the church; that meant a blizzard was starting.
Гости утомляли ее и стесняли; и в то же время – это бывало почти каждый день – едва начинало темнеть, как ее уже тянуло из дому, и она уезжала в гости куда-нибудь на завод или к соседям-помещикам; и там игра в карты, танцы, фанты, ужины... Молодые люди, служащие на заводах и шахтах, иногда пели малороссийские песни, и очень недурно. Становилось грустно, когда они пели. Или сходились все в одну комнату и тут в сумерках говорили о шахтах, о кладах, зарытых когда-то в степи, о Саур-Могиле... Во время разговора в позднее время, случалось, вдруг доносилось "ка-ра-у-ул!". Это пьяный шел или грабили кого-нибудь по соседству в шахтах. Или же в печах завывал ветер, хлопали ставни, потом, немного погодя, слышался тревожный звон в церкви; это начиналась метель.
At every evening party, picnic, and dinner, the most interesting woman, invariably, was Aunt Dasha, and the most interesting man Doctor Neshchapov. At the works and on the estates people read very little, played only marches and polkas, and the young people always argued heatedly about things they did not understand, and it came out coarse. They argued heatedly and loudly, but, strangely, nowhere else had Vera met such indifferent, carefree people as here. It seemed they had neither a homeland, nor a religion, nor any interest in public affairs. When talk turned to literature, or some abstract question was being settled, Neshchapov’s face made it plain that none of it interested him in the least, and that it had been a very, very long time since he had read anything, and that he had no wish to read. He, serious, expressionless, exactly like a badly painted portrait, forever in his white waistcoat, went on being silent as before, and remained a mystery; but the ladies and young women found him interesting and were enraptured by his manners and envied Vera, whom he plainly liked very much. And every time Vera came home from visiting she felt vexed and promised herself to sit at home; but a day would pass, evening would come, and once again she would hurry off to the works, and so it went on almost the whole winter.
На всех вечерах, пикниках и обедах неизменно самой интересной женщиной была тетя Даша и самым интересным мужчиной доктор Нещапов. На заводах и в усадьбах читали очень мало, играли только марши и польки, и молодежь всегда горячо спорила о том, чего не понимала, и это выходило грубо. Спорили горячо и громко, но, странно, нигде в другом месте Вера не встречала таких равнодушных и беззаботных людей, как здесь. Казалось, что у них нет ни родины, ни религии, ни общественных интересов. Когда говорили о литературе или решали какой-нибудь отвлеченный вопрос, то по лицу Нещапова видно было, что это его нисколько не интересует и что уже давно, очень давно он не читал ничего и читать не хочет. Он, серьезный, без выражения, точно дурно написанный портрет, постоянно в белом жилете, по-прежнему все молчал и был непонятен; но дамы и барышни находили его интересным и были в восторге от его манер и завидовали Вере, которая ему, по-видимому, очень нравилась. И Вера всякий раз уезжала из гостей с досадой и давала себе слово сидеть дома; но проходил день, наступал вечер, и она снова спешила на завод, и так почти всю зиму.
She subscribed to books and journals and read in her room. And at night she read too, lying in bed. When the clock in the corridor struck two or three, and her temples had begun to ache from the reading, she would sit up in bed and think. What was to be done? Where was she to turn? A cursed, nagging question, to which many answers had long been ready and, in essence, not one existed.
Она выписывала книги и журналы и читала у себя в комнате. И по ночам читала, лежа в постели. Когда часы в коридоре били два или три и когда уже от чтения начинали болеть виски, она садилась в постели и думала. Что делать? Куда деваться? Проклятый, назойливый вопрос, на который давно уже готово много ответов и, в сущности, нет ни одного.
Oh, how noble a thing it must be, how sacred, how picturesque – to serve the people, to ease their suffering, to enlighten them. But she, Vera, does not know the people. And how is one to go about it? They are alien to her, uninteresting; she cannot bear the heavy smell of the peasant huts, the tavern cursing, the unwashed children, the women’s talk of their ailments. To trudge through snowdrifts, to freeze, then to sit in a stifling hut, teaching children one does not love – no, better to die! And to teach the peasants’ children while Aunt Dasha draws her income from the taverns and fines the peasants – what a farce that would be! How much talk there is about schools, village libraries, universal education, and yet if all these engineers, works-owners, ladies of her acquaintance were not hypocrites, if they truly believed that enlightenment was needed, they would not go on paying teachers fifteen rubles a month, as now, and starving them. And the schools, and the talk of ignorance – all that is only to quiet the conscience, since it is a shameful thing to own five or ten thousand desyatinas of land and be indifferent to the people. Now the ladies say of Doctor Neshchapov that he is kind, that he built a school at the works. Yes, he built a school out of old works-brick, for some eight hundred rubles, and they sang him “many years” at the school’s consecration – but he, most likely, will not give up his own share, and it most likely never occurs to him that the peasants are people just as he is, and that they too ought to be taught in universities, and not only in these pitiful works schools.
