Sakhalin Island
Остров Сахалин
Headnote
1 "Sakhalin Island" ("russianОстров Сахалин"), subtitled "From Travel Notes," is Chekhov’s one major work of sustained documentary nonfiction and, by his own account and by the reckoning of most later biographers, the most consequential thing he ever wrote in terms of real-world effect. In the spring of 1890, at the height of his fame as a short-story writer and with no medical, administrative, or journalistic commission requiring it, the thirty-year-old Chekhov set out on a three-month overland journey across Siberia – by train, river steamer, and horse-drawn tarantass, much of it over roads barely passable in the spring thaw – to reach Sakhalin, the island penal colony off Russia’s Pacific coast where the empire sent its most serious convicts to katorga (penal servitude at hard labor). He arrived on 11 July 1890 and spent about three months on the island, conducting, entirely on his own initiative and largely without formal authority, a household-by-household census of its convict, settler, and free population, using statistical census cards of his own design (see chapter III, sections 109–139, and the translation notes below). He is generally said to have personally interviewed on the order of ten thousand people. He left in October 1890 by sea, by way of Hong Kong, Singapore, and Ceylon. The book that resulted was serialized in Русская мысль (Russian Thought) across 1893–1894 and published complete as a separate volume in 1895; Chekhov had spent the intervening years, alongside his ordinary fiction-writing, working the material into shape, drawing on his own field notes, on the island’s official statistical registers and reports (which he was given considerable access to), and on a substantial body of published prior writing on Siberian exile and penal administration that he read in preparation (see the allusions sidecar). The book’s documented consequence – cited in most standard accounts of Chekhov’s life, though the precise causal chain from any single text to a specific policy change is, as with most literary influence on legislation, difficult to establish with certainty and is flagged here as such rather than overstated – is that it contributed to a wave of official and public attention to the Sakhalin penal system in the 1890s, including inspection commissions and a series of reforms to katorga administration; corporal punishment of women was abolished by imperial decree in 1893, while Chekhov’s book was still being serialized, and is often cited alongside it as at least contextually connected, though other reformers and journalists (notably Vlasov, whose official reports Chekhov himself draws on and cites throughout) were working the same ground. What is not in doubt is that Chekhov treated the trip and the book as a serious act of civic witness-bearing rather than as literary material in the ordinary sense – he wrote to Suvorin before departing that he wanted "to pay off a small part of my debt to medicine" – and that the book itself argues, quietly but insistently across its twenty-three chapters, for the reader’s attention to a system most of educated Russia preferred not to look at directly.
2 The book is organized not as a narrative but as a geographic and demographic survey, following the physical shape of Chekhov’s own journey and census. Chapters I–II cover his approach to the island by sea – Nikolaevsk-on-Amur, the steamer Baikal, the strait separating Sakhalin from the mainland, and a compressed history of the island’s prior European and Japanese exploration (La Pérouse, Broughton, Krusenstern, Nevelskoy, and the Japanese surveyor Mamiya Rinzo) – and his arrival and first days in North Sakhalin under the administration of General Kononovich. Chapter III sets out his census method in detail: the design of his statistical cards, what he asked and how people answered, and the exiles’ own wary, often evasive relationship to being counted (sections 109–139). Chapters IV–X then move settlement by settlement through the Alexandrovsk and Tymovsk districts of North Sakhalin – Alexandrovsk Post itself and its convict prison (including the maidan, the informal gambling-and-trading economy inside the prison, and "Golden Hand," one of the island’s most notorious escape artists); the coastal settlements north and south of it; the coal-mining post of Due and the adjoining Voevodsk prison, the harshest forced-labor site on the island, where men are kept chained to the wheelbarrows they haul; and the settlements along the Tym river. A single chapter (VI) is given over almost entirely to one extended first-person narrative, "Yegor’s Story," a convict’s own account told to Chekhov, set off from the surrounding survey chapters as a sustained piece of oral testimony. Chapter XI turns to the island’s indigenous peoples of the north, the Gilyak (Nivkh) and the Orochi, described ethnographically and with Chekhov’s characteristic attention to the actual, observed conditions of their lives under an encroaching Russian administration rather than to romantic or purely classificatory interest. Chapters XII–XV cover Chekhov’s passage south to the Korsakovsk district and its own network of posts and settlements, ending at the southern coastal settlement of Tarayka and a parallel ethnographic chapter on the Ainu and on the small Japanese trading and consular presence at the island’s southern tip (chapter XIV), followed by a chapter on the formal mechanics of the exile system’s status ladder – convict households, transfer to settler status, and on to peasant-from-exile status and eventual resettlement to the mainland (chapter XV; see the glossary sidecar on the katorzhny/poselenets/ krestyanin-iz-ssylnykh ladder). The book’s final third (chapters XVI–XXIII) sets the settlement-by-settlement survey aside for a series of thematic chapters synthesizing Chekhov’s statistical and observational material across the whole island: the exile population’s composition by sex and the administrative practice of assigning women to settlers as common-law partners (XVI; see the sensitivity section below); composition by age, family status, marriage, birth rate, and the condition of Sakhalin’s children (XVII); occupations, agriculture, hunting, and fishing (XVIII); food, clothing, the church, and schooling (XIX); the free population – military garrison, overseers, and the small local intelligentsia (XX); the morality and criminality of the exile population, investigation and trial, and the system’s punishments, including corporal punishment by birch rod and knout and the death penalty (XXI; see the sensitivity section below); escapes and fugitives (XXII); and finally sickness, mortality, and the island’s medical administration (XXIII), ending on an extended, deliberately unsentimental accounting of hospital budgets, inventories, and mortality statistics rather than on any rhetorical flourish. Chekhov’s own authorial voice throughout is restrained, statistical, and journalistic rather than novelistic: he reports what he counted, what officials told him, what convicts and settlers told him (often quoted directly, in their own words, as in "Yegor’s Story" and the interview transcripts scattered through the survey chapters), and what he personally observed, and he is explicit, in asides throughout the book, about the limits of his own data and authority to generalize from it.
3 During merge review, section 468’s translation was found genuinely incomplete – cut off mid-sentence, missing both the remainder of its final sentence and a full footnote present in the source (a note on the old Muravyovsky coal workings and their own small-scale katorga) – and was completed at that time; a systematic length-ratio check comparing every one of the 935 translated sections against its source counterpart was then run across the whole file and found no further instances of truncation. Section 935 is not part of Chekhov’s own text: the source file carries, after the book’s own final section (932, on the legal provisions governing pregnant and nursing convict women), a short digitization colophon (source URL, transcriber’s name, and a note asking readers to report typos) added by the modern online library that hosts the source text; it is translated here but clearly marked, in the section itself, as a digitization note rather than treated as Chekhov’s own prose. Beyond this, the translation renders the book’s abundant period measures literally rather than converting them (verst, roughly 1.07 km; sazhen, roughly 2.13 m; arshin, roughly 0.71 m; vershok, roughly 4.4 cm; desyatina, roughly 1.09 hectares; pood, roughly 16.4 kg; zolotnik, roughly 4.27 g), and keeps the exile system’s own precise legal and administrative vocabulary specific rather than flattened into generic English (katorzhny, poselenets, krestyanin iz ssyl’nykh; see the glossary sidecar for the full status ladder). Quoted official documents – statistical tables, extracts from the "Statute on Exiles," the verbatim "list...of the inhabitants of the settlement of Verkhny Armudan who are of bad conduct" that Chekhov reproduces at section 583–596, and the hospital inventories of the closing chapter – are rendered as documents, preserving their bureaucratic register and tabular phrasing rather than smoothing them into ordinary narrative prose, in keeping with Chekhov’s own evident purpose in quoting them at length: to let the system’s paperwork speak in its own voice. Ethnonyms for Sakhalin’s indigenous peoples are rendered as Chekhov uses them (Gilyak, now more commonly known in English as Nivkh; Orochi; Ainu), left as the period terms rather than silently modernized, with the modern name noted in the glossary sidecar.
5 (1) Judicial corporal punishment. Chapter XXI (sections 789–866) is substantially devoted to the island’s system of flogging with birch rods and the knout, and Chekhov reports it not as a general topic but as an eyewitness: sections 810–839 narrate, in close, unflinching detail, a flogging he personally watched at Due, of a convict named Prokhorov (also known as Mylnikov), administered by the executioner Tolstykh (himself a convict, sentenced to katorga for beheading his wife) with a three-tailed leather whip, including the specific count of strokes ordered, the progressive physical damage described stroke by stroke, and the surrounding officials’ visible indifference or, in some reported cases, open relish (section 840). The chapter also covers judicial hangings Chekhov did not witness but reconstructs from officials’ and priests’ accounts, including botched or partially unsuccessful executions (sections 858–865).
6 (2) Systemic coercion of convict women into partnerships. Chapter XVI (sections 597–630) documents, as deliberate and openly acknowledged colonial administrative policy rather than as an incidental social pattern, the practice of assigning newly arrived convict women to male convicts and settlers as unofficial "common-law partners" – district chiefs and settlement overseers literally selecting which women go to which men (sections 605–609), women fearing and sometimes formally petitioning against being "married off against their will" even before landing (section 603), the earlier and more openly brutal practice of simply housing arriving women in a brothel (section 604), and a local view of convict women, which Chekhov states outright, as barely more than domestic property (section 611, quoting a settler petition asking the administration for "persons of the female sex" alongside cattle "for milk-bearing"). Domestic violence within these administratively arranged partnerships is reported factually and without euphemism, including a governor-general’s own on-the-record acknowledgment that women "go about with bruises" even in partnerships locals describe as good ones (sections 616–619).
7 (3) Child sexual exploitation and prostitution driven by poverty. Section 794, in the same chapter XXI on morality and criminality, records Chekhov’s direct observation, in Alexandrovsk, of a sixteen-year-old girl who, "by all accounts, had taken up prostitution at the age of nine," and states plainly that "family circumstances on Sakhalin by no means always save girls from ruin," going on to report a Gypsy man who sells his daughters and an "establishment" run by a woman "in which only her own daughters work." Section 116, in the census-methodology chapter, separately notes that girls old enough to have "long since taken up prostitution" nonetheless understate their age to their own parents’ knowledge and encouragement, since a treasury food allowance for children ends at fifteen. Chekhov reports this material in the same restrained, factual register he uses throughout the book, as evidence of the system’s extreme poverty and the collapse of ordinary protections around children rather than for any sensational purpose.
8 (4) General penal-colony conditions. Throughout the book, and especially in the closing chapters, Chekhov documents disease (scurvy and syphilis recur repeatedly, including tertiary syphilis among prostitutes noted without euphemism at section 794), severe childhood malnutrition and mortality (chapter XVII, sections 655–671, including Chekhov’s own transcribed interview with an unnamed ten-year-old boy at Verkhny Armudan, illegitimate, unable to name his mother’s common-law partner or his own dead father, and matter-of-factly reporting that his mother "came for her husband" – meaning she had killed him), starvation (children living on "nothing but swede turnip" for months, section 671), and pervasive administrative abuse of power by individual officials, most vividly the sadistic Major Nikolayev, head of the Due post for seven years, whose casual cruelties (rolling bound convicts in coal barrels "to teach them a lesson," announcing to a convict before a flogging that he would not survive it, and being proven right) are reported at section 776 alongside his eventual court-martial and sentencing to hard labor himself.
9 None of the four categories above is incidental, sensationalized, or included for effect. They are, together, the book’s central subject: a documentary exposure, by a writer with no political program beyond the insistence that the reader look and be told the truth, of the actual lived conditions of a state penal system that most of the reading public consuming his stories in the same years’ magazines would otherwise never have had to confront. Chekhov’s own restraint – the same plain, unemphatic prose register he uses everywhere else in his fiction – is part of what makes the material land as hard as it does; the translation follows that restraint rather than either softening or dramatizing it, in keeping with corpus practice elsewhere in the Chekhov corpus. Readers sensitive to depictions of judicial corporal punishment and execution, coerced sexual/domestic arrangements and domestic violence, child sexual exploitation, or disease, starvation, and institutional abuse should be aware of all four before proceeding.
Антон Павлович Чехов
Sakhalin Island
Остров Сахалин
(From Travel Notes)
(Из путевых записок)
Source: Chekhov, A. P. Complete Collected Works and Letters in Thirty Volumes. Works in Eighteen Volumes. Volumes Fourteen–Fifteen. From Siberia. Sakhalin Island. (1890–1895). – Moscow: Nauka, 1987.
Источник: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Тома четырнадцатый – пятнадцатый. Из Сибири. Остров Сахалин. (1890 – 1995). – М.: Наука, 1987.
I
I
The town of Nikolaevsk-on-Amur. – The steamer "Baikal." – Cape Pronge and the entrance to the Liman. – Sakhalin as a peninsula. – La Pérouse, Broughton, Krusenstern, and Nevelskoy. – Japanese explorers. – Cape Jaore. – The Tartar shore. – De-Castries.
Г. Николаевск-на-Амуре. – Пароход "Байкал". – Мыс Пронге и вход в Лиман. – Сахалин полуостров. – Лаперуз, Браутон, Крузенштерн и Невельской. – Японские исследователи. – Мыс Джаоре. – Татарский берег. – Де-Кастри.
On 5 July 1890 I arrived by steamer at the town of Nikolaevsk, one of the easternmost points of our fatherland. The Amur is very wide here, with only twenty-seven versts left to the sea; the place is majestic and beautiful, but memories of this region’s past, my fellow travelers’ accounts of the fierce winter and of local customs no less fierce, the proximity of the penal colony, and the very sight of the abandoned, dying town entirely take away any desire to admire the scenery.
5 июля 1890 г. я прибыл на пароходе в г. Николаевск, один из самых восточных пунктов нашего отечества. Амур здесь очень широк, до моря осталось только 27 верст; место величественное и красивое, но воспоминания о прошлом этого края, рассказы спутников о лютой зиме и о не менее лютых местных нравах, близость каторги и самый вид заброшенного, вымирающего города совершенно отнимают охоту любоваться пейзажем.
Nikolaevsk was founded not long ago, in 1850, by the well-known Gennady Nevelskoy, and this is perhaps the only bright spot in the town’s history. In the fifties and sixties, when along the Amur – sparing neither soldiers, convicts, nor settlers – "civilization" was being planted by force, Nikolaevsk was the seat of the officials who governed the region; all manner of Russian and foreign adventurers flocked here, and settlers came, drawn by the extraordinary abundance of fish and game, and the town, it seems, was not entirely a stranger to human interests, since there was even an occasion when a visiting scholar found it worthwhile and possible to deliver a public lecture here at the club. Now, however, almost half the houses stand abandoned by their owners, half in ruin, and their dark, frameless windows stare at you like the eye sockets of a skull. The inhabitants lead a sleepy, drunken life and, on the whole, live from hand to mouth, on whatever God sends. They scrape by supplying fish to Sakhalin, illicit gold-panning, exploiting the natives, and selling "ponty" – that is, deer antlers, from which the Chinese prepare stimulant pills. On the way from Khabarovka to Nikolaevsk I met no small number of smugglers; here they make no secret of their trade. One of them, showing me gold dust and a pair of antlers, told me with pride: "My father, too, was a smuggler!" The exploitation of the natives, besides the usual plying with drink, swindling, and the like, sometimes takes a curious form. Thus the Nikolaevsk merchant Ivanov, now deceased, used to travel to Sakhalin every summer and collect tribute from the Gilyaks, torturing and hanging those who failed to pay.
Николаевск был основан не так давно, в 1850 г., известным Геннадием Невельским, и это едва ли не единственное светлое место в истории города. В пятидесятые и шестидесятые годы, когда по Амуру, не щадя солдат, арестантов и переселенцев, насаждали культуру, в Николаевске имели свое пребывание чиновники, управлявшие краем, наезжало сюда много всяких русских и иностранных авантюристов, селились поселенцы, прельщаемые необычайным изобилием рыбы и зверя, и, по-видимому, город не был чужд человеческих интересов, так как был даже случай, что один заезжий ученый нашел нужным и возможным прочесть здесь в клубе публичную лекцию. Теперь же почти половина домов покинута своими хозяевами, полуразрушена, и темные окна без рам глядят на вас, как глазные впадины черепа. Обыватели ведут сонную, пьяную жизнь и вообще живут впроголодь, чем бог послал. Пробавляются поставками рыбы на Сахалин, золотым хищничеством, эксплуатацией инородцев, продажей понтов, то есть оленьих рогов, из которых китайцы приготовляют возбудительные пилюли. На пути от Хабаровки до Николаевска мне приходилось встречать немало контрабандистов; здесь они не скрывают своей профессии. Один из них, показывавший мне золотой песок и пару понтов, сказал мне с гордостью: "И мой отец был контрабандист!" Эксплуатация инородцев, кроме обычного спаивания, одурачения и т. п., выражается иногда в оригинальной форме. Так, николаевский купец Иванов, ныне покойный, каждое лето ездил на Сахалин и брал там с гиляков дань, а неисправных плательщиков истязал и вешал.
There is no hotel in the town. At the public assembly hall I was allowed to rest after dinner in a low-ceilinged room – they say balls are given there in winter – but when I asked where I might spend the night, people only shrugged. There was nothing for it; I had to spend two nights on the steamer, and when it went back to Khabarovka, I found myself like a crab stranded on a sandbank: where was I to go? My baggage was on the wharf; I walked along the shore not knowing what to do with myself. Directly opposite the town, two or three versts from the bank, stood the steamer "Baikal," on which I was to sail into the Tartar Strait, but I was told it would not leave for another four or five days at the earliest, though the departure flag was already flying from its mast. Should I simply go out and board the "Baikal"? But it seemed awkward – perhaps they would not let me on, would say it was too early. A wind came up, the Amur frowned and grew choppy, like the sea. I began to feel dreary. I went to the assembly hall, dined there at length, and listened as, at the next table, people talked of gold, of antlers, of a conjuror who had come to Nikolaevsk, of some Japanese who pulled teeth not with forceps but simply with his fingers. If one listens closely and long enough, my God, how far this local life is from Russia! Beginning with the balyk of chum salmon they eat here with their vodka, and ending with the conversations, one senses in everything something of its own, something not Russian. As I sailed down the Amur I had the feeling that I was not in Russia at all, but somewhere in Patagonia or Texas; quite apart from the strange, un-Russian scenery, it seemed to me the whole cast of our Russian life was utterly alien to the native Amur folk, that Pushkin and Gogol were incomprehensible here and therefore needless, that our history bores them, and that we, newcomers from Russia, seem like foreigners to them. In matters of religion and politics I noticed here a complete indifference. The priests I saw on the Amur eat meat during Lent, and, among other things, I was told of one of them, in a white silk kaftan, who engaged in illicit gold-panning, competing with his own spiritual children. If you wish to make an Amur man bored and yawning, speak to him of politics, of the Russian government, of Russian art. And morality here, too, is of a peculiar, un-Russian sort. Chivalrous treatment of women is raised almost to a cult, and at the same time it is not considered shameful to hand over one’s wife to a friend for money; or, better still: on the one hand there is an absence of caste prejudice – here even an exile is treated as an equal – while on the other, it is no sin to shoot a wandering Chinese vagrant in the woods like a dog, or even to go hunting "gorbachiki" on the sly.
Гостиницы в городе нет. В общественном собрании мне позволили отдохнуть после обеда в зале с низким потолком – тут зимою, говорят, даются балы; на вопрос же мой, где я могу переночевать, только пожали плечами. Делать нечего, пришлось две ночи провести на пароходе; когда же он ушел назад в Хабаровку, я очутился как рак на мели: камо пойду? Багаж мой на пристани; я хожу по берегу и не знаю, что с собой делать. Как раз против города, в двух-трех верстах от берега, стоит пароход "Байкал", на котором я пойду в Татарский пролив, но говорят, что он отойдет дня через четыре или пять, не раньше, хотя на его мачте уже развевается отходный флаг. Разве взять и поехать на "Байкал"? Но неловко: пожалуй, не пустят, – скажут, рано. Подул ветер, Амур нахмурился и заволновался, как море. Становится тоскливо. Иду в собрание, долго обедаю там и слушаю, как за соседним столом говорят о золоте, о понтах, о фокуснике, приезжавшем в Николаевск, о каком-то японце, дергающем зубы не щипцами, а просто пальцами. Если внимательно и долго прислушиваться, то, боже мой, как далека здешняя жизнь от России! Начиная с балыка из кеты, которым закусывают здесь водку, и кончая разговорами, во всем чувствуется что-то свое собственное, не русское. Пока я плыл по Амуру, у меня было такое чувство, как будто я не в России, а где-то в Патагонии или Техасе; не говоря уже об оригинальной, не русской природе, мне всё время казалось, что склад нашей русской жизни совершенно чужд коренным амурцам, что Пушкин и Гоголь тут непонятны и потому не нужны, наша история скучна и мы, приезжие из России, кажемся иностранцами. В отношении религиозном и политическом я замечал здесь полнейшее равнодушие. Священники, которых я видел на Амуре, едят в пост скоромное, и, между прочим, про одного из них, в белом шёлковом кафтане, мне рассказывали, что он занимается золотым хищничеством, соперничая со своими духовными чадами. Если хотите заставить амурца скучать и зевать, то заговорите с ним о политике, о русском правительстве, о русском искусстве. И нравственность здесь какая-то особенная, не наша. Рыцарское обращение с женщиной возводится почти в культ и в то же время не считается предосудительным уступить за деньги приятелю свою жену; или вот еще лучше: с одной стороны, отсутствие сословных предрассудков – здесь и с ссыльным держат себя, как с ровней, а с другой – не грех подстрелить в лесу китайца-бродягу, как собаку, или даже поохотиться тайком на горбачиков.
But let me go on about myself. Having found no shelter, toward evening I resolved to make for the "Baikal." But here was fresh trouble: a stiff swell had come up, and the Gilyak boatmen would not take me across for any money. Again I walked along the shore, not knowing what to do with myself. Meanwhile the sun was already setting, and the waves on the Amur were darkening. On this bank and on that, the Gilyak dogs howled furiously. And why had I come here at all? – I asked myself, and my journey struck me as thoroughly reckless. And the thought that the penal colony was already close, that in a few days I would land on Sakhalin soil without a single letter of introduction, that I might be asked to turn back – this thought troubled me unpleasantly. But at last two Gilyaks agreed to row me across for a ruble, and in a boat knocked together out of three planks I reached the "Baikal" safely.
Но буду продолжать о себе. Не найдя приюта, я под вечер решился отправиться на "Байкал". Но тут новая беда: развело порядочную зыбь, и лодочники-гиляки не соглашаются везти ни за какие деньги. Опять я хожу по берегу и не знаю, что с собой делать. Между тем уже заходит солнце, и волны на Амуре темнеют. На этом и на том берегу неистово воют гиляцкие собаки. И зачем я сюда поехал? – спрашиваю я себя, и мое путешествие представляется мне крайне легкомысленным. И мысль, что каторга уже близка, что через несколько дней я высажусь на сахалинскую почву, не имея с собой ни одного рекомендательного письма, что меня могут попросить уехать обратно, – эта мысль неприятно волнует меня. Но вот наконец два гиляка соглашаются везти меня за рубль, и на лодке, сбитой из трех досок, я благополучно достигаю "Байкала".
This was a medium-sized, sea-going merchant steamer, which, after the steamers of Lake Baikal and the Amur, struck me as fairly decent. It runs between Nikolaevsk, Vladivostok, and the Japanese ports, carrying mail, soldiers, convicts, passengers, and cargo, chiefly government freight; under its contract with the treasury, which pays it a substantial subsidy, it is obliged several times over the summer to call at Sakhalin – at Alexandrovsk Post and at Korsakovsk Post in the south. The fares are extremely high, higher, probably, than anywhere else in the world. That colonization, which above all requires freedom and ease of movement, should go together with such high fares – this is quite incomprehensible. The saloon and cabins on the "Baikal" are cramped but clean and fitted out in thoroughly European style; there is even a piano. The stewards are Chinese with long queues, called by the English name "boy." The cook, too, is Chinese, though his cooking is Russian, save that every dish tastes bitter with spiced curry and smells of some perfume, something like calamander wood.
Это пароход морского типа средней величины, купец, показавшийся мне после байкальских и амурских пароходов довольно сносным. Он совершает рейсы между Николаевском, Владивостоком и японскими портами, возит почту, солдат, арестантов, пассажиров и грузы, главным образом казенные; по контракту, заключенному с казной, которая платит ему солидную субсидию, он обязан несколько раз в течение лета заходить на Сахалин: в Александровский пост и в южный Корсаковский. Тариф очень высокий, какого, вероятно, нет нигде в свете. Колонизация, которая прежде всего требует свободы и легкости передвижения, и высокие тарифы – это уж совсем непонятно. Кают-компания и каюты на "Байкале" тесны, но чисты и обставлены вполне по-европейски; есть пианино. Прислуга тут – китайцы с длинными косами, их называют по-английски – бой. Повар тоже китаец, но кухня у него русская, хотя все кушанья бывают горьки от пряного кери и пахнут какими-то духами, вроде корилопсиса.
Having read about the storms and ice of the Tartar Strait, I expected to find aboard the "Baikal" whalers with hoarse voices, spitting tobacco juice as they talked; in fact I found thoroughly cultivated men. The ship’s master, Mr. L., a native of the western provinces, has sailed the northern seas for more than thirty years and has crossed them in every direction. In his time he has seen many wonders, knows a great deal, and tells it well. Having spent half his life cruising around Kamchatka and the Kuril Islands, he could, perhaps with even better claim than Othello, speak of "antres vast and deserts idle, rough quarries, rocks, and hills whose heads touch heaven." I am indebted to him for much of the information that has proved useful for these notes. He has three mates: Mr. B., a nephew of the well-known astronomer B., and two Swedes, Ivan Martynych and Ivan Veniaminych, kind and affable men.
Начитавшись о бурях и льдах Татарского пролива, я ожидал встретить на "Байкале" китобоев с хриплыми голосами, брызгающих при разговоре табачною жвачкой, в действительности же нашел людей вполне интеллигентных. Командир парохода г. Л., уроженец западного края, плавает в северных морях уже более 30 лет и прошел их вдоль и поперек. На своем веку он видел много чудес, много знает и рассказывает интересно. Покружив полжизни около Камчатки и Курильских островов, он, пожалуй, с большим правом, чем Отелло, мог бы говорить о "бесплоднейших пустынях, страшных безднах, утесах неприступных". Я обязан ему многими сведениями, пригодившимися мне для этих записок. У него три помощника: г. Б., племянник известного астронома Б., и два шведа – Иван Мартыныч и Иван Вениаминыч, добрые и приветливые люди.
On 8 July, before dinner, the "Baikal" weighed anchor. Some three hundred soldiers under the command of an officer, and several convicts, sailed with us. One convict was accompanied by his five-year-old daughter, who, as he climbed the gangway, held on to his chains. There was, among others, one female convict notable for the fact that her husband was voluntarily following her into penal servitude.* Besides myself and the officer, there were a few more first-class passengers of both sexes and, among them, even a baroness. Let the reader not be surprised at such an abundance of educated people here, in this wilderness. Along the Amur and in the Maritime Province, the educated class, though the population as a whole is small, forms no small percentage of it, and is proportionally larger here than in any Russian province. There is a town on the Amur where generals alone, military and civil, number sixteen. By now there may be even more of them there.
8 июля, перед обедом, "Байкал" снялся с якоря. С нами шли сотни три солдат под командой офицера и несколько арестантов. Одного арестанта сопровождала пятилетняя девочка, его дочь, которая, когда он поднимался по трапу, держалась за его кандалы. Была, между прочим, одна каторжная, обращавшая на себя внимание тем, что за нею добровольно следовал на каторгу ее муж*. Кроме меня и офицера, было еще несколько классных пассажиров обоего пола и, между прочим, даже одна баронесса. Читатель пусть не удивляется такому изобилию интеллигентных людей здесь, в пустыне. По Амуру и в Приморской области интеллигенция при небольшом вообще населении составляет немалый процент, и ее здесь относительно больше, чем в любой русской губернии. На Амуре есть город, где одних лишь генералов, военных и штатских, насчитывают 16. Теперь их там, быть может, еще больше.
_______________
_______________
* On the Amur steamers and on the "Baikal," convicts are berthed on deck together with third-class passengers. Once, going out at dawn to walk on the forecastle, I saw soldiers, women, children, two Chinamen, and convicts in chains sleeping soundly, pressed against one another; dew covered them, and it was chilly. The guard stood amid this heap of bodies, holding his rifle with both hands, and was also asleep.
* На амурских пароходах и "Байкале" арестанты помещаются на палубе вместе с пассажирами III класса. Однажды, выйдя на рассвете прогуляться на бак, я увидел, как солдаты, женщины, дети, два китайца и арестанты в кандалах крепко спали, прижавшись друг к другу; их покрывала роса, и было прохладно. Конвойный стоял среди этой кучи тел, держась обеими руками за ружье, и тоже спал.
The day was calm and clear. On deck it was hot, in the cabins stifling; the water stood at 18 degrees. Such weather would suit the Black Sea itself. On the right bank a forest was burning; the solid green mass was throwing up crimson flame; the clouds of smoke merged into a long, black, motionless band hanging over the forest... The fire was enormous, but all around was calm and quiet – no one cares that the forests are perishing. Evidently this green wealth belongs here to God alone.
День был тихий и ясный. На палубе жарко, в каютах душно; в воде +18о. Такую погоду хоть Черному морю впору. На правом берегу горел лес; сплошная зеленая масса выбрасывала из себя багровое пламя; клубы дыма слились в длинную, черную, неподвижную полосу, которая висит над лесом... Пожар громадный, но кругом тишина и спокойствие, никому нет дела до того, что гибнут леса. Очевидно, зеленое богатство принадлежит здесь одному только богу.
After dinner, toward six o’clock, we were already off Cape Pronge. Here Asia ends, and one might say that at this point the Amur flows into the Great Ocean, were it not that the island of Sakhalin stands athwart it. Before one’s eyes the Liman spreads out wide; ahead, a misty strip is barely visible – this is the convict island; to the left, losing itself in its own windings, the shore vanishes into the haze, running off into an unknown north. It seems as though this were the end of the world and there were nowhere further to sail. One’s soul is seized by the feeling, probably, that Odysseus felt as he sailed an unknown sea and dimly foresensed encounters with extraordinary beings. And indeed, to the right, at the very turn into the Liman, where a Gilyak village nestles on a shoal, strange beings rush toward us in two boats, shouting in an incomprehensible tongue and waving something. It is hard to make out what they hold in their hands, but as they draw nearer I can distinguish gray birds.
После обеда, часов в шесть, мы уже были у мыса Пронге. Тут кончается Азия, и можно было бы сказать, что в этом месте Амур впадает в Великий океан, если бы поперек не стоял о. Сахалин. Перед глазами широко расстилается Лиман, впереди чуть видна туманная полоса – это каторжный остров; налево, теряясь в собственных извилинах, исчезает во мгле берег, уходящий в неведомый север. Кажется, что тут конец света и что дальше уже некуда плыть. Душой овладевает чувство, какое, вероятно, испытывал Одиссей, когда плавал по незнакомому морю и смутно предчувствовал встречи с необыкновенными существами. И в самом деле, справа, при самом повороте в Лиман, где на отмели приютилась гиляцкая деревушка, на двух лодках несутся к нам какие-то странные существа, вопят на непонятном языке и чем-то машут. Трудно понять, что у них в руках, но когда они подплывают поближе, я различаю серых птиц.
"They want to sell us some dead geese," someone explains.
– Это они хотят продать нам битых гусей, – объясняет кто-то.
We turn to the right. All along our course markers have been set up showing the channel. The master does not leave the bridge, and the engineer does not leave the engine room; the "Baikal" begins to move slower and slower, feeling its way, as it were. Great caution is needed, since it is easy to run aground here. The steamer draws twelve and a half feet, whereas in places the channel is only fourteen feet deep, and there was even a moment when we seemed to hear the keel scrape along the sandy bottom. It is this shallow channel, together with the peculiar picture presented jointly by the Tartar and Sakhalin shores, that was chiefly responsible for Sakhalin long being considered in Europe a peninsula. In June 1787 the famous French navigator, Count La Pérouse, landed on the western shore of Sakhalin, above 48 degrees, and spoke there with the natives. Judging by the account he left, he found on the shore not only the local Ainu but also Gilyaks who had come to trade with them – experienced people, well acquainted both with Sakhalin and with the Tartar shore. Drawing in the sand, they explained to him that the land on which they lived was an island, and that this island was separated from the mainland and from Yesso (Japan) by straits La Pérouse writes that they called their island Choka, but this name was probably applied by the Gilyaks to something else, and he misunderstood them. On our Krasheninnikov’s map (1752) the river Chukha is shown on the western shore of Sakhalin. Might this Chukha have something in common with Choka? Incidentally, La Pérouse writes that as he drew the island and named it Choka, the Gilyak also drew in a little river. "Choka" is translated as "we.". Then, sailing further north along the western shore, he reckoned that he would find an outlet from the Sea of Japan into the Sea of Okhotsk, and so considerably shorten his route to Kamchatka; but the higher he advanced, the shallower the strait became. The depth decreased by one sazhen with every mile. He sailed north as long as the size of his ship allowed, and, having reached a depth of nine sazhens, stopped. The gradual, even shoaling of the bottom, and the fact that the current in the strait was almost imperceptible, led him to conclude that he was not in a strait at all but in a bay, and that Sakhalin, therefore, was joined to the mainland by an isthmus. At De-Castries he held a further council with the Gilyaks. When he drew for them on paper an island separated from the mainland, one of them took the pencil from him and, drawing a line across the strait, explained that across this isthmus the Gilyaks sometimes had to drag their boats, and that grass even grew on it – so La Pérouse understood him. This confirmed him still more firmly in the belief that Sakhalin was a peninsula It is worth noting here one observation of Nevelskoy’s: the natives are in the habit of drawing a line between two shores simply to show that one can cross from one to the other by boat – that is, that a strait exists between them..