О, как это, должно быть, благородно, свято, картинно – служить народу, облегчать его муки, просвещать его. Но она, Вера, не знает народа. И как подойти к нему? Он чужд ей, неинтересен; она не выносит тяжелого запаха изб, кабацкой брани, немытых детей, бабьих разговоров о болезнях. Идти по сугробам, зябнуть, потом сидеть в душной избе, учить детей, которых не любишь, – нет, лучше умереть! И учить мужицких детей в то время, как тетя Даша получает доход с трактиров и штрафует мужиков, – какая это была бы комедия! Сколько разговоров про школы, сельские библиотеки, про всеобщее обучение, но ведь если бы все эти знакомые инженеры, заводчики, дамы не лицемерили, а в самом деле верили, что просвещение нужно, то они не платили бы учителям по 15 рублей в месяц, как теперь, и не морили бы их голодом. И школы, и разговоры о невежестве – это для того только, чтобы заглушать совесть, так как стыдно иметь пять или десять тысяч десятин земли и быть равнодушным к народу. Вот про доктора Нещапова говорят дамы, что он добрый, устроил при заводе школу. Да, школу построил из старого заводского камня, рублей за восемьсот, и "многая лета" пели ему на освящении школы, а вот, небось, пая своего не отдаст, и, небось, в голову ему не приходит, что мужики такие же люди, как он, и что их тоже нужно учить в университетах, а не только в этих жалких заводских школах.
And Vera feels anger at herself and at everyone. She takes up her book again and tries to read, but before long she sits up again and thinks. Become a doctor? But for that one must pass an examination in Latin, and besides she has an insurmountable revulsion for corpses and disease. It would be good to become an engineer, a judge, the captain of a steamer, a scholar, to do something that would take all one’s strength, of body and of soul, so as to grow tired and then sleep soundly at night; to give one’s life to something, so as to be an interesting person, to please interesting people, to love, to have a real family of one’s own... But what is to be done? Where is one to begin?
И Вера чувствует злобу на себя и на всех. Она берется опять за книгу и хочет читать, но немного погодя опять садится и думает. Сделаться врачом? Но для этого нужно держать экзамен по латинскому языку, и к тому же еще у нее непобедимое отвращение к трупам и болезням. Хорошо бы стать механиком, судьей, командиром парохода, ученым, делать бы что-нибудь такое, на что уходили бы все силы, физические и душевные, и чтобы утомляться и потом крепко спать ночью; отдать бы свою жизнь чему-нибудь такому, чтобы быть интересным человеком, нравиться интересным людям, любить, иметь свою настоящую семью... Но что делать? С чего начать?
Once, on a Sunday during Great Lent, the aunt came in to her early in the morning to fetch an umbrella. Vera was sitting up in bed, her head in her hands, thinking.
Как-то, в одно из воскресений в Великом посту, тетя зашла к ней рано утром, чтобы взять зонтик. Вера сидела в постели, охватив голову руками, и думала.
“You ought to go to church, my love,” said the aunt, “or they’ll think you don’t believe.”
– Ты бы, душечка, поехала в церковь, – сказала тетя, – а то подумают, что ты неверующая.
Vera said nothing.
Вера ничего не ответила.
“I see you’re bored, poor little thing,” said the aunt, sinking to her knees by the bed; she adored Vera. “Own up: are you bored?”
– Я вижу, ты скучаешь, бедняжечка, – сказала тетя, опускаясь на колени перед постелью; она обожала Веру. – Признайся: скучаешь?
“Very.”
– Очень.
“My beauty, my queen, I am your obedient slave, I wish you nothing but good and happiness... Tell me, why won’t you marry Neshchapov? Who else do you want, my child? Forgive me, my dear, but we can’t afford to be choosy, we’re not princes... Time is passing, you’re not seventeen... And I don’t understand it! He loves you, he worships you!”