Поворачиваем направо. На всем нашем пути поставлены знаки, показывающие фарватер. Командир не сходит с мостика, и механик не выходит из машины; "Байкал" начинает идти всё тише и тише и идет точно ощупью. Осторожность нужна большая, так как здесь нетрудно сесть на мель. Пароход сидит 12 1/2 местами же ему приходится идти 14 фут., и был даже момент, когда нам послышалось, как он прополз килем по песку. Вот этот-то мелкий фарватер и особенная картина, какую дают вместе Татарский и Сахалинский берега, послужили главною причиной тому, что Сахалин долго считали в Европе полуостровом. В 1787 г., в июне, известный французский мореплаватель, граф Лаперуз, высадился на западном берегу Сахалина, выше 48о, и говорил тут с туземцами. Судя по описанию, которое он оставил, на берегу застал он не одних только живших здесь айно, но и приехавших к ним торговать гиляков, людей бывалых, хорошо знакомых и с Сахалином и с Татарским берегом. Чертя на песке, они объяснили ему, что земля, на которой они живут, есть остров и что остров этот отделяется от материка и Иессо (Японии) проливами Лаперуз пишет, что свой остров они называли Чоко, но, вероятно, название это гиляки относили к чему-нибудь другому, и он их не понял. На карте нашего Крашенинникова (1752 г.) на западном берегу Сахалина показана река Чуха. Не имеет ли эта Чуха чего-нибудь общего с Чоко? Кстати сказать, Лаперуз пишет, что, рисуя остров и называя его Чоко, гиляк нарисовал и речку. Чоко переводится словом "мы".. Затем, плывя дальше на север вдоль западного берега, он рассчитывал, что найдет выход из Северо-Японского моря в Охотское и тем значительно сократит свой путь в Камчатку; но чем выше подвигался он, тем пролив становился всё мельче и мельче. Глубина уменьшалась через каждую милю на одну сажень. Плыл он к северу до тех пор, пока ему позволяли размеры его корабля, и, дойдя до глубины 9 сажен, остановился. Постепенное равномерное повышение дна и то, что в проливе течение было почти незаметно, привели его к убеждению, что он находится не в проливе, а в заливе и что, стало быть, Сахалин соединен с материком перешейком. В де-Кастри у него еще раз происходило совещание с гиляками. Когда он начертил им на бумаге остров, отделенный от материка, то один из них взял у него карандаш и, проведя через пролив черту, пояснил, что через этот перешеек гилякам приходится иногда перетаскивать свои лодки и что на нем даже растет трава, – так понял Лаперуз. Это еще крепче убедило его, что Сахалин – полуостров Тут кстати привести одно наблюдение Невельского: туземцы проводят обыкновенно между берегами черту для того, чтобы показать, что от берега к берегу можно проплыть на лодке, то есть что существует между берегами пролив..
Nine years after him, the Englishman W. Broughton was in the Tartar Strait. His vessel was small, drawing no more than nine feet, so that he managed to sail somewhat higher than La Pérouse. Halting at a depth of two sazhens, he sent his mate north to take soundings; the latter, on his way, found depths among the shoals, but these gradually decreased and led him now to the Sakhalin shore, now to the low sandy shores on the other side, so that it appeared as though the two banks merged; it seemed the bay ended here and there was no passage at all. Thus Broughton, too, had to conclude the same as La Pérouse.
Девятью годами позже его в Татарском проливе был англичанин В. Браутон (Broughton). Судно у него было небольшое, сидевшее в воде не глубже 9 фут., так что ему удалось пройти несколько выше Лаперуза. Остановившись на глубине двух сажен, он послал к северу для промера своего помощника; этот на пути своем встречал среди мелей глубины, но они постепенно уменьшались и приводили его то к сахалинскому берегу, то к низменным песчаным берегам другой стороны, и при этом получалась такая картина, как будто оба берега сливались; казалось, залив оканчивался здесь и никакого прохода не было. Таким образом, и Браутон должен был заключить то же самое, что Лаперуз.
Our own celebrated Krusenstern, who explored the shores of the island in 1805, fell into the same error. He sailed toward Sakhalin already with a preconceived idea, since he was using La Pérouse’s chart. He sailed along the eastern shore and, rounding the northern capes of Sakhalin, entered the strait itself, holding a course from north to south, and seemed already quite close to solving the riddle, but the gradual shoaling to a depth of three and a half sazhens, the specific gravity of the water, and, above all, his preconceived notion, compelled him too to accept the existence of an isthmus which he had not actually seen. Yet a worm of doubt still gnawed at him. "It is very probable," he writes, "that Sakhalin was once, and perhaps even in recent times, an island." He returned, it seems, with an uneasy mind: when in China he first came across Broughton’s notes, he "rejoiced not a little" The fact that three serious investigators, as though by agreement, repeated one and the same error speaks for itself. If they did not discover the entrance to the Amur, it was because they had at their disposal the scantiest means for investigation, and, above all, because, being men of genius, they suspected and very nearly guessed the other truth and had to reckon with it. That the isthmus and the peninsula of Sakhalin are not myths but did in fact once exist has now been proved.
Наш знаменитый Крузенштерн, исследовавший берега острова в 1805 г., впал в ту же ошибку. Плыл он к Сахалину уже с предвзятою мыслью, так как пользовался картою Лаперуза. Он прошел вдоль восточного берега и, обогнув северные мысы Сахалина, вступил в самый пролив, держась направления с севера на юг, и, казалось, был уже совсем близок к разрешению загадки, но постепенное уменьшение глубины до 3 1/2 сажен, удельный вес воды, а главное, предвзятая мысль заставили и его признать существование перешейка, которого он не видел. Но его все-таки точил червь сомнения. "Весьма вероятно, – пишет он, – что Сахалин был некогда, а может быть, еще в недавние времена, островом". Возвращался он назад, по-видимому, с неспокойною душой: когда в Китае впервые попались ему на глаза записки Браутона, то он "обрадовался немало" То обстоятельство, что трое серьезных исследователей, точно сговорившись, повторили одну и ту же ошибку, говорит уже само за себя. Если они не открыли входа в Амур, то потому, что имели в своем распоряжении самые скудные средства для исследования, а главное, – как гениальные люди, подозревали и почти угадывали другую правду и должны были считаться с ней. Что перешеек и полуостров Сахалин – не мифы, а существовали когда-то на самом деле, в настоящее время уже доказано.
A detailed history of the exploration of Sakhalin is given in the book by A. M. Nikolsky, "Sakhalin Island and Its Vertebrate Fauna." In this same book one may also find a fairly detailed index of the literature relating to Sakhalin..
Обстоятельная история исследования Сахалина имеется в книге А. М. Никольского "Остров Сахалин и его фауна позвоночных животных". В этой же книге можно найти и довольно подробный указатель литературы, относящейся к Сахалину..
The error was corrected in 1849 by Nevelskoy. The authority of his predecessors was, however, still so great that when he reported his discoveries to Petersburg, he was not believed; his action was deemed insolent and deserving of punishment, and it was "resolved" to demote him in rank, and there is no telling what this might have led to had it not been for the intercession of the Sovereign himself, who judged his action bold, noble, and patriotic Details are given in his book: "The Exploits of Russian Naval Officers in the Farthest East of Russia, 1849–1855.". He was a man of energetic, fiery temperament, educated, self-sacrificing, humane, imbued to the marrow of his bones with an idea and devoted to it fanatically, morally pure. One who knew him writes: "I have never chanced to meet a more honest man." On the eastern seaboard and on Sakhalin he made for himself, in a matter of some five years, a brilliant career, but he lost a daughter, who died of hunger, he himself grew old before his time, and his wife too grew old and lost her health – "a young, pretty, and gracious woman" who bore all these hardships heroically Nevelskoy’s wife, Ekaterina Ivanovna, when traveling from Russia to join her husband, covered 1,100 versts on horseback in twenty-three days, while ill, through boggy marshes and wild, mountainous taiga and the glaciers of the Okhotsk route. Nevelskoy’s most gifted associate, N. K. Boshnyak, who discovered Imperial Harbor when he was only twenty years old – "a dreamer and a child," as one of his fellow officers calls him – relates in his notes: "Aboard the transport Baikal we all crossed together to Ayan and there transferred to the weak barque Shelekhov. When the barque began to sink, no one could persuade Mrs. Nevelskaya to be the first to go ashore. ’The captain and officers go last,’ she said, ’and I will leave the barque only when not one woman or child remains aboard.’ And so she did. Meanwhile the barque was already lying on its side..." Further on Boshnyak writes that, often being in Mrs. Nevelskaya’s company, he and his comrades never once heard a complaint or a reproach from her – on the contrary, one always noticed in her a calm and proud awareness of the bitter yet lofty position to which Providence had appointed her. She usually spent the winter alone, since the men were away on assignments, in rooms heated to only five degrees. When in 1852 the ships bringing provisions failed to arrive from Kamchatka, everyone found themselves in a more than desperate situation. There was no milk for nursing infants, no fresh food for the sick, and several people died of scurvy. Nevelskaya gave her own single cow over to common use; whatever fresh food there was went to the common good. She dealt with the natives simply and with such consideration that even the roughest savages took note of it. And she was then only nineteen years old (Lieutenant Boshnyak, "An Expedition in the Amur Region" – Morskoy Sbornik, 1859, II). Her husband, too, in his own notes, mentions her touching manner with the Gilyaks. "Ekaterina Ivanovna," he writes, "would seat them [the Gilyaks] in a circle on the floor around a large bowl of porridge or tea, in the one room in our outbuilding that served as parlor, drawing room, and dining room all at once. Enjoying such hospitality, they would quite often pat their hostess on the shoulder, sending her off now for tamchi (tobacco), now for tea.".
Ошибка была исправлена в 1849 году Невельским. Авторитет его предшественников, однако, был еще так велик, что когда он донес о своих открытиях в Петербург, то ему не поверили, сочли его поступок дерзким и подлежащим наказанию и "заключили" его разжаловать, и неизвестно, к чему бы это повело, если бы не заступничество самого государя, который нашел его поступок молодецким, благородным и патриотическим Подробности в его книге: "Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России. 1849 – 1855 гг.". Это был энергический, горячего темперамента человек, образованный, самоотверженный, гуманный, до мозга костей проникнутый идеей и преданный ей фанатически, чистый нравственно. Один из знавших его пишет: "Более честного человека мне не случалось встречать". На восточном побережье и на Сахалине он сделал себе блестящую карьеру в какие-нибудь пять лет, но потерял дочь, которая умерла от голода, состарился, состарилась и потеряла здоровье его жена, "молоденькая, хорошенькая и приветливая женщина", переносившая все лишения геройски Жена Невельского, Екатерина Ивановна, когда ехала из России к мужу, сделала верхом 1100 верст в 23 дня, будучи больною, по топким болотам и диким гористым тайгам и ледникам охотского тракта. Самый даровитый сподвижник Невельского, Н. К. Бошняк, открывший Императорскую гавань, когда ему было еще только 20 лет, "мечтатель и дитя", – так называет его один из сослуживцев, – рассказывает в своих записках: "На транспорте Байкал мы все вместе перешли в Аян и там пересели на слабый барк Шелехов. Когда барк стал тонуть, никто не мог уговорить г-жу Невельскую первою съехать на берег. Командир и офицеры съезжают последними, – говорила она, – и я съеду с барка тогда, когда ни одной женщины и ребенка не останется на судне. Так она и поступила. Между тем барк уже лежал на боку..." Дальше Бошняк пишет, что, часто находясь в обществе г-жи Невельской, он с товарищами не слыхал ни одной жалобы или упрека, – напротив, всегда замечалось в ней спокойное и гордое сознание того горького, но высокого положения, которое предназначило ей провидение. Она проводила зиму обыкновенно одна, так как мужчины были в командировках, в комнатах с 5 тепла. Когда в 1852 г. из Камчатки не пришли суда с провиантом, то все находились в более чем отчаянном положении. Для грудных детей не было молока, больным не было свежей пищи, и несколько человек умерло от цинги. Невельская отдала свою единственную корову во всеобщее распоряжение; всё, что было свежего, поступало в общую пользу. Обращалась она с туземцами просто и с таким вниманием, что это замечалось даже неотесанными дикарями. А ей было тогда только 19 лет (Лейт. Бошняк. Экспедиция в Приамурском крае. – "Морской сборник", 1859, II). Об ее трогательном обращении с гиляками упоминает и ее муж в своих записках. "Екатерина Ивановна, – пишет он, – усаживала их (гиляков) в кружок на пол, около большой чашки с кашей или чаем, в единственной бывшей во флигеле у нас комнате, служившей и залом, и гостиной, и столовой. Они, наслаждаясь подобным угощением, весьма часто трепали хозяйку по плечу, посылая ее то за тамчи (табак), то за чаем"..
To be done with the question of the isthmus and the peninsula, I think it worth adding a few further details. In 1710, by order of the Chinese emperor, Peking missionaries drew up a map of Tartary; in compiling it the missionaries made use of Japanese maps – evidently so, since at that time knowledge of the navigability of the La Pérouse and Tartar straits could have come only from the Japanese. The map was sent to France and became known there, since it was included in the atlas of the geographer d’Anville "Nouvel Atlas de la Chine, de la Tartarie Chinoise et du Thibet," 1737.. This map gave rise to a small misunderstanding to which Sakhalin owes its name. On the western shore of Sakhalin, directly opposite the mouth of the Amur, the map bears an inscription made by the missionaries: "Saghalien-angahata," which in Mongolian means "rocks of the black river." This name probably referred to some cliff or cape at the mouth of the Amur, but in France it was understood otherwise and applied to the island itself. Hence the name Sakhalin, retained by Krusenstern for the Russian maps as well. The Japanese called Sakhalin Karafuto, or Karafto, meaning "the Chinese island."
Чтобы покончить с вопросом о перешейке и полуострове, считаю не лишним сообщить еще некоторые подробности. В 1710 г. пекинскими миссионерами, по поручению китайского императора, была начертана карта Татарии; при составлении ее миссионеры пользовались японскими картами, и это очевидно, так как в то время о проходимости Лаперузова и Татарского проливов могло быть известно только японцам. Она была прислана во Францию и стала известною, потому что вошла в атлас географа д’Анвилля "Nouvel Atlas de la Chine, de la Tartaire, Chinoise et de Thibet". 1737.. Эта карта послужила поводом к небольшому недоразумению, которому Сахалин обязан своим названием. У западного берега Сахалина, как раз против устья Амура, на карте есть надпись, сделанная миссионерами: "Saghalien-angahata", что по-монгольски значит "скалы черной реки". Это название относилось, вероятно, к какому-либо утесу или мысу у устья Амура, во Франции же поняли иначе и отнесли к самому острову. Отсюда и название Сахалин, удержанное Крузенштерном и для русских карт. У японцев Сахалин называли Карафто или Карафту, что значит китайский остров.
The Japanese surveys reached Europe either too late, when they were no longer needed, or else they were subjected to mistaken corrections. On the missionaries’ map Sakhalin appeared as an island, but d’Anville mistrusted it and placed an isthmus between the island and the mainland. The Japanese were the first to explore Sakhalin, beginning in 1613, but in Europe so little importance was attached to this that when, later, Russians and Japanese came to settle the question of who Sakhalin belonged to, only the Russians spoke and wrote of the right of first exploration The Japanese surveyor Mamiya Rinzo, traveling by boat in 1808 along the western shore, visited the Tartar coast at the very mouth of the Amur and more than once sailed from the island to the mainland and back. He was the first to prove that Sakhalin was an island. Our own naturalist F. Schmidt speaks with great praise of his map, finding it "particularly remarkable, since it is evidently based on independent surveys.".
Работы японцев попадали в Европу или слишком поздно, когда в них уже не нуждались, или же подвергались неудачным поправкам. На карте миссионеров Сахалин имел вид острова, но д’Анвилль отнесся к ней с недоверием и положил между островом и материком перешеек. Японцы первые стали исследовать Сахалин, начиная с 1613 г., но в Европе придавали этому так мало значения, что когда впоследствии русские и японцы решали вопрос о том, кому принадлежит Сахалин, то о праве первого исследования говорили и писали только одни русские Японец, землемер Мамиа Ринзо, в 1808 г. путешествуя в лодке вдоль западного берега, побывал на Татарском берегу у самого устья Амура и не раз плавал с острова на материк и обратно. Он первый доказал, что Сахалин остров. Наш натуралист Ф. Шмидт отзывается с большою похвалой об его карте, находя, что она "особенно замечательна, так как, очевидно, основана на самостоятельных съемках"..
A new and, as far as possible, thorough survey of the shores of Tartary and Sakhalin has long been overdue. The present-day charts are unsatisfactory, as is evident if only from the fact that vessels, both naval and commercial, run aground on shoals and rocks far more often than the newspapers report. Owing chiefly to the poor charts, the masters of ships here are extremely cautious, apprehensive, and on edge. The master of the "Baikal" does not trust the official chart and consults his own, which he draws and corrects himself as we sail.
Давно уже на очереди новое, возможно тщательное исследование берегов Татарии и Сахалина. Теперешние карты неудовлетворительны, что видно хотя бы из того, что суда, военные и коммерческие, часто садятся на мель и на камни, гораздо чаще, чем об этом пишут в газетах. Благодаря, главным образом, плохим картам командиры судов здесь очень осторожны, мнительны и нервны. Командир "Байкала" не доверяет официальной карте и смотрит в свою собственную, которую сам чертит и исправляет во время плавания.
To avoid running aground, Mr. L. would not risk sailing by night, and after sunset we dropped anchor off Cape Jaore. On the cape itself, on a hill, stands a solitary hut, in which lives the naval officer Mr. B., who sets and maintains the channel markers, and behind the hut lies impassable, dense taiga. The master sent Mr. B. some fresh meat; I took the opportunity and rowed ashore in the launch. Instead of a landing there was a heap of large, slippery rocks over which I had to jump, and a set of steps made of small logs driven almost vertically into the earth led up the hill to the hut, so that climbing up, one had to hold on firmly with both hands. But what horror! As I climbed the hill and approached the hut, I was surrounded by clouds of mosquitoes – literally clouds; it grew dark from them; my face and hands burned, and there was no possibility of defending myself. I think that if one were to spend the night here in the open, without surrounding oneself with fires, one might perish, or, at the very least, lose one’s mind.
Чтобы не сесть на мель, г. Л. не решился плыть ночью, и мы после захода солнца бросили якорь у мыса Джаоре. На самом мысу, на горе, стоит одиноко избушка, в которой живет морской офицер г. Б., ставящий знаки на фарватере и имеющий надзор за ними, а за избушкой непроходимая дремучая тайга. Командир послал г. Б. свежего мяса; я воспользовался этим случаем и поплыл на шлюпке к берегу. Вместо пристани куча больших скользких камней, по которым пришлось прыгать, а на гору к избе ведет ряд ступеней из бревнышек, врытых в землю почти отвесно, так что, поднимаясь, надо крепко держаться руками. Но какой ужас! Пока я взбирался на гору и подходил к избе, меня окружали тучи комаров, буквально тучи, было темно от них, лицо и руки мои жгло, и не было возможности защищаться. Я думаю, что если здесь остаться ночевать под открытым небом, не окружив себя кострами, то можно погибнуть или, по меньшей мере, сойти с ума.
The hut is divided by an entryway into two halves: on the left live the sailors, on the right the officer and his family. The master of the house was not at home. I found his wife, an elegantly dressed, cultivated lady, and two daughters, small girls, bitten all over by mosquitoes. In the rooms all the walls are hung with spruce boughs, the windows are covered with gauze, there is a smell of smoke, and yet the mosquitoes are still there, biting the poor girls all the same. The furnishings are not rich – a camp-style arrangement – but there is something charming and tasteful in the way it is done. On the wall hang some sketches, among them a woman’s head drawn in pencil. It turns out that Mr. B. is a painter.
Изба разделяется сенями на две половины: налево живут матросы, направо – офицер с семьей. Хозяина дома не было. Я застал изящно одетую, интеллигентную даму, его жену, и двух дочерей, маленьких девочек, искусанных комарами. В комнатах все стены покрыты еловою зеленью, окна затянуты марлей, пахнет дымом, но комары, несмотря ни на что, все-таки есть и жалят бедных девочек. В комнате обстановка не богатая, лагерная, но в убранстве чувствуется что-то милое, вкусное. На стене висят этюды и, между прочим, женская головка, набросанная карандашом. Оказывается, что г. Б. – художник.
"Do you find life good here?" I ask the lady.
– Хорошо ли вам тут живется? – спрашиваю я даму.
"Good, yes – except for the mosquitoes."
– Хорошо, да вот только комары.
She was not pleased by the fresh meat; by her account, she and the children had long since grown used to salt beef and no longer cared for fresh meat.
Свежему мясу она не обрадовалась; по ее словам, она и дети давно уже привыкли к солонине и свежего мяса не любят.
"Though yesterday we cooked some trout," she added.
– Впрочем, вчера варили форелей, – добавила она.
A gloomy sailor saw me back to the launch, and, as though guessing what I wanted to ask him, sighed and said:
Провожал меня до шлюпки угрюмый матрос, который, как будто догадавшись, о чем мне хочется спросить его, вздохнул и сказал:
"No one comes here of his own free will!"
– По доброй воле сюда не заедешь!
Early the next day we went on in perfectly calm, warm weather. The Tartar shore is mountainous and abounds in peaks – that is, sharp, conical summits. It is lightly veiled in a bluish haze: this is smoke from distant forest fires, which here, they say, sometimes grows so thick that it becomes as dangerous to mariners as fog. If a bird were to fly straight from the sea across the mountains, it would surely not encounter a single dwelling, not a single living soul, for five hundred versts and more... The shore is cheerfully green in the sun and appears to get on perfectly well without man. At six o’clock we were at the narrowest part of the strait, between Capes Pogobi and Lazarev, and saw both shores very close at hand; at eight we passed Nevelskoy’s Cap – so called for a hill with a knob on its summit resembling a cap. The morning was bright and brilliant, and the pleasure I felt was heightened still further by the proud awareness that I was seeing these shores.
На другой день рано утром пошли дальше при совершенно тихой и теплой погоде. Татарский берег горист и изобилует пиками, то есть острыми, коническими вершинами. Он слегка подернут синеватою мглой: это дым от далеких лесных пожаров, который здесь, как говорят, бывает иногда так густ, что становится опасен для моряков не меньше, чем туман. Если бы птица полетела напрямик с моря через горы, то, наверное, не встретила бы ни одного жилья, ни одной живой души на расстоянии пятисот верст и больше... Берег весело зеленеет на солнце и, по-видимому, прекрасно обходится без человека. В шесть часов были в самом узком месте пролива, между мысами Погоби и Лазарева, и очень близко видели оба берега, в восемь проходили мимо Шапки Невельского – так называется гора с бугром на вершине, похожим на шапку. Утро было яркое, блестящее, и наслаждение, которое я испытывал, усиливалось еще от гордого сознания, что я вижу эти берега.
Toward two o’clock we entered De-Castries Bay. This is the only place where ships plying the strait can take shelter during a storm, and were it not for it, navigation along the Sakhalin coast, which is uniformly inhospitable, would be unthinkable On the significance of this bay, present and future, see K. Skalkovsky’s "Russian Trade in the Pacific Ocean," p. 75.. There is even an expression: "to run for De-Castries." The bay is beautiful and seems arranged by nature as though to order. It is a round pond, some three versts across, with high banks that shelter it from the winds, and a narrow outlet to the sea. Judging by outward appearance, the bay is ideal, but, alas, this is only how it seems; for seven months of the year it is covered with ice, it is poorly sheltered from the east wind, and it is so shallow that steamers must anchor two versts from shore. Three islands, or rather reefs, guard the entrance to the sea, lending the bay a distinctive beauty; one of them is called Oyster Island: very large and fat oysters live along its submerged edge.
Во втором часу вошли в бухту де-Кастри. Это единственное место, где могут во время бури укрываться суда, плавающие по проливу, и не будь ее, судоходство у сахалинских берегов, которые сплошь негостеприимны, было бы немыслимо О назначении этой бухты в настоящем и будущем см. К. Скальковского "Русская торговля в Тихом океане", стр. 75.. Даже есть такое выражение: "удирать в де-Кастри". Бухта прекрасная и устроена природой точно по заказу. Это круглый пруд, версты три в диаметре, с высокими берегами, защищающими от ветров, с нешироким выходом в море. Если судить по наружному виду, то бухта идеальная, но, увы! – это только кажется так; семь месяцев в году она бывает покрыта льдом, мало защищена от восточного ветра и так мелка, что пароходы бросают якорь в двух верстах от берега. Выход в море сторожат три острова, или, вернее, рифа, придающие бухте своеобразную красоту; один из них назван Устричным: очень крупные и жирные устрицы водятся на его подводной части.
On the shore stand a few houses and a church. This is Alexandrovsk Post. Here live the post commandant, his clerk, and the telegraph operators. A local official, who came aboard to dine with us, a bored and boring gentleman, talked a great deal over dinner, drank a great deal, and told us an old joke about geese which, having gorged themselves on berries left over from a liqueur and grown drunk, were taken for dead, plucked, and thrown out, and then, having slept it off, came home again naked; and the official swore that this story about the geese had taken place in De-Castries, in his own yard. There is no priest attached to the church; when one is needed, he comes from Mariinsk. Fine weather is very rare here, just as at Nikolaevsk. It is said that this past spring a survey expedition was working here, and in the whole month of May there were only three sunny days. Try working without sun!
На берегу несколько домиков и церковь. Это Александровский пост. Тут живут начальник поста, его делопроизводитель и телеграфисты. Один местный чиновник, приезжавший к нам на пароход обедать, скучный и скучающий господин, много говорил за обедом, много пил и рассказал нам старый анекдот про гусей, которые, наевшись ягод из-под наливки и опьяневши, были приняты за мертвых, ощипаны и выброшены вон и потом, проспавшись, голые вернулись домой; при этом чиновник побожился, что история с гусями происходила в де-Кастри в его собственном дворе. Священника при церкви нет, и он, когда нужно, приезжает из Мариинска. Хорошая погода бывает здесь очень редко, так же как в Николаевске. Говорят, что весною этого года здесь работала промерная экспедиция и во весь май было только три солнечных дня. Извольте работать без солнца!
At the roadstead we found the naval vessels "Bobr" and "Tungus" and two torpedo boats. I recall one more detail: no sooner had we dropped anchor than the sky darkened, a storm gathered, and the water took on an unusual, bright green color. The "Baikal" had four thousand poods of government cargo to unload, and so we stayed overnight at De-Castries. To pass the time, the engineer and I fished from the deck, and we caught some very large, thick-headed sculpin, the like of which I had never caught in either the Black Sea or the Sea of Azov. We also caught flounder.
На рейде мы застали военные суда "Бобр" и Тунгус" и две миноноски. Вспоминается и еще одна подробность: едва мы бросили якорь, как потемнело небо, собралась гроза и вода приняла необыкновенный, ярко-зеленый цвет. "Байкалу" предстояло выгрузить четыре тысячи пудов казенного груза, и потому остались в де-Кастри ночевать. Чтобы скоротать время, я и механик удили с палубы рыбу, и нам попадались очень крупные, толстоголовые бычки, каких мне не приходилось ловить ни в Черном, ни в Азовском море. Попадалась и камбала.
Unloading here is always tediously slow, accompanied by irritation and bad blood. This, however, is the bitter lot of all our eastern ports. At De-Castries unloading is done onto small barges, which can come alongside only at high tide and so, once loaded, often run aground; it sometimes happens that, because of a mere hundred sacks of flour, a steamer stands idle for the whole interval between low tide and high. At Nikolaevsk the disorder is even greater. There, standing on the deck of the "Baikal," I watched a tugboat towing a large barge with two hundred soldiers aboard lose its towline; the barge was carried by the current across the roadstead straight toward the anchor chain of a sailing vessel standing not far from us. We waited with sinking hearts for the moment when the barge would be cut in two by the chain, but, fortunately, kind hands caught the line in time, and the soldiers escaped with nothing worse than a fright.
Выгружают здесь пароходы всегда томительно долго, с раздражением и порчей крови. Впрочем, это горькая участь всех наших восточных портов. В де-Кастри выгружают на небольшие баржи-шаланды, которые могут приставать к берегу только во время прилива и потому нагруженные часто садятся на мель; случается, что благодаря этому пароход простаивает из-за какой-нибудь сотни мешков муки весь промежуток времени между отливом и приливом. В Николаевске беспорядков еще больше. Там, стоя на палубе "Байкала", я видел, как буксирный пароход, тащивший большую баржу с двумя сотнями солдат, утерял свой буксирный канат; баржу понесло течением по рейду, и она пошла прямо на якорную цепь парусного судна, стоявшего недалеко от нас. Мы с замиранием сердца ждали, что вот еще один момент и баржа будет перерезана цепью, но, к счастью, добрые люди вовремя перехватили канат, и солдаты отделались одним только испугом.
II
II
A brief geography. – Arrival in Northern Sakhalin. – A fire. – The landing. – In Slobodka. – Dinner at Mr. L.’s. – Acquaintances. – General Kononovich. – The arrival of the governor-general. – Dinner and illumination.
Краткая география. – Прибытие в Северный Сахалин. – Пожар. – Пристань. – В Слободке. – Обед у г. Л. – Знакомства. – Ген. Кононович. – Приезд генерал-губернатора. – Обед и иллюминация.
Sakhalin lies in the Sea of Okhotsk, screening from the ocean nearly a thousand versts of the eastern coast of Siberia and the mouth of the Amur. It has an elongated shape, running north to south, and its outline, in the opinion of one author, resembles a sterlet. Its geographical position is defined as follows: from 45 degrees 54’ to 54 degrees 53’ north latitude, and from 141 degrees 40’ to 144 degrees 53’ east longitude. The northern part of Sakhalin, through which the line of permafrost passes, corresponds in position to Ryazan province, and the southern part to the Crimea. The island’s length is 900 versts; its greatest width is 125, and its least, 25 versts. It is twice the size of Greece and one and a half times the size of Denmark.
Сахалин лежит в Охотском море, загораживая собою от океана почти тысячу верст восточного берега Сибири и вход в устье Амура. Он имеет форму, удлиненную с севера на юг, и фигурою, по мнению одного из авторов, напоминает стерлядь. Географическое положение его определяется так: от 45о54’ до 54о53’ с. ш. и от 141о40’ до 144о53’ в. д. Северная часть Сахалина, через которую проходит линия вечно промерзлой почвы, по своему положению соответствует Рязанской губ‹ернии›, а южная – Крыму. Длина острова 900 верст; наибольшая его ширина равняется 125, и наименьшая 25 верстам. Он вдвое больше Греции и в полтора раза больше Дании.
The former division of the island into northern, middle, and southern is impractical, and it is now divided simply into northern and southern. The upper third of the island, owing to its climate and soil, is entirely unfit for settlement and so does not enter into the reckoning; the middle third is called Northern Sakhalin, and the lower, Southern Sakhalin; there is no strictly defined boundary between the latter two. The exiles at present live in the North, along the Duika River and the Tym River; the Duika flows into the Tartar Strait, and the Tym into the Sea of Okhotsk, and the two rivers meet on the map at their headwaters. There are also settlements along the western coast, over a small stretch above and below the mouth of the Duika. Administratively, Northern Sakhalin is divided into two districts: Alexandrovsk and Tymovsk.
Прежнее деление его на северный, средний и южный неудобно в практическом отношении, и теперь делят только на северный и южный. Верхняя треть острова по своим климатическим и почвенным условиям совершенно непригодна для поселения и потому в счет не идет; средняя треть называется Северным Сахалином, а нижняя – Южным; строго определенной границы между двумя последними не существует. Ссыльные в настоящее время живут в Северном, по реке Дуйке и по реке Тыми; Дуйка впадает в Татарский Пролив, а Тымь – в Охотское море, и обе реки на карте встречаются своими верховьями. Живут также и по западному побережью, на небольшом пространстве вверх и вниз от устья Дуйки. В административном отношении Северный Сахалин делится на два округа: Александровский и Тымовский.
Having spent the night at De-Castries, we set out the next day, 10 July, at noon, across the Tartar Strait toward the mouth of the Duika, where Alexandrovsk Post is situated. The weather this time, too, was calm and clear, of a kind that is very rare here. Over a perfectly smooth sea, spouting fountains upward, whales strolled by in pairs, and this beautiful, curious sight entertained us the whole way. But my spirits, I confess, were low, and the closer we came to Sakhalin the worse they grew. I was uneasy. The officer accompanying the soldiers, on learning why I was traveling to Sakhalin, was greatly surprised and tried to convince me that I had no right whatever to go near the penal colony, since I was not in government service. Of course I knew he was wrong, but his words all the same made me uneasy, and I feared that on Sakhalin, too, I might meet with just such an attitude.
Переночевавши в де-Кастри, мы на другой день, 10 июля, в полдень пошли поперек Татарского пролива к устью Дуйки, где находится Александровский пост. Погода и в этот раз была тихая, ясная, какая здесь бывает очень редко. По совершенно гладкому морю, пуская вверх фонтаны, гуляли парочками киты, и это прекрасное, оригинальное зрелище развлекало нас на всем пути. Но настроение духа, признаюсь, было невеселое, и чем ближе к Сахалину, тем хуже. Я был непокоен. Офицер, сопровождавший солдат, узнав, зачем я еду на Сахалин, очень удивился и стал уверять меня, что я не имею никакого права подходить близко к каторге и колонии, так как я не состою на государственной службе. Конечно, я знал, что он не прав, но всё же от слов его становилось мне жутко, и я боялся, что и на Сахалине, пожалуй, я встречу точно такой же взгляд.
When, toward nine o’clock, we dropped anchor, the Sakhalin taiga was burning ashore in five great bonfires. Through the dusk and the smoke trailing over the sea, I could not make out the landing or the buildings, and could only distinguish the dim watch-fires, two of which were red. The terrible scene, roughly cut out of darkness, mountain silhouettes, smoke, flame, and flying sparks, seemed fantastical. On the left rise monstrous bonfires, above them mountains, and beyond the mountains a crimson glow from distant fires rises high into the sky; it looks as though the whole of Sakhalin were on fire. To the right, a dark, heavy mass juts out into the sea – Cape Jonquière, resembling the Crimean Ayu-Dag; on its summit a lighthouse burns brightly, and below, in the water, between us and the shore, stand three sharp reefs called "The Three Brothers." And all of it in smoke, as though in hell.
Когда в девятом часу бросали якорь, на берегу в пяти местах большими кострами горела сахалинская тайга. Сквозь потемки и дым, стлавшийся по морю, я не видел пристани и построек и мог только разглядеть тусклые постовые огоньки, из которых два были красные. Страшная картина, грубо скроенная из потемок, силуэтов гор, дыма, пламени и огненных искр, казалась фантастическою. На левом плане горят чудовищные костры, выше них – горы, из-за гор поднимается высоко к небу багровое зарево от дальних пожаров; похоже, как будто горит весь Сахалин. Вправо темною тяжелою массой выдается в море мыс Жонкьер, похожий на крымский Аю-Даг; на вершине его ярко светится маяк, а внизу, в воде, между нами и берегом стоят три остроконечных рифа – "Три брата". И всё в дыму, как в аду.