– Красавица, королева моя, я твоя послушная раба, я желаю тебе только добра и счастья... Скажи, отчего ты не хочешь идти за Нещапова? Кого же тебе еще нужно, деточка? Извини, милая, перебирать так нельзя, мы не князья... Время уходит, тебе не 17 лет... И не понимаю! Он тебя любит, боготворит!
“Ah, good Lord,” said Vera with vexation, “but how am I to know? He himself says nothing, he never speaks a word.”
– Ах, господи, – сказала Вера с досадой, – но почем я знаю? Сам он молчит, никогда не говорит ни слова.
“He’s shy, my love... And what if you were to refuse him!”
– Он стесняется, душечка... А вдруг ты ему откажешь!
And when the aunt had gone out, Vera stood in the middle of her room, not knowing whether to dress or to lie down again. The hateful bed; one glances at the window – there the bare trees, the gray snow, the odious jackdaws, the pigs that grandfather will eat...
И когда потом тетя вышла, Вера стояла среди своей комнаты, не зная, одеваться ей или опять лечь. Противная постель, глянешь в окно – там голые деревья, серый снег, противные галки, свиньи, которых съест дедушка...
“Really,” she thought, “I might as well marry him!”
"В самом деле, – подумала она, – замуж, что ли!"
III
III
For two days the aunt went about with a tear-stained, heavily powdered face, and at dinner kept sighing and glancing at the icon. And there was no way to make out what her grief was. But then she made up her mind, came in to Vera, and said with forced ease:
Два дня тетя ходила с заплаканным, сильно напудренным лицом и за обедом все вздыхала и посматривала на образ. И нельзя было понять, в чем ее горе. Но вот она решилась, вошла к Вере и сказала развязно:
“It’s this, my child – the interest on the bank loan has to be paid, and the tenant isn’t paying. Let me pay it out of the fifteen thousand your papa left you.”
– Это самое, деточка, надо проценты в банк взносить, а арендатор не платит. Позволь заплатить из пятнадцати тысяч, что тебе оставил папочка.
Then the aunt spent the whole day in the garden boiling cherry preserves. Alyona, her cheeks red from the heat, kept running now to the garden, now to the house, now down to the cellar. When the aunt boiled the preserves her face was very solemn, as though she were performing a sacred rite, and her short sleeves let one see her small, sturdy, despotic hands, and when the servants ran about ceaselessly, fussing over these preserves, which she herself was not the one who would eat, one always felt, all the same, a kind of tyranny in it...
Потом целый день тетя в саду варила вишневое варенье. Алена, с красными от жара щеками, бегала то в сад, то в дом, то на погреб. Когда тетя варила варенье, с очень серьезным лицом, точно священнодействовала, и короткие рукава позволяли видеть ее маленькие, крепкие, деспотические руки, и когда не переставая бегала прислуга, хлопоча около этого варенья, которое будет есть не она, то всякий раз чувствовалось мучительство...
In the garden there was a smell of hot cherries. The sun had already set, the brazier had been carried off, but still that pleasant, sweetish smell hung in the air. Vera sat on a bench and watched the new laborer, a young soldier passing through, laying out paths at her direction. He was cutting the turf with a spade and throwing it into a wheelbarrow.
В саду пахло горячими вишнями. Уже зашло солнце, жаровню унесли, но все еще в воздухе держался этот приятный, сладковатый запах. Вера сидела на скамье и смотрела, как новый работник, молодой прохожий солдат, делал, по ее приказанию, дорожки. Он резал лопатой дерн и бросал его в тачку.
“Where did you serve?” Vera asked him.
– Ты где был на службе? – спросила у него Вера.
“And where are you going now? Home?”
– А куда идешь теперь? Домой?
“No indeed,” the laborer answered. “I have no home.”
– Никак нет, – ответил работник. – У меня нет дома.
“But where were you born and raised?”
– Но ты где родился и вырос?
“In Oryol province. Before my service I lived with my mother, in my stepfather’s house; my mother was the mistress there, they respected her, and I was fed at her table. Then while I was serving I got a letter: my mother had died... Now I’ve no wish to go home, somehow. He’s not my own father, and so it’s not my own house.”
– В Орловской губернии. До службы я жил у матери, в доме вотчима; мать – хозяйка, ее уважали, и я при ней кормился. А на службе получил письмо: померла мать... Идти мне теперь домой как будто уж и неохота. Не родной отец, стало быть, и дом чужой.