A launch came up to the steamer, towing a barge behind it. It had brought convicts to unload the steamer. Tatar speech and cursing could be heard.
К пароходу подошел катер, таща за собою на буксире баржу. Это привезли каторжных для разгрузки парохода. Слышались татарский говор и брань.
"Don’t let them aboard!" someone shouted from the rail. "Don’t let them on! They’ll rob the whole ship blind by morning!"
– Не пускать их на пароход! – раздался крик с борта. – Не пускать! Они ночью весь пароход обокрадут!
"It’s nothing much here in Alexandrovsk," the engineer said to me, noticing the heavy impression the shore had made on me, "but wait till you see Due! There the bank is quite sheer, with dark ravines and seams of coal... a grim shore! We used to carry two or three hundred convicts at a time on the "Baikal" to Due, and I’ve seen many of them weep at the sight of that shore."
– Тут в Александровске еще ничего, – сказал мне механик, заметив, какое тяжелое впечатление произвел на меня берег, – а вот вы увидите Дуэ! Там берег совсем отвесный, с темными ущельями и с угольными пластами... мрачный берег! Бывало, мы возили на "Байкале" в Дуэ по 200 – 300 каторжных, так я видел, как многие из них при взгляде на берег плакали.
"It’s not them who are the convicts here, it’s us," the master said irritably. "It’s quiet now, but you should see it in autumn: wind, blizzard, cold, waves washing right over the deck – one might as well give up!"
– Не они, а мы тут каторжные, – сказал с раздражением командир. – Теперь здесь тихо, но посмотрели бы вы осенью: ветер, пурга, холод, волны валяют через борт, – хоть пропадай!
I stayed the night aboard the steamer. Early the next morning, about five o’clock, I was noisily woken: "Quick, quick! The launch is going ashore for the last time! We’re weighing anchor at once!" A minute later I was already sitting in the launch, next to a young official with an angry, sleepy face. The launch whistled, and we set off for the shore, towing two barges of convicts behind us. Worn out by the night’s labor and lack of sleep, the convicts were listless and sullen; they were silent the whole way. Their faces were covered with dew. I recall now several Caucasians with sharp features, in fur caps pulled down to their eyebrows.
Я остался ночевать на пароходе. Рано утром, часов в пять, меня шумно разбудили: "Скорее, скорее! Катер в последний раз уходит к берегу! Сейчас снимаемся!" Через минуту я уже сидел в катере, а рядом со мной молодой чиновник с сердитым заспанным лицом. Катер засвистел, и мы пошли к берегу, таща за собой две баржи с каторжными. Изморенные ночною работой и бессонницей, арестанты были вялы и угрюмы; всё время молчали. Лица их были покрыты росой. Мне припоминается теперь несколько кавказцев с резкими чертами и в меховых шапках, надвинутых до бровей.
"Allow me to introduce myself," said the official, "collegiate registrar D."
– Позвольте познакомиться, – сказал мне чиновник, – коллежский регистратор Д.
This was my first Sakhalin acquaintance – a poet, author of a denunciatory poem titled "O Sakhalin," which began: "Tell me, doctor, surely not for nothing..." Afterward he often called on me and walked with me about Alexandrovsk and its environs, telling me anecdotes or reciting, without end, verses of his own composition. On the long winter nights he writes liberal-minded stories, but on occasion likes to make it known that he is a collegiate registrar and holds a post of the tenth class; when a peasant woman, coming to him on business, called him "Mr. D.," he took offense and shouted angrily at her: "I am not ’Mr. D.’ to you, but ’Your Honor’!" On the way to shore I questioned him about life on Sakhalin, what it was like, and he sighed ominously and said: "You’ll see for yourself!" The sun already stood high. What had been gloomy and dark the evening before, and had so frightened the imagination, was now drowned in the glow of early morning; the stout, ungainly Jonquière with its lighthouse, "The Three Brothers," and the high, steep banks visible for tens of versts on either side, the transparent mist on the mountains, and the smoke from the fire, made, in the brilliance of sun and sea, a rather fine picture.
Это был мой первый сахалинский знакомый, поэт, автор обличительного стихотворения "СахалинО", которое начиналось так: "Скажи-ка, доктор, ведь недаром..." Потом он часто бывал у меня и гулял со мной по Александровску и его окрестностям, рассказывая мне анекдоты или без конца читая стихи собственного сочинения. В длинные зимние ночи он пишет либеральные повести, но при случае любит дать понять, что он коллежский регистратор и занимает должность Х класса; когда одна баба, придя к нему по делу, назвала его господином Д., то он обиделся и сердито крикнул ей: "Я тебе не господин Д., а ваше благородие!" По пути к берегу я расспрашивал его насчет сахалинской жизни, как и что, а он зловеще вздыхал и говорил: "А вот вы увидите!" Солнце стояло уже высоко. То, что было вчера мрачно и темно и так пугало воображение, теперь утопало в блеске раннего утра; толстый, неуклюжий Жонкьер с маяком, "Три брата" и высокие крутые берега, которые видны на десятки верст по обе стороны, прозрачный туман на горах и дым от пожара давали при блеске солнца и моря картину недурную.
There is no harbor here, and the shores are dangerous, as the Swedish steamer "Atlas," wrecked shortly before my arrival and now lying on the beach, eloquently attests. Steamers usually anchor a verst from shore, and rarely closer. There is a landing, but only for launches and barges. It is a large timber structure, several sazhens across, jutting out into the sea in the shape of the letter T; thick larch piles, driven firmly into the sea bottom, form cribs filled to the top with stones; a plank decking runs the length of the landing, with rails laid along it for handcarts. At the wide end of the T stands a neat little house – the landing office – and beside it a tall black mast. It is a solid structure, but not a long-lived one. During a real storm, they say, the waves sometimes reach the windows of the house and the spray flies as high as the masthead yard, and the whole landing shudders.
Гавани здесь нет и берега опасны, о чем внушительно свидетельствует шведский пароход "Atlas", потерпевший крушение незадолго до моего приезда и лежащий теперь на берегу. Пароходы останавливаются обыкновенно в версте от берега и редко ближе. Пристань есть, но только для катеров и барж. Это большой, в несколько сажен сруб, выдающийся в море в виде буквы Т; толстые лиственные сваи, крепко вбитые в дно морское, образуют ящики, которые доверху наполнены камнями; настилка из досок, по ней вдоль всей пристани проложены рельсы для вагонеток. На широком конце Т стоит хорошенький домик – контора пристани – и тут же высокая черная мачта. Сооружение солидное, но недолговечное. Во время хорошего шторма, как говорят, волна иногда хватает до окон домика и брызги долетают даже до мачтовой реи, причем дрожит вся пристань.
Near the landing, along the shore, some fifty convicts were wandering about, apparently with nothing to do: some in dressing gowns, others in jackets or coats of gray cloth. At my appearance the whole fifty took off their caps – an honor, probably, that no man of letters has ever before been paid. On the shore stood someone’s horse, harnessed to a springless dray. The convicts loaded my baggage onto the dray, and a man with a black beard, in a jacket and shirt worn outside his trousers, took the driver’s seat. We set off.
Возле пристани по берегу, по-видимому без дела, бродило с полсотни каторжных: одни в халатах, другие в куртках или пиджаках из серого сукна. При моем появлении вся полсотня сняла шапки – такой чести до сих пор, вероятно, не удостоивался еще ни один литератор. На берегу стояла чья-то лошадь, запряженная в безрессорную линейку. Каторжные взвалили мой багаж на линейку, человек с черною бородой, в пиджаке и в рубахе навыпуск, сел на козлы. Мы поехали.
"Where to, Your High Nobility?" he asked, turning round and doffing his cap.
– Куда прикажете, ваше высокоблагородие? – спросил он, оборачиваясь и снимая шапку.
I asked whether there was a room to be let anywhere near here, even a single room.
Я спросил, не отдается ли тут где-нибудь внаймы квартира, хотя бы в одну комнату.
"Just so, Your High Nobility, there is."
– Точно так, ваше высокоблагородие, отдается.
The two versts from the landing to Alexandrovsk Post I traveled along an excellent macadam road. Compared to the roads of Siberia, this clean, smooth highway, with its ditches and lampposts, seemed sheer luxury. Alongside it a rail track had been laid. But the scenery along the way is strikingly poor. Above, on the mountains and hills surrounding the Alexandrovsk valley, through which the Duika flows, are charred stumps, or the trunks of larches, dried out by wind and fire, standing like porcupine quills, while below, along the valley, are hummocks and sour grasses – remnants of the impassable bog that was here not long ago. A fresh cut in the earth along the ditches lays bare, in all its wretchedness, the burnt-out bog soil, with its layer of poor black earth barely half a vershok deep. Neither pine, nor oak, nor maple – only larch, scrawny, pitiful, as though gnawed at, which here serves not as an ornament of forests and parks, as in Russia, but as a sign of poor, boggy soil and a harsh climate.
Две версты от пристани до Александровского поста я ехал по превосходному шоссе. В сравнении с сибирскими дорогами это чистенькое, гладкое шоссе, с канавами и фонарями, кажется просто роскошью. Рядом с ним проложена рельсовая дорога. Но природа по пути поражает своею бедностью. Вверху на горах и холмах, окружающих Александровскую долину, по которой протекает Дуйка, обгорелые пни, или торчат, как иглы дикобраза, стволы лиственниц, высушенных ветром и пожарами, а внизу по долине кочки и кислые злаки – остатки недавно бывшего здесь непроходимого болота. Свежий разрез земли в канавах обнажает во всем ее убожестве болотную перегорелую почву с полувершковым слоем плохого чернозема. Ни сосны, ни дуба, ни клена – одна только лиственница, тощая, жалкая, точно огрызенная, которая служит здесь не украшением лесов и парков, как у нас в России, а признаком дурной, болотистой почвы и сурового климата.
Alexandrovsk Post, or, more briefly, Alexandrovsk, is a small, decent-looking town of the Siberian type, with a population of some three thousand. There is not a single stone building in it; everything is made of wood, chiefly of larch: the church, the houses, the sidewalks alike. Here is the residence of the head of the island, the center of Sakhalin civilization. The prison stands near the main street, but in outward appearance it differs little from a military barracks, and so Alexandrovsk does not at all bear that grim, prison-like character I had expected to find.
Александровский пост, или, короче, Александровск, представляет из себя небольшой благообразный городок сибирского типа, тысячи на три жителей. В нем нет ни одной каменной постройки, а всё сделано из дерева, главным образом из лиственницы: и церковь, и дома, и тротуары. Здесь резиденция начальника острова, центр сахалинской цивилизации. Тюрьма находится близ главной улицы, но по внешнему виду она мало отличается от военной казармы, и потому Александровск совсем не носит того мрачного острожного характера, какой я ожидал встретить.
The driver brought me to Alexandrovsk Slobodka, a suburb of the post, to a peasant-from-exile named P. I was shown a lodging. A small courtyard, paved Siberian-fashion with logs, surrounded by sheds; in the house, five spacious, clean rooms, a kitchen, but not a stick of furniture. The mistress of the house, a young woman, brought a table, and some five minutes later a stool.
Возница привез меня в Александровскую слободку, предместье поста, к крестьянину из ссыльных П. Мне показали квартиру. Небольшой дворик, мощенный по-сибирски бревнами, кругом навесы; в доме пять просторных, чистых комнат, кухня, но ни следа мебели. Хозяйка, молодая бабенка, принесла стол, потом минут через пять табурет.
"This lodging used to go for twenty-two rubles with firewood, or fifteen without," she said.
– Эта квартира у нас ходила с дровами 22 рубля, а без дров 15, – сказала она.
And when, an hour later, she brought in the samovar, she said with a sigh:
А когда час спустя вносила самовар, сказала со вздохом:
"To think we ended up in this pit!"
– Заехали в эту пропасть!
As a girl she had come here with her mother, following her father, a convict, who has not yet finished serving his term; now she is married to a peasant-from-exile, a grim old man whom I glimpsed in passing across the yard; he was ill with something, lying under a shed in the yard and groaning.
Она девушкой пришла сюда с матерью за отцом-каторжным, который до сих пор еще не отбыл своего срока; теперь она замужем за крестьянином из ссыльных, мрачным стариком, которого я мельком видел, проходя по двору; он был болен чем-то, лежал на дворе под навесом и кряхтел.
"Back home in Tambov province, I daresay, they’re bringing in the harvest now," said the mistress of the house, "but here, my eyes can hardly bear to look."
– Теперь у нас в Тамбовской губернии, чай, жнут, – сказала хозяйка, – а тут глаза бы мои не глядели.
And indeed there is little to look at: through the window one sees beds of cabbage seedlings, hideous ditches beside them, and in the distance a scrawny, withering larch. Groaning and holding his sides, the master of the house came in and began complaining to me of crop failures, the cold climate, the poor soil. He had duly served out both his penal term and his term of settlement, now owned two houses, horses and cows, kept many hired hands and did no work himself, was married to a young wife, and, what is more, had long since earned the right to move to the mainland – and still he complained.
И в самом деле неинтересно глядеть: в окно видны грядки с капустною рассадой, около них безобразные канавы, вдали маячит тощая, засыхающая лиственница. Охая и держась за бока, вошел хозяин и стал мне жаловаться на неурожаи, холодный климат, нехорошую землю. Он благополучно отбыл каторгу и поселение, имел теперь два дома, лошадей и коров, держал много работников и сам ничего не делал, был женат на молоденькой, а главное, давно уже имел право переселиться на материк – и все-таки жаловался.
At midday I walked through the Slobodka. At the edge of the suburb stands a pretty little house with a front garden and a brass plate on the door, and beside the house, in the same yard, a shop. I went in to buy myself something to eat. "Trading House" and "Trade and Commission Warehouse" – so this modest shop is styled, in the printed and handwritten price-lists I still have – belongs to a settled exile, Mr. L., a former Guards officer, sentenced some twelve years earlier by the St. Petersburg district court for murder. He has already served out his penal term and now engages in trade, also carrying out various commissions in the roads department and elsewhere, for which he draws the salary of a senior overseer. His wife, a free woman of gentry birth, serves as a medical assistant in the prison hospital. The shop sells epaulette stars alongside Turkish delight, cross-cut saws alongside sickles, and "ladies’ hats, summer, the very latest styles, the finest makes, from 4 rubles 50 kopecks to 12 rubles apiece." While I was talking with the shop assistant, the proprietor himself came in, in a silk jacket and a colored necktie. We were introduced.
В полдень я ходил по слободке. На краю слободки стоит хорошенький домик с палисадником и с медною дощечкой на дверях, а возле домика в одном с ним дворе лавочка. Я зашел купить себе чего-нибудь поесть. "Торговое дело" и "Торгово-комиссионный склад" – так называется эта скромная лавочка в сохранившихся у меня печатном и рукописном прейскурантах – принадлежит ссыльнопоселенцу Л., бывшему гвардейскому офицеру, осужденному лет 12 тому назад Петербургским окружным судом за убийство. Он уже отбыл каторгу и занимается теперь торговлей, исполняет также разные поручения по дорожной и иным частям, получая за это жалованье старшего надзирателя. Жена его свободная, из дворянок, служит фельдшерицей в тюремной больнице. В лавочке продаются и звездочки к погонам, и рахат-лукум, и пилы поперечные, и серпы, и "шляпы дамские, летние, самые модные, лучших фасонов от 4 р. 50 к. до 12 р. за штуку". Пока я разговаривал с приказчиком, в лавочку вошел сам хозяин в шёлковой жакетке и в цветном галстуке. Мы познакомились.
"Would you do me the honor of dining with me?" he proposed.
– Не будете ли добры отобедать у меня? – предложил он.
I agreed, and we went to his house. His establishment is comfortable. Vienna furniture, flowers, an American "ariston" music box, and a bentwood armchair in which L. rocks after dinner. Besides the lady of the house, I found four more guests in the dining room, officials. One of them, an old man without a mustache but with gray side-whiskers, resembling the playwright Ibsen in the face, turned out to be the junior physician of the local hospital; another, also an old man, introduced himself as a staff-officer of the Orenburg Cossack Host. From his first words this officer struck me as a very kind man and a great patriot. He is meek and good-naturedly reasonable, but the moment politics come up he loses his composure and begins, with unfeigned fervor, to speak of Russia’s might and, with contempt, of the Germans and English, whom he has never once laid eyes on in his life. It is told of him that once, sailing to Sakhalin by sea, he wished in Singapore to buy his wife a silk kerchief, and when he was offered an exchange of his Russian money for dollars, he supposedly took offense and said: "As if I’d trade our Orthodox money for some Ethiopian rubbish!" And the kerchief was never bought.