“And your own father is dead?”
– А твой родной отец умер?
“I couldn’t say. I’m baseborn.”
– Не могу знать. Я незаконнорожденный.
At that moment the aunt appeared at the window and said:
В это время в окне показалась тетя и сказала:
“Il ne faut pas parler aux gens... One mustn’t talk with the servants... (French: Il ne faut pas parler aux gens.) Go along, my good man, to the kitchen,” she said, turning to the soldier. “You can tell it there.”
– Иль не фо па парле о жанс... Не надо разговаривать с прислугой... (франц. Il ne faut pasparlez aux gens). Иди, любезный, в кухню, – обратилась она к солдату. – Там расскажешь.
And then, as yesterday and always, supper, reading, a sleepless night, and endless thoughts, all on the one subject. At three the sun was rising, Alyona was already stirring about in the corridor, and Vera still had not slept and was trying to read. The creak of the wheelbarrow was heard: the new laborer had come into the garden... Vera sat by the open window with her book, dozing, and watched the soldier laying out the paths for her, and this occupied her mind. The paths were straight as a strap, smooth, and it was pleasant to imagine how they would look once they were strewn with yellow sand.
А потом, как вчера и всегда, ужин, чтение, бессонная ночь и бесконечные мысли все об одном. В три часа восходило солнце, Алена уже возилась в коридоре, а Вера все еще не спала и старалась читать. Послышался скрип тачки: это новый работник пришел в сад... Вера села у открытого окна с книгой, дремала и смотрела, как солдат делал для нее дорожки, и это занимало ее. Дорожки ровные, как ремень, гладкие, и весело воображать, какие они будут, когда их посыплют желтым песком.
It could be seen that a little after five o’clock the aunt came out of the house in a pink dressing-gown, with her hair in curlpapers. She stood on the porch, silent, for some three minutes, and then said to the soldier:
Видно было, как в начале шестого часа из дома вышла тетя в розовом капоте, в папильотках. Она постояла на крыльце, молча, минуты три, и потом сказала солдату:
“Take your passport and go, God be with you. I cannot keep baseborn people in my house.”
– Возьми свой паспорт, уходи с богом. Я не могу у себя в доме держать незаконнорожденных.
In Vera’s breast a heavy, angry feeling turned over like a stone. She was indignant, she hated her aunt; her aunt had worn on her to the point of weariness, to the point of loathing... But what was to be done? Cut her off in mid-word? Be rude to her? But what good would it do? Say she were to fight her, remove her, render her harmless, see to it that grandfather never raised his cane – what good would it do? It would be exactly the same as killing one mouse, or one snake, in a steppe with no visible end. The vast expanses, the long winters, the monotony and tedium of life instill a sense of helplessness, one’s situation seems hopeless, and there is no wish to do anything at all – it is all useless.
В груди у Веры камнем повернулось тяжелое, злое чувство. Она негодовала, ненавидела тетю; тетя надоела ей до тоски, до отвращения... Но что делать? Оборвать ее на слове? Нагрубить ей? Но какая польза? Положим, бороться с ней, устранить ее, сделать безвредной, сделать так, чтобы дедушка не замахивался палкой, но – какая польза? Это все равно, что в степи, которой конца не видно, убить одну мышь или одну змею. Громадные пространства, длинные зимы, однообразие и скука жизни вселяют сознание беспомощности, положение кажется безнадежным, и ничего не хочется делать, – все бесполезно.
Alyona came in and, bowing low to Vera, began carrying out the armchairs to beat the dust from them.
Вошла Алена и, низко поклонившись Вере, начала выносить кресла, чтобы выбить из них пыль.
“A fine time you’ve found to clean,” Vera said with vexation. “Get out of here!”
– Нашла время убирать, – сказала с досадой Вера. – Уйди отсюда!
Alyona grew flustered and, in her fright, could not understand what was wanted of her, and began quickly tidying the chest of drawers.
Алена растерялась и от страха не могла понять, что хотят от нее, и стала быстро убирать на комоде.
“Get out of here, I tell you!” Vera cried, going cold all over; never before had she felt such an oppressive feeling. “Get out!”
– Уйди отсюда, тебе говорят! – крикнула Вера, холодея; никогда раньше она не испытывала такого тяжелого чувства. – Уйди!
Alyona let out a sort of moan, like a bird’s, and dropped a gold watch onto the carpet.
Алена издала какой-то стон, словно птичий, и уронила на ковер золотые часы.