Я согласился, и мы пошли в дом. Обстановка у него комфортабельная. Венская мебель, цветы, американский аристон и гнутое кресло, на котором Л. качается после обеда. Кроме хозяйки, я застал в столовой еще четырех гостей, чиновников. Один из них, старик без усов и с седыми бакенами, похожий лицом на драматурга Ибсена, оказался младшим врачом местного лазарета, другой, тоже старик, отрекомендовался штаб-офицером оренбургского казачьего войска. С первых же слов этот офицер произвел на меня впечатление очень доброго человека и большого патриота. Он кроток и добродушно рассудителен, но когда говорят о политике, то выходит из себя и с неподдельным пафосом начинает говорить о могуществе России и с презрением о немцах и англичанах, которых отродясь не видел. Про него рассказывают, что когда он, идучи морем на Сахалин, захотел в Сингапуре купить своей жене шёлковый платок и ему предложили разменять русские деньги на доллары, то он будто бы обиделся и сказал: "Вот еще, стану я менять наши православные деньги на какие-то эфиопские!" И платок не был куплен.
For dinner they served soup, chicken, and ice cream. And there was wine too.
За обедом подавали суп, цыплят и мороженое. Было и вино.
"About when does the last snow fall here?" I asked.
– Когда приблизительно идет здесь последний снег? – спросил я.
"In May," L. answered.
– В мае, – ответил Л.
"Not true, in June," said the doctor who resembled Ibsen.
– Неправда, в июне, – сказал доктор, похожий на Ибсена.
"I know a settler," said L., "whose California wheat yielded twenty-two-fold."
– Я знаю поселенца, – сказал Л., – у которого калифорнская пшеница дала сам-22.
And again the doctor objected:
И опять возражение со стороны доктора:
"Not true. Your Sakhalin produces nothing. Cursed land."
– Неправда. Ничего ваш Сахалин не дает. Проклятая земля.
"Excuse me, though," said one of the officials, "in ’82 the wheat yielded forty-fold. I know that for a fact."
– Позвольте, однако, – сказал один из чиновников, – в 82 году пшеница уродилась сам-40. Я это отлично знаю.
"Don’t believe it," the doctor said to me. "They’re pulling the wool over your eyes."
– Не верьте, – сказал мне доктор. – Это вам очки втирают.
Over dinner a legend was also told: that when the Russians occupied the island and began to mistreat the Gilyaks, a Gilyak shaman cursed Sakhalin and prophesied that no good would ever come of it.
За обедом же была рассказана такая легенда: когда русские заняли остров и затем стали обижать гиляков, то гиляцкий шаман проклял Сахалин и предсказал, что из него не выйдет никакого толку.
"And so it has proved," the doctor sighed.
– Так оно и вышло, – вздохнул доктор.
After dinner L. played the ariston. The doctor invited me to move in with him, and that same evening I settled on the main street of the post, in one of the houses nearest the government offices. From that evening my initiation into Sakhalin’s secrets began. The doctor told me that shortly before my arrival, during a veterinary inspection of livestock at the sea landing, he had had a serious clash with the head of the island, and that the general had supposedly even raised his cane at him; the very next day he was dismissed "at his own request," though he had submitted no such request. The doctor showed me a whole stack of papers he had written, as he put it, in defense of truth and out of love for mankind. These were copies of petitions, complaints, reports, and... denunciations Here is a sample of a denunciation sent by telegraph: "Bound by conscience, article seven hundred twelve, volume three, find it necessary to trouble Your Excellency to invoke the protection of justice against the unpunished extortion, forgery, and torments committed by N.".
После обеда Л. играл на аристоне. Доктор пригласил меня переехать к нему, и в тот же день вечером я поселился на главной улице поста, в одном из домов, ближайших к присутственным местам. С этого вечера началось мое посвящение в сахалинские тайны. Доктор рассказал мне, что незадолго до моего приезда, во время медицинского осмотра скота на морской пристани, у него произошло крупное недоразумение с начальником острова и что будто бы даже в конце концов генерал замахнулся на него палкой; на другой же день он был уволен по прошению, которого не подавал. Доктор показал мне целую кипу бумаг, написанных им, как он говорил, в защиту правды и из человеколюбия. Это были копии с прошений, жалоб, рапортов и... доносов Вот образчик доноса по телеграфу: "Долгом совести, семьсот двенадцатой статьи, том третий, поставлен необходимость утрудить ваше-ство прибегнуть защите правосудия против безнаказанности за совершаемые N лихоимство, подлоги, истязания"..
"The general won’t like it that you’re staying with me," the doctor said, and winked meaningfully.
– А генералу не понравится, что вы у меня остановились, – сказал доктор и значительно подмигнул глазом.
The next day I paid a visit to the head of the island, V. O. Kononovich. Despite his fatigue and lack of time, the general received me with great courtesy and talked with me for about an hour. He is educated, well-read, and, besides this, possesses great practical experience, having, before his appointment to Sakhalin, spent eighteen years in charge of the penal colony at Kara; he speaks well and writes well, and gives the impression of a sincere man, imbued with humane aspirations. I cannot forget the pleasure our conversations gave me, and how agreeably, at first, I was struck by the aversion to corporal punishment that he constantly expressed. George Kennan, in his well-known book, speaks of him with enthusiasm.
На другой день я был с визитом у начальника острова В. О. Кононовича. Несмотря на усталость и недосуг, генерал принял меня чрезвычайно любезно и беседовал со мною около часа. Он образован, начитан и, кроме того, обладает большою практическою опытностью, так как до своего назначения на Сахалин в продолжение 18 лет заведовал каторгой на Каре; он красиво говорит и красиво пишет и производит впечатление человека искреннего, проникнутого гуманными стремлениями. Я не могу забыть о том удовольствии, какое доставляли мне беседы с ним, и как приятно в первое время поражало постоянно высказываемое им отвращение к телесным наказаниям. Ж. Кеннан в своей известной книге отзывается о нем восторженно.
Learning that I intended to remain on Sakhalin for several months, the general warned me that life here was hard and dreary.
Узнав, что я намерен пробыть на Сахалине несколько месяцев, генерал предупредил меня, что жить здесь тяжело и скучно.
"Everyone runs from here," he said, "convicts, settlers, and officials alike. I myself don’t yet feel like running, but I already feel the strain of the mental effort required here, chiefly because of how scattered the work is."
– Отсюда все бегут, – сказал он, – и каторжные, и поселенцы, и чиновники. Мне еще не хочется бежать, но я уже чувствую утомление от мозговой работы, которой требуется здесь так много, благодаря, главным образом, разбросанности дела.
He promised me his full cooperation but asked me to wait: Sakhalin was preparing to receive the governor-general, and everyone was occupied.
Он обещал мне полное содействие, но просил обождать: на Сахалине готовились к встрече генерал-губернатора, и все были заняты.
"I’m glad you’re staying with our enemy," he said as he took his leave of me. "You’ll get to know our weak points."
– А я рад, что вы остановились у нашего врага, – сказал он, прощаясь со мной. – Вы будете знать наши слабые стороны.
Until the governor-general’s arrival I lived in Alexandrovsk, in the doctor’s lodgings. Life there was somewhat out of the ordinary. When I woke in the morning, the most varied sounds reminded me where I was. Past the open windows, along the street, chained convicts passed unhurriedly, with a measured clanking; opposite our lodgings, in the military barracks, soldier-musicians rehearsed their marches for the governor-general’s reception, and in the process a flute would be playing one piece, a trombone another, a bassoon a third, producing an unimaginable chaos. And in our rooms canaries whistled tirelessly, while my host the doctor paced from corner to corner, leafing through law books as he walked, and thinking aloud:
До приезда генерал-губернатора я жил в Александровске, в квартире доктора. Жизнь была не совсем обыкновенная. Когда я просыпался утром, самые разнообразные звуки напоминали мне, где я. Мимо открытых окон по улице, не спеша, с мерным звоном проходили кандальные; против нашей квартиры в военной казарме солдаты-музыканты разучивали к встрече генерал-губернатора свои марши, и при этом флейта играла из одной пьесы, тромбон из другой, фагот из третьей, и получался невообразимый хаос. А в комнатах у нас неугомонно свистали канарейки, и мой хозяин-доктор ходил из угла в угол и, перелистывая на ходу законы, мыслил вслух:
"If, on the basis of such-and-such an article, I file a petition to such-and-such a place, and so on..."
– Если на основании статьи такой-то я подам прошение туда-то, и т. д.
Or else he would sit down with his son to compose some querulous petition. Go out into the street, and it is hot there too. People even complain of drought, and officers go about in service jackets, which does not happen every summer. There is far more movement in the streets here than in our provincial towns back home, easily explained by the preparations for the arrival of the head of the territory, and chiefly by the predominance, in the local population, of people of working age, who spend most of the day out of doors. Besides, in a small space here are concentrated a prison holding more than a thousand men and military barracks for five hundred. A bridge is being hastily built across the Duika, arches are being raised; everything is being cleaned, painted, swept, drilled. Troikas and pairs with bells race up and down the streets – horses being readied for the governor-general. Such is the haste that they even work on holidays.
Или же он вместе со своим сыном садился писать какую-нибудь кляузу. Выйдешь на улицу, тут жарко. Жалуются даже на засуху, и офицеры ходят в кителях, а это бывает не каждое лето. Движение на улицах здесь гораздо значительнее, чем в наших уездных городах, и это легко объяснить приготовлениями к встрече начальника края, главным же образом – преобладанием в здешнем населении рабочего возраста, который большую часть дня проводит вне дома. К тому же здесь на небольшом пространстве сгруппированы: тюрьма более чем на тысячу и военные казармы на 500 человек. Спешно строят мост через Дуйку, воздвигают арки, чистят, красят, подметают, маршируют. По улицам носятся тройки и пары с колокольчиками – это готовят для генерал-губернатора лошадей. Такая спешка, что работают даже в праздники.
Here along the street, making for the police office, walks a crowd of Gilyaks, the local natives, at whom the placid Sakhalin mongrels bark angrily – for some reason they bark only at Gilyaks. Here is another group: chained convicts, in caps and without, clanking their chains, dragging a heavy barrow of sand; behind, boys cling to the barrow, and on either side plod guards with sweating, red faces and rifles on their shoulders. Having dumped the sand on the square in front of the general’s house, the chained men return the same way, and the ringing of their chains is heard without pause. A convict in a dressing gown marked with the ace of diamonds walks from yard to yard selling blueberries. When one walks along the street, those who are sitting rise, and everyone one meets takes off his cap.
Вот по улице, направляясь к полицейскому управлению, идет толпа гиляков, здешних аборигенов, и на них сердито лают смирные сахалинские дворняжки, которые лают почему-то на одних только гиляков. Вот другая группа: кандальные каторжные в шапках и без шапок, звеня цепями, тащат тяжелую тачку с песком, сзади к тачке цепляются мальчишки, по сторонам плетутся конвойные с потными красными лицами и с ружьями на плечах. Высыпав песок на площадке перед домом генерала, кандальные возвращаются тою же дорогой назад, и звон кандалов слышится непрерывно. Каторжный в халате с бубновым тузом ходит из двора во двор и продает ягоду голубику. Когда идешь по улице, сидящие встают и все встречные снимают шапки.
Convicts and settlers, with few exceptions, walk the streets freely, without chains and without escort, and one meets them everywhere, in crowds and singly. They are in every yard and every house, since they serve as coachmen, watchmen, cooks, and nursemaids. Such closeness, at first, unaccustomed as one is, causes unease and bewilderment. You pass some building under construction, and there are convicts with axes, saws, and hammers. Now then, you think, what if he should swing and strike! Or you call on an acquaintance and, not finding him at home, sit down to write him a note, while behind you stands and waits his servant – a convict with the very knife he has just used to peel potatoes in the kitchen. Or, it would happen, early in the morning, about four o’clock, you wake at some rustling sound, and look – a convict is creeping toward the bed on tiptoe, scarcely breathing. What is this? What for? "To polish your boots, Your High Nobility." I soon grew accustomed to it, and got used to it. Everyone gets used to it, even the women and children. The local ladies are perfectly calm when they send their children out to walk with nursemaids who are lifelong convicts.
Каторжные и поселенцы, за немногими исключениями, ходят по улицам свободно, без кандалов и без конвоя, и встречаются на каждом шагу толпами и в одиночку. Они во дворе и в доме, потому что они кучера, сторожа, повара, кухарки и няньки. Такая близость в первое время с непривычки смущает и приводит в недоумение. Идешь мимо какой-нибудь постройки, тут каторжные с топорами, пилами и молотками. А ну, думаешь, размахнется и трахнет! Или придешь к знакомому и, не заставши дома, сядешь писать ему записку, а сзади в это время стоит и ждет его слуга – каторжный с ножом, которым он только что чистил в кухне картофель. Или, бывало, рано утром, часа в четыре, просыпаешься от какого-то шороха, смотришь – к постели на цыпочках, чуть дыша, крадется каторжный. Что такое? Зачем? "Сапожки почистить, ваше высокоблагородие". Скоро я пригляделся и привык. Привыкают все, даже женщины и дети. Здешние дамы бывают совершенно покойны, когда отпускают своих детей гулять с няньками бессрочнокаторжными.
One correspondent writes that at first he was terrified of nearly every bush, and, meeting a convict on the road or path, would feel under his coat for a revolver, but later calmed down, having come to the conclusion that "the convict population is, on the whole, a flock of sheep – timid, lazy, half-starved, and fawning." To think that Russian convicts do not kill and rob passersby merely out of cowardice and laziness requires one to hold either a very poor opinion of humanity in general, or to know nothing of human nature at all.
Один корреспондент пишет, что вначале он трусил чуть не каждого куста, а при встречах на дороге и тропинках с арестантом ощупывал под пальто револьвер, потом успокоился, придя к заключению, что "каторга в общем – стадо баранов, трусливых, ленивых, полуголодных и заискивающих". Чтобы думать, что русские арестанты не убивают и не грабят встречного только из трусости и лени, надо быть очень плохого мнения о человеке вообще или не знать человека.
The governor-general of the Amur territory, Baron A. N. Korf, arrived on Sakhalin on 19 July, aboard the naval vessel "Bobr." On the square, between the house of the island’s head and the church, he was met by a guard of honor, by officials, and by a crowd of settlers and convicts. The same band played that I have already mentioned. A respectable old man, a former convict who had grown rich on Sakhalin, by the name of Potyomkin, presented him with bread and salt on a silver dish of local workmanship. On the square, too, stood my host the doctor, in a black frock coat and a peaked cap, holding a petition in his hands. I saw a Sakhalin crowd for the first time, and its sad peculiarity did not escape me: it consisted of men and women of working age, there were old people and children, but young men and women were entirely absent. It seemed as though the ages from thirteen to twenty simply did not exist on Sakhalin at all. And I could not help asking myself: does this not mean that the young people, as they grow up, leave the island at the first opportunity?
Приамурский генерал-губернатор барон А. Н. Корф прибыл на Сахалин 19 июля, на военном судне "Бобр". На площади, между домом начальника острова и церковью, он был встречен почетным караулом, чиновниками и толпою поселенцев и каторжных. Играла та самая музыка, о которой я только что говорил. Благообразный старик, бывший каторжный, разбогатевший на Сахалине, по фамилии Потемкин, поднес ему хлеб-соль на серебряном блюде местного изделия. На площади же стоял мой хозяин-доктор в черном фраке и в картузе и держал в руках прошение. Я в первый раз видел сахалинскую толпу, и от меня не укрылась ее печальная особенность: она состояла из мужчин и женщин рабочего возраста, были старики и дети, но совершенно отсутствовали юноши. Казалось, будто возраста от 13 до 20 лет на Сахалине вовсе не существует. И я невольно задал себе вопрос: не значит ли это, что молодежь, подрастая, оставляет остров при первой возможности?
The very next day after his arrival the governor-general set about inspecting the prisons and settlements. Everywhere the settlers, who had awaited him with great impatience, submitted petitions to him and made their requests known by word of mouth. They spoke each for himself, or one for a whole settlement, and since the art of oratory flourishes on Sakhalin, the affair did not go without speeches; in Derbinskoye a settler named Maslov, in his speech, several times referred to the authorities as "the most gracious government." Sadly, far from all who addressed Baron A. N. Korf asked for what they actually needed. Here, as in Russia in similar cases, a regrettable peasant ignorance showed itself: they asked not for schools, not for justice, not for wages, but for various trifles – one for government rations, another to adopt a child – in a word, they submitted petitions that could just as well have been granted by the local administration. A. N. Korf received their requests with full attention and goodwill; deeply moved by their wretched condition, he made promises and raised hopes for a better life Even unrealizable hopes. In one settlement, speaking of the fact that peasants from among the exiles now had the right to move to the mainland, he said: "And afterward you may even go home, to Russia.". When, at Arkovo, the assistant prison warden reported: "In the settlement of Arkovo all is well," the baron pointed to the winter and spring sowings and said: "All is well, except that there is no bread in Arkovo." In the Alexandrovsk prison, on the occasion of his visit, the convicts were fed fresh meat, even venison; he went through every cell, received petitions, and ordered many of the chained men to be unshackled.
На другой же день по приезде генерал-губернатор приступил к осмотру тюрем и поселений. Всюду поселенцы, ожидавшие его с большим нетерпением, подавали ему прошения и словесно заявляли просьбы. Говорили каждый за себя или один за всё селение, и так как ораторское искусство процветает на Сахалине, то дело не обошлось и без речей; в Дербинском поселенец Маслов в своей речи несколько раз назвал начальство "всемилостивейшим правительством". К сожалению, далеко не все, обращавшиеся к барону А. Н. Корфу, просили того, что нужно. Тут, как и в России в подобных случаях, сказалась досадная мужицкая темнота: просили не школ, не правосудия, не заработков, а разных пустяков: кто казенного довольствия, кто усыновления ребенка, – одним словом, подавали прошения, которые могли быть удовлетворены и местным начальством. А. Н. Корф отнесся к их просьбам с полным вниманием и доброжелательством; глубоко тронутый их бедственным положением, он давал обещания и возбуждал надежды на лучшую жизнь И даже несбыточные надежды. В одном селении, говоря о том, что крестьяне из ссыльных теперь уже имеют право переезда на материк, он сказал: "А потом можете и на родину, в Россию".. Когда в Аркове помощник смотрителя тюрьмы отрапортовал: "В селении Аркове всё обстоит благополучно", барон указал ему на озимые и яровые всходы и сказал: "Всё благополучно, кроме только того, что в Аркове нет хлеба". В Александровской тюрьме по случаю его приезда арестантов кормили свежим мясом и даже олениной; он обошел все камеры, принимал прошения и приказал расковать многих кандальных.
On 22 July, after the thanksgiving service and the parade (it was an official holiday), an overseer came running to report that the governor-general wished to see me. I went. A. N. Korf received me very graciously and talked with me for about half an hour. Our conversation took place in the presence of General Kononovich. Among other things, I was asked whether I had any official commission. I answered: no.
22 июля после молебна и парада (был табельный день) прибежал надзиратель и доложил, что генерал-губернатор желает меня видеть. Я отправился. А. Н. Корф принял меня очень ласково и беседовал со мной около получаса. Наш разговор происходил в присутствии ген. Кононовича. Между прочим, мне был предложен вопрос, не имею ли я какого-либо официального поручения. Я ответил: нет.
"At least, do you have a commission from some learned society or newspaper?" the baron asked.
– По крайней мере нет ли у вас поручения от какого-либо ученого общества или газеты? – спросил барон.
I had a correspondent’s card in my pocket, but since I had no intention of publishing anything about Sakhalin in the newspapers, and not wishing to mislead people who evidently regarded me with full trust, I answered: no.
У меня в кармане был корреспондентский бланок, но так как я не имел в виду печатать что-либо о Сахалине в газетах, то, не желая вводить в заблуждение людей, относившихся ко мне, очевидно, с полным доверием, я ответил: нет.
"I give you leave to visit whomever and wherever you please," the baron said. "We have nothing to hide. You shall see everything here; you will be given free passage into every prison and settlement, you shall have the use of whatever documents you need for your work – in a word, doors will be open to you everywhere. There is only one thing I cannot permit you: any contact whatsoever with the political exiles, since I have no right to authorize that."
– Я разрешаю вам бывать, где и у кого угодно, – сказал барон. – Нам скрывать нечего. Вы осмотрите здесь всё, вам дадут свободный пропуск во все тюрьмы и поселения, вы будете пользоваться документами, необходимыми для вашей работы, – одним словом, вам двери будут открыты всюду. Не могу я разрешить вам только одного: какого бы то ни было общения с политическими, так как разрешать вам это я не имею никакого права.
Dismissing me, the baron said:
Отпуская меня, барон сказал:
"Tomorrow we shall talk further. Come with paper."
– Завтра мы еще поговорим. Приходите с бумагой.
That same day I attended a formal dinner at the residence of the head of the island. There I made the acquaintance of almost the entire Sakhalin administration. Music played during dinner, and speeches were made. A. N. Korf, in reply to a toast to his health, gave a short speech, of which I now recall the words: "I have become convinced that on Sakhalin the unfortunate live easier than anywhere else in Russia, or even in Europe. In this respect much still remains for you to do, for the path of goodness is endless." He had been on Sakhalin five years before, and now found the progress considerable, exceeding all expectations. His words of praise did not sit well, in the minds of his listeners, with such phenomena as famine, widespread prostitution among the exiled women, and cruel corporal punishment, but the listeners had to take him at his word: the present, compared with what had been happening five years before, seemed almost like the beginning of a golden age.
В тот же день я присутствовал на торжественном обеде в квартире начальника острова. Тут я познакомился почти со всею сахалинскою администрацией. За обедом играла музыка, произносились речи. А. Н. Корф, в ответ на тост за его здоровье, сказал короткую речь, из которой мне теперь припоминаются слова: "Я убедился, что на Сахалине несчастным живется легче, чем где-либо в России и даже Европе. В этом отношении вам предстоит сделать еще многое, так как путь добра бесконечен". Он пять лет назад был на Сахалине и теперь находил прогресс значительным, превосходившим всякие ожидания. Его похвальное слово не мирилось в сознании с такими явлениями, как голод, повальная проституция ссыльных женщин, жестокие телесные наказания, но слушатели должны были верить ему: настоящее в сравнении с тем, что происходило пять лет назад, представлялось чуть ли не началом золотого века.
In the evening there was an illumination. Along streets lit by oil lamps and Bengal fire, soldiers, settlers, and convicts strolled in crowds until late evening. The prison stood open. The Duika River, always a poor, muddy thing with bare banks, now decked on both sides with colored lanterns and Bengal fire reflected in its waters, was for once beautiful, even majestic, though also faintly absurd, like a cook’s daughter dressed up in her young mistress’s gown for a fitting. In the general’s garden a band played and a choir sang. A cannon was even fired, and it burst. And yet, for all this merriment, the streets were dreary. No songs, no accordion, not a single drunk man; people wandered about like shadows and were as silent as shadows. Even under Bengal illumination, a penal colony remains a penal colony, and music, heard from a distance by a man who will never again return to his homeland, brings only a deathly sadness.
Вечером была иллюминация. По улицам, освещенным плошками и бенгальским огнем, до позднего вечера гуляли толпами солдаты, поселенцы и каторжные. Тюрьма была открыта. Река Дуйка, всегда убогая, грязная, с лысыми берегами, а теперь украшенная по обе стороны разноцветными фонарями и бенгальскими огнями, которые отражались в ней, была на этот раз красива, даже величественна, но и смешна, как кухаркина дочь, на которую для примерки надели барышнино платье. В саду генерала играла музыка и пели певчие. Даже из пушки стреляли, и пушку разорвало. И все-таки, несмотря на такое веселье, на улицах было скучно. Ни песен, ни гармоники, ни одного пьяного; люди бродили, как тени, и молчали, как тени. Каторга и при бенгальском освещении остается каторгой, а музыка, когда ее издали слышит человек, который никогда уже не вернется на родину, наводит только смертную тоску.
When I came to the governor-general with paper, he set forth to me his view of the Sakhalin penal colony and its settlements, and asked me to write down everything he said, which, of course, I did most willingly. He suggested I title the whole record thus: "A Description of the Life of the Unfortunate." From our last conversation, and from what I took down at his dictation, I came away convinced that this was a magnanimous and noble man, but that "the life of the unfortunate" was not as intimately known to him as he believed. Here are a few lines from the description: "No one is deprived of hope of becoming a person of full rights; there is no such thing as a life sentence. Indeterminate penal servitude is limited to twenty years. Convict labor is not onerous. It is forced labor’s failure to bring the worker any personal benefit that constitutes its hardship, not any physical strain. There are no chains, no sentries, no shaved heads."
Когда я явился к генерал-губернатору с бумагой, он изложил мне свой взгляд на сахалинскую каторгу и колонию и предложил записать всё, сказанное им, что я, конечно, исполнил очень охотно. Всё записанное он предложил мне озаглавить так: "Описание жизни несчастных". Из нашей последней беседы и из того, что я записал под его диктовку, я вынес убеждение, что это великодушный и благородный человек, но что "жизнь несчастных" была знакома ему не так близко, как он думал. Вот несколько строк из описания: "Никто не лишен надежды сделаться полноправным; пожизненности наказания нет. Бессрочная каторга ограничивается 20-ю годами. Каторжные работы не тягостны. Труд подневольный не дает работнику личной пользы – в этом его тягость, а не в напряжении физическом. Цепей нет, часовых нет, бритых голов нет".
The days were fine, with a clear sky and transparent air, like our autumn days back home. The evenings were superb; I recall a blazing west, a dark blue sea, and a perfectly white moon rising from behind the mountains. On such evenings I loved to drive along the valley between the post and the village of Novo-Mikhailovka; the road here is smooth and even, with a rail track for handcarts running alongside it, and a telegraph line. The farther one gets from Alexandrovsk, the narrower the valley becomes, the darkness thickens, the giant burdock leaves begin to look like tropical plants; dark mountains close in from every side. There, in the distance, are fires where charcoal is burned; there, the glow of a forest fire. The moon rises. Suddenly a fantastical sight: toward me, along the rails, poling himself along on a small handcar platform, comes a convict dressed in white. It grows eerie.
Дни стояли хорошие, с ясным небом и с прозрачным воздухом, похожие на наши осенние дни. Вечера были превосходные; припоминается мне пылающий запад, темно-синее море и совершенно белая луна, выходящая из-за гор. В такие вечера я любил кататься по долине между постом и деревней Ново-Михайловкой; дорога здесь гладкая, ровная, рядом с ней рельсовый путь для вагонеток, телеграф. Чем дальше от Александровска, тем долина становится уже, потемки густеют, гигантские лопухи начинают казаться тропическими растениями; со всех сторон надвигаются темные горы. Вон вдали огни, где жгут уголь, вон огонь от пожара. Восходит луна. Вдруг фантастическая картина: мне навстречу по рельсам, подпираясь шестом, катит на небольшой платформе каторжный в белом. Становится жутко.
"Isn’t it time to turn back?" I ask the driver.
– Не пора ли назад? – спрашиваю кучера.
The convict-driver turns the horses, then glances back at the mountains and the fires, and says:
Кучер-каторжный поворачивает лошадей, потом оглядывается на горы и огни и говорит:
"Dreary here, Your High Nobility. Back home in Russia it’s better."
– Скучно здесь, ваше высокоблагородие. У нас в России лучше.
III
III
The census. – The contents of the statistical cards. – What I asked, and how people answered me. – A hut and its inhabitants. – The exiles’ opinions of the census.
Перепись. – Содержание статистических карточек. – О чем я спрашивал, и как отвечали мне. – Изба и ее жильцы. – Мнения ссыльных о переписи.
In order to visit, so far as possible, every inhabited place and become better acquainted with the life of the majority of the exiles, I resorted to a method which, in my position, seemed to me the only one available. I took a census. In the settlements I visited, I went through every hut and recorded the heads of households, the members of their families, their lodgers, and their laborers. To ease my labor and save time, I was kindly offered assistants, but since, in taking the census, my chief aim was not its results but the impressions afforded by the very process of taking it, I made use of outside help only in very rare cases. This work, carried out in three months by one man, cannot, strictly speaking, be called a census at all; its results cannot claim accuracy or completeness, but, for want of more reliable data either in the literature or in the Sakhalin chancelleries, my figures may perhaps still prove useful.
Чтобы побывать по возможности во всех населенных местах и познакомиться поближе с жизнью большинства ссыльных, я прибегнул к приему, который в моем положении казался мне единственным. Я сделал перепись. В селениях, где я был, я обошел все избы и записал хозяев, членов их семей, жильцов и работников. Чтобы облегчить мой труд и сократить время, мне любезно предлагали помощников, но так как, делая перепись, я имел главною целью не результаты ее, а те впечатления, которые дает самый процесс переписи, то я пользовался чужою помощью только в очень редких случаях. Эту работу, произведенную в три месяца одним человеком, в сущности, нельзя назвать переписью; результаты ее не могут отличаться точностью и полнотой, но, за неимением более серьезных данных ни в литературе, ни в сахалинских канцеляриях, быть может, пригодятся и мои цифры.
For the census I used cards that had been printed for me at the printing house attached to the police administration. The process of the census itself consisted of the following. First, on each card, in the first line, I noted the name of the post or settlement. In the second line: the house number according to the official household register. Then, in the third line, the status of the person being recorded: convict, settler, peasant-from-exile, or free status. I recorded free persons only in cases where they took a direct part in an exile’s household – for instance, were married to him, legally or otherwise, or in general belonged to his family, or lived in his hut as a laborer or lodger, and so on. Great importance is attached, in Sakhalin usage, to one’s status. A convict is plainly constrained by his status; asked what his rank is, he answers: "laborer." If, before his sentence, he had been a soldier, he invariably adds: "formerly a soldier, Your High Nobility." Having served out, or, as he himself puts it, "worked off," his term, he becomes a settler. This new status is not considered a low one, if only because the word "settler" [poselenets] differs little from "villager" [poselyanin], not to mention the rights that go along with this status. Asked who he is, a settler usually answers: "a free man." After ten years, or, under conditions specified in the Statute on Exiles, after six, a settler receives the status of peasant-from-exile. Asked what his status is, such a peasant answers, not without a certain dignity, as though he could no longer be counted among the rest and were distinguished from them by something special: "I am a peasant." But without adding "from exile." I did not ask the exiles about their former status, since on this point the chancelleries hold sufficient information. They themselves, apart from the soldiers, whether former townsmen, merchants, or clergy, do not dwell on their lost status, as though it were already forgotten, but call their former condition, briefly, "freedom." If someone brings up his past in conversation, he usually begins: "When I lived in freedom..." and so on.
Для переписи я пользовался карточками, которые были напечатаны для меня в типографии при полицейском управлении. Самый процесс переписи заключался в следующем. Прежде всего, на каждой карточке в первой строке я отмечал название поста или селения. Во второй строке: номер дома по казенной подворной описи. Затем, в третьей строке, звание записываемого: каторжный, поселенец, крестьянин из ссыльных, свободного состояния. Свободных я записывал только в тех случаях, если они принимали непосредственное участие в хозяйстве ссыльного, например, состояли с ним в браке, законном или незаконном, и вообще принадлежали к семье его или проживали в его избе в качестве работника или жильца и т. п. Званию в сахалинском обиходе придается большое значение. Каторжного, несомненно, стесняет его звание; на вопрос, какого он звания, он отвечает: "рабочий". Если же до каторги он был солдатом, то непременно добавляет еще к этому: "из солдат, ваше высокоблагородие". Отбыв или, как сам он выражается, отслужив свой срок, он становится поселенцем. Это новое звание не считается низким уже потому, что слово "поселенец" мало чем отличается от поселянина, не говоря уже о правах, какие сопряжены с этим званием. На вопрос, кто он, поселенец обыкновенно отвечает так: "вольный". Через десять, а при благоприятных условиях, оговоренных в уставе о ссыльных, через шесть лет поселенец получает звание крестьянина из ссыльных. На вопрос, какого он звания, крестьянин отвечает не без достоинства, как будто уж не может идти в счет с прочими и отличается от них чем-то особенным: "Я крестьянин". Но без прибавки "из ссыльных". Я не спрашивал ссыльных о прежнем их звании, так как по этому пункту в канцеляриях имеется достаточно сведений. Сами они, кроме солдат, ни мещане, ни купцы, ни духовные, не распространяются насчет своего утерянного звания, как будто оно уже забыто, а называют свое прежнее состояние коротко – волей. Если кто заводит разговор о своем прошлом, то обыкновенно начинает так: "Когда я жил на воле..." и т. д.
The fourth line: given name, patronymic, and surname. As for names, I can only recall that I do not believe I recorded a single Tatar woman’s name correctly. In a Tatar family with many daughters, where the father and mother barely understand Russian, it is hard to get any sense out of them, and one is forced to write down whatever one can guess. And in the official papers, too, Tatar names are written incorrectly.
Четвертая строка: имя, отчество и фамилия. Насчет имен могу только вспомнить, что я, кажется, не записал правильно ни одного женского татарского имени. В татарской семье, где много девочек, а отец и мать едва понимают по-русски, трудно добиться толку и приходится записывать наугад. И в казенных бумагах татарские имена пишутся тоже неправильно.
It happens that an Orthodox Russian peasant, asked his name, answers in all seriousness: "Karl." This is a tramp who exchanged names along the road with some German. I recall two such recorded by me: Karl Langer and Karl Karlov. There is a convict called Napoleon. There is a woman tramp, Praskovya, otherwise known as Marya. As for surnames, by some strange coincidence there are many Bogdanovs and Bespalovs on Sakhalin. Many curious surnames too: Shkandyba, Zhyeludok [Stomach], Bezbozhny [Godless], Zevaka [Gawker]. Tatar surnames, I was told, retain even on Sakhalin, despite the loss of all civil rights, their prefixes and particles denoting high rank and title. How true this is, I do not know, but I recorded no small number of khans, sultans, and oglus. Among tramps the commonest given name is Ivan, and the commonest surname, Nepomnyashchy [Rememberless]. Here are a few tramps’ nicknames: Mustafa Nepomnyashchy, Vasily Bezotechestva [Fatherlandless], Frants Nepomnyashchy, Ivan Nepomnyashchy Aged 20, Yakov Besprozvaniya [Nameless], the tramp Ivan Aged 35 This number forms part of the surname. In reality he is forty-eight., and Man of Unknown Status.
Случается, что православный русский мужичок на вопрос, как его зовут, отвечает не шутя: "Карл". Это бродяга, который по дороге сменился именем с каким-то немцем. Таких, помнится, записано мною двое: Карл Лангер и Карл Карлов. Есть каторжный, которого зовут Наполеоном. Есть женщина-бродяга Прасковья, она же Марья. Что касается фамилий, то по какой-то странной случайности на Сахалине много Богдановых и Беспаловых. Много курьезных фамилий: Шкандыба, Желудок, Безбожный, Зевака. Татарские фамилии, как мне говорили, сохраняют и на Сахалине, несмотря на лишение всех прав состояния, приставки и частицы, означающие высокие звания и титулы. Насколько это верно, не знаю, но ханов, султанов и оглы записал я немало. У бродяг самое употребительное имя Иван, а фамилия Непомнящий. Вот несколько бродяжеских прозвищ: Мустафа Непомнящий, Василий Безотечества, Франц Непомнящий, Иван Непомнящий 20 лет, Яков Беспрозвания, бродяга Иван 35 лет Это число составляет часть фамилии. В действительности ему 48 лет., Человек Неизвестного Звания.