“Get out of here!” Vera cried in a voice not her own, jumping up and trembling all over. “Drive her out, she’s worn me to death!” she went on, walking swiftly after Alyona down the corridor and stamping her feet. “Out! The birch! Beat her!”
– Вон отсюда! – крикнула Вера не своим голосом, вскакивая и дрожа всем телом. – Гоните ее вон, она меня замучила! – продолжала она, быстро идя за Аленой по коридору и топоча ногами. – Вон! Розог! Бейте ее!
And then suddenly she came to herself and, headlong, just as she was, uncombed, unwashed, in her dressing gown and slippers, rushed out of the house. She ran as far as the familiar ravine and hid there in the blackthorn, so as to see no one and be seen by no one. Lying there in the grass, motionless, she did not cry, was not horrified, but, gazing at the sky without blinking, reasoned coldly and clearly that something had happened that could not be forgotten or forgiven herself for as long as she lived.
И потом вдруг опомнилась и опрометью, как была, непричесанная, немытая, в халате и туфлях, бросилась вон из дому. Она добежала до знакомого оврага и спряталась там в терновнике, чтобы никого не видеть и ее бы не видели. Лежа тут на траве неподвижно, она не плакала, не ужасалась, а, глядя на небо, не мигая, рассуждала холодно и ясно, что случилось то, чего нельзя забыть и простить себе в течение всей жизни.
“No, enough, enough!” she thought. “It’s time I took myself in hand, or there’ll be no end to it... Enough!”
"Нет, довольно, довольно! – думала она. – Пора прибрать себя к рукам, а то конца не будет... Довольно!"
$$
_____
At midday, Doctor Neshchapov drove through the ravine on his way to the estate. She saw him and quickly resolved that she would begin a new life, would force herself to begin it, and this resolution calmed her. And, following the doctor’s slender figure with her eyes, she said, as though wishing to soften the severity of her decision:
В полдень проезжал через овраг в усадьбу доктор Нещапов. Она видела его и быстро решила, что начнет новую жизнь, заставит себя начать, и это решение успокоило ее. И провожая глазами стройную фигуру доктора, она сказала, как бы желая смягчить суровость своего решения:
“He’s a good sort... We’ll manage somehow.”
"Он славный... Проживем как-нибудь".
She went back home. As she was dressing, Aunt Dasha came into the room and said:
Она вернулась домой. Когда она одевалась, в комнату вошла тетя Даша и сказала:
“Alyona upset you, my love; I’ve sent her home to the village. Her mother beat her all over and came here crying...”
– Алена тебя встревожила, душечка, я услала ее домой в деревню. Мать ее избила всю и приходила сюда, плакала...
“Auntie,” Vera said quickly, “I am going to marry Doctor Neshchapov. Only you speak to him yourself... I can’t...”
– Тетя, – быстро проговорила Вера, – я выхожу за доктора Нещапова. Только поговорите с ним сами... я не могу...
And she went out into the field again. And walking wherever her eyes led her, she decided that once married she would busy herself with the household, would doctor people, teach them, would do everything that other women of her circle did; and this constant dissatisfaction with herself and with people, this string of coarse mistakes that rise up like a mountain the moment one looks back on one’s past, she would count as her true life, the one appointed to her, and would not wait for a better one... For there is no better one! Beautiful nature, dreams, music say one thing, and real life says another. Evidently happiness and truth exist somewhere outside of life... One must not live, one must merge into one with this rich steppe, boundless and indifferent as eternity, with its flowers, its burial mounds, and its distances, and then things will be well...
И опять ушла в поле. И идя, куда глаза глядят, она решила, что, выйдя замуж, она будет заниматься хозяйством, лечить, учить, будет делать все, что делают другие женщины ее круга; а это постоянное недовольство и собой, и людьми, этот ряд грубых ошибок, которые горой вырастают перед тобою, едва оглянешься на свое прошлое, она будет считать своею настоящею жизнью, которая суждена ей, и не будет ждать лучшей... Ведь лучшей и не бывает! Прекрасная природа, грезы, музыка говорят одно, а действительная жизнь другое. Очевидно, счастье и правда существуют где-то вне жизни... Надо не жить, надо слиться в одно с этой роскошной степью, безграничной и равнодушной, как вечность, с ее цветами, курганами и далью, и тогда будет хорошо...
A month later Vera was already living at the works.
Через месяц Вера жила уже на заводе.