In this same line I noted the relation of the person recorded to the head of the household: wife, son, common-law wife, laborer, lodger, lodger’s son, and so on. In recording children, I distinguished between legitimate and illegitimate, natural and adopted. Incidentally, foster children are frequently met with on Sakhalin, and I had occasion to record not only foster children but foster fathers as well. Many of those living in the huts stand toward the householders as co-owners or half-shareholders. In both northern districts, on one holding there sit two, or even three, owners, and this is the case in more than half the households; a settler takes up a holding, builds a house, and sets up his farm, and then, two or three years later, a co-owner is assigned to him, or a single holding is given at once to two settlers together. This comes about from the administration’s unwillingness, or inability, to find new sites for settlement. It also happens that a man who has finished his penal term asks to be allowed to settle in some post or village where there are no more homestead plots left, and he must, willy-nilly, be placed on an already established farm. The number of co-owners increases especially after the proclamation of an imperial manifesto, when the administration finds itself obliged to find places at once for several hundred souls.
В этой же строке я отмечал отношения записываемого к хозяину: жена, сын, сожительница, работник, жилец, сын жильца и т. д. Записывая детей, я отличал законно- и незаконнорожденных, родных и приемных. Кстати сказать, приемыши часто встречаются на Сахалине, и мне приходилось записывать не только приемных детей, но и приемных отцов. Многие из живущих в избах относятся к хозяевам как совладельцы или половинщики. В обоих северных округах на одном участке сидят по два и даже по три владельца, и так – больше, чем в половине хозяйств; поселенец садится на участок, строит дом и обзаводится хозяйством, а через два-три года ему сажают совладельца или же один участок дают сразу двум поселенцам. Это происходит от нежеланья и неуменья администрации приискивать новые места для поселений. Бывает и так, что отбывший каторгу просит, чтобы ему позволили поселиться в таком посту или селении, где усадебных мест уже нет, и его поневоле приходится сажать уже на готовое хозяйство. Количество совладельцев особенно увеличивается после объявления высочайших манифестов, когда администрация бывает вынуждена приискивать места сразу для нескольких сотен душ.
The fifth line: age. Women past forty remember their age poorly and answer the question only after some thought. Armenians from Erivan province do not know their age at all. One of them answered me thus: "Maybe thirty, or maybe fifty already." In such cases I had to determine the age approximately, by eye, and afterward check it against the convict’s record sheet. Young people of fifteen and older usually understate their age. A girl may already be a bride, or have long since taken up prostitution, and still claim to be thirteen or fourteen. The reason is that children and adolescents in the poorest families receive a food allowance from the treasury, paid only until the age of fifteen, and so plain self-interest prompts the young people and their parents to lie about it.
Пятая строка: возраст. Женщины, которым уже за сорок, плохо помнят свои лета и отвечают на вопрос, подумав. Армяне из Эриванской губ‹ернии› совсем не знают своего возраста. Один из них ответил мне так: "Может, тридцать, а может, уже и пятьдесят". В таких случаях приходилось определять возраст приблизительно, на глаз, и потом проверять по статейному списку. Молодежь 15 лет и постарше обыкновенно убавляет свои лета. Иная уже невеста или давно уже занимается проституцией, а всё еще 13 – 14 лет. Дело в том, что дети и подростки в беднейших семьях получают от казны кормовые, которые выдаются только до 15 лет, и тут молодых людей и их родителей простой расчет побуждает говорить неправду.
The sixth line concerned religious confession.
Шестая строка относилась к вероисповеданию.
The seventh question: where were you born? To this question people answered without the least difficulty, and only tramps answered with some jailhouse witticism or "don’t remember." A girl named Natalya Nepomnyashchaya (Natalya "Kinless"), when I asked her what province she was from, told me: "A little of everything." Fellow countrymen visibly stick together, keep company together, and, if they run, they run together too; a man from Tula prefers to team up with another man from Tula, a man from Baku with another from Baku. There evidently exist regional fellowships of this kind. Whenever I happened to ask about someone who was absent, his countrymen would give me the most detailed information about him.
Седьмая: где родился? На этот вопрос мне отвечали без малейшего затруднения, и только бродяги отвечали каким-нибудь острожным каламбуром или "не помню". Девица Наталья Непомнящая, когда я спросил ее, какой она губернии, сказала мне: "Всех понемножку". Земляки заметно держатся друг друга, вместе ведут компанию, и, коли бегут, то тоже вместе; туляк предпочитает идти в совладельцы к туляку, бакинец к бакинцу. По-видимому, существуют землячества. Когда случалось спрашивать про отсутствующего, то земляки давали о нем самые подробные сведения.
The eighth line: since what year on Sakhalin? Rarely did a Sakhaliner answer this question at once, without effort. The year of arrival on Sakhalin is the year of a terrible misfortune, and yet it is not known or not remembered. You ask a convict woman what year she was brought to Sakhalin, and she answers listlessly, without thinking: "Who knows? Must have been in ’83." Her husband or common-law partner breaks in: "Now why go wagging your tongue for nothing? You came in ’85." "Maybe it was ’85," she agrees with a sigh. We begin to count it out, and the husband turns out to be right. Men are not as slow as the women, but even they do not answer at once, only after thinking and talking it over.
Восьмая строка: с какого года на Сахалине? Редкий сахалинец отвечал на этот вопрос сразу, без напряжения. Год прибытия на Сахалин – год страшного несчастья, а между тем его не знают или не помнят. Спрашиваешь каторжную бабу, в каком году ее привезли на Сахалин, а она отвечает вяло, не думая: "Кто ж его знает? Должно, в 83-м". Вмешивается муж или сожитель: "Ну, что зря языком болтать? Ты пришла в 85-м". – "Может, и в 85-м", – соглашается она со вздохом. Начинаем считать, и мужик выходит прав. Мужчины не так туги, как бабы, но и они дают ответ не сразу, а подумав и поговорив.
"What year were you driven out to Sakhalin?" I ask a settler.
– Тебя в каком году пригнали на Сахалин? – спрашиваю я поселенца.
"I came on the same transport as Gladky," he says uncertainly, glancing at his companions.
– Я одного сплава с Гладким, – говорит он неуверенно, поглядывая на товарищей.
Gladky came on the first transport, and the first transport, that is, the first sailing of the steamer *Volunteer*, arrived on Sakhalin in 1879. So I write it down. Or sometimes the answer comes like this: "I did six years at hard labor, and this is my third year now as a settler... So you can reckon it out." "So you’ve been on Sakhalin nine years now?" "No indeed. Before Sakhalin I did two more years in the central prison." And so on. Or an answer like this: "I came the year they killed Derbin." Or: "That was when Mitsul died." It was especially important for me to get accurate answers from those who had come here in the sixties and seventies; I wanted not to miss a single one of them, which in all likelihood I failed to do. How many have survived of those who came here twenty or twenty-five years ago? — a question one might call fateful for the Sakhalin colonization.
Гладкий первого сплава, а первый сплав, то есть первый "Доброволец", пришел на Сахалин в 1879 г. Так и записываю. Или бывает такой ответ: "В каторге я пробыл шесть лет, да вот в поселенцах уж третий год... Вот и считайте". – "Значит, ты на Сахалине уже девятый год?" – "Никак нет. До Сахалина я еще в централе отсидел два года". И т. д. Или такой ответ: "Я пришел в тот год, когда Дербина убили". Или: "Тогда Мицуль помер". Для меня было особенно важно получать верные ответы от тех, которые пришли сюда в шестидесятых и семидесятых годах; мне хотелось не пропустить ни одного из них, что, по всей вероятности, не удалось мне. Сколько уцелело из тех, которые пришли сюда 20 – 25 лет назад? – вопрос, можно сказать, роковой для сахалинской колонизации.
On the ninth line I recorded the person’s principal occupation and trade.
В девятой строке я записывал главное занятие и ремесло.
On the tenth — literacy. Ordinarily the question is put in the form: "Do you know your letters?" — but I asked it this way: "Can you read?" — and in many cases this saved me from wrong answers, because peasants who cannot write but can only make out print call themselves illiterate. There are also those who, out of modesty, pretend to be ignorant. "How would the likes of us know? What learning have we got?" — and only when the question is repeated do they say: "I could make out print once, but I expect I’ve forgotten it by now. We’re dark folk, plain and simple — peasants." People with poor eyesight, and the blind, also call themselves illiterate.
В десятой – грамотность. Обыкновенно вопрос предлагают в такой форме: "Знаешь ли грамоте?" – я же спрашивал так: "Умеешь ли читать?" – и это во многих случаях спасало меня от неверных ответов, потому что крестьяне, не пишущие и умеющие разбирать только по-печатному, называют себя неграмотными. Есть и такие, которые из скромности прикидываются невеждами. "Где уж нам? Какая наша грамота?" – и лишь при повторении вопроса говорят: "Разбирал когда-то по-печатному, да теперь, знать, забыл. Народ мы темный, одно слово – мужики". Неграмотными называют себя также плохо видящие глазами и слепые.
The eleventh pertained to family status: married, widowed, single? If married, where: at home, or on Sakhalin? The words "married, widowed, single" do not, on Sakhalin, yet determine a person’s actual family situation; here it very often happens that married people are condemned to a solitary, unwed life, since their spouses live back home and will not grant them a divorce, while the single and the widowed live as families and have half a dozen children apiece; therefore, for those leading a bachelor’s life not in form but in fact, even though they might be listed as married, I thought it not superfluous to note the word "solitary." Nowhere else in Russia does unlawful marriage have such wide and open currency, and nowhere else does it take on so original a form as on Sakhalin. Unlawful, or as it is called here, free, cohabitation meets with no opposition either from the authorities or from the clergy — on the contrary, it is encouraged and sanctioned. There are settlements where you will not find a single lawful union. Free couples run their households on the same basis as lawful ones; they bear children for the colony, and so there is no reason to make special rules for them at the census.
Одиннадцатая относилась к семейному состоянию: женат, вдов, холост? Если женат, то где: на родине, на Сахалине? Слова "женат, вдов, холост" на Сахалине еще не определяют семейного положения; здесь очень часто женатые бывают обречены на одинокую безбрачную жизнь, так как супруги их живут на родине и не дают им развода, а холостые и вдовые живут семейно и имеют по полдюжине детей; поэтому ведущих холостую жизнь не формально, а на самом деле, хотя бы они значились женатыми, я считал не лишним отмечать словом "одинок". Нигде в другом месте России незаконный брак не имеет такого широкого и гласного распространения и нигде он не облечен в такую оригинальную форму, как на Сахалине. Незаконное, или, как называют здесь, свободное, сожительство не встречает себе противников ни в начальстве, ни в духовенстве, а, наоборот, поощряется и санкционируется. Есть поселения, где не встретишь ни одного законного сожительства. Свободные пары составляют хозяйства на тех же основаниях, как и законные; они рождают для колонии детей, а потому нет причин при регистрации создавать для них особые правила.
Finally, the twelfth line: does he receive support from the treasury? From the answers to this question I wanted to determine what portion of the population is unable to get by without material support from the treasury, or, in other words, who feeds the colony: does it feed itself, or does the treasury feed it? A subsidy from the treasury — in rations, in clothing, or in money — is received without exception by all those still serving hard labor, by settlers in their first years after finishing their term, by inmates of the almshouse, and by the children of the poorest families. Besides these officially recognized pensioners, I also noted as living at the treasury’s expense those exiles who receive a salary from it for various services — teachers, clerks, guards, and the like. But the answer this gave was incomplete. Beyond the ordinary rations, food allowances, and salaries, there is a wide practice of granting other kinds of assistance that cannot be noted on a card — for instance, a grant on the occasion of marriage, the purchase of grain from settlers at a deliberately inflated price, and, above all, the issuing of seed, livestock, and so on, on credit. Many a settler owes the treasury several hundred rubles and will never repay them, yet I was nonetheless obliged to record him as not receiving a subsidy.
Наконец, двенадцатая строка: получает ли пособие от казны? Из ответов на этот вопрос я хотел выяснить, какая часть населения не в состоянии обойтись без матерьяльной поддержки от казны, или, другими словами, кто кормит колонию: она сама себя или казна? Пособие от казны, кормовое или вещевое, или денежное, обязательно получают все каторжные, поселенцы в первые годы по отбытии каторги, богадельщики и дети беднейших семей. Кроме этих официально признанных пенсионеров, я отметил живущими на счет казны также и тех ссыльных, которые получают от нее жалованье за разные услуги, например: учителя, писаря, надзиратели и т. п. Но ответ получился неполный. Кроме обычных пайков, кормовых и жалований, в широких размерах практикуется еще выдача таких пособий, которые невозможно отметить на карточках, например: пособие при вступлении в брак, покупка у поселенцев зерна по умышленно дорогой цене, а главное, выдача семян, скота и пр. в долг. Иной поселенец должен в казну несколько сот рублей и никогда их не отдаст, но я поневоле должен был записать его не получающим пособия.
Every card for a woman I crossed through diagonally with a red pencil, and I find this more convenient than keeping a separate column to mark sex. I recorded only members of the family actually present; if I was told that the eldest son had gone off to Vladivostok to earn money, and the second was working as a laborer in the village of Rykovskoye, I did not record the first at all, while the second I entered on the card at his actual place of residence.
Каждую женскую карточку я перечеркивал вдоль красным карандашом и нахожу, что это удобнее, чем иметь особую рубрику для отметки пола. Я записывал только наличных членов семьи; если мне говорили, что старший сын уехал во Владивосток на заработки, а второй служит в селении Рыковском в работниках, то я первого не записывал вовсе, а второго заносил на карточку в месте его жительства.
I went from hut to hut alone; sometimes I was accompanied by some convict or settler who, out of boredom, took upon himself the role of guide. Sometimes, at some distance behind me, a guard with a revolver would follow like a shadow. He was sent along in case I should need some explanation or other. When I addressed some question to him, his forehead would instantly break out in sweat and he would answer: "Can’t say, Your High Honor!" Usually my companion, barefoot and hatless, carrying my inkwell, would run ahead, noisily throw open the door, and in the entryway manage to whisper something to the master of the house — presumably his own guesses about the purpose of my census-taking. I would go into the hut. On Sakhalin one finds huts of every kind, depending on who built them — a Siberian, a Ukrainian, or a Finn — but most often it is a small log structure, some six arshins across, with two or three windows, without any exterior ornament, roofed with straw, with bark, and rarely with planks. There is usually no yard. Not a single tree stands near it. A little shed or a Siberian-style bathhouse is a rarity. If there are dogs, they are listless, not fierce — as I have already said, they bark only at the Gilyaks, probably because the Gilyaks wear footwear made of dog hide. And for some reason these meek, harmless dogs are always kept on a chain. If there is a pig, it wears a yoke around its neck. Even the rooster is tied by the leg.
Я ходил из избы в избу один; иногда сопровождал меня какой-нибудь каторжный или поселенец, бравший на себя от скуки роль проводника. Иногда за мной или на некотором расстоянии следовал, как тень, надзиратель с револьвером. Это посылали его на случай, если я потребую каких-нибудь разъяснений. Когда я обращался к нему с каким-нибудь вопросом, то лоб у него мгновенно покрывался потом и он отвечал: "Не могу знать, ваше высокоблагородие!" Обыкновенно спутник мой, босой и без шапки, с моею чернильницей в руках, забегал вперед, шумно отворял дверь и в сенях успевал что-то шепнуть хозяину – вероятно, свои предположения насчет моей переписи. Я входил в избу. На Сахалине попадаются избы всякого рода, смотря по тому, кто строил – сибиряк, хохол или чухонец, но чаще всего – это небольшой сруб, аршин в шесть, двух– или трехоконный, без всяких наружных украшений, крытый соломой, корьем и редко тесом. Двора обыкновенно нет. Возле ни одного деревца. Сараишко или банька на сибирский манер встречаются редко. Если есть собаки, то вялые, не злые, которые, как я говорил уже, лают на одних только гиляков, вероятно, потому, что те носят обувь из собачьей шкуры. И почему-то эти смирные, безобидные собаки на привязи. Если есть свинья, то с колодкой на шее. Петух тоже привязан за ногу.
"Why do you keep the dog and the rooster tied up like that?" I ask the master of the house.
– Зачем это у тебя собака и петух привязаны? – спрашиваю хозяина.
"Here on Sakhalin everything’s on a chain," he jokes in reply. "It’s the sort of land it is."
– У нас на Сахалине все на цепи, – острит он в ответ. – Земля уж такая.
The hut is a single room, with a Russian stove. Wooden floors. A table, two or three stools, a bench, a bed with bedding, or else the bedding simply laid on the floor. Or it may be that there is no furniture at all, and only a feather mattress lies on the floor in the middle of the room, and you can see that someone has just been sleeping on it; on the windowsill, a bowl with scraps of food. To judge by its furnishings this is not a hut, not a room, but rather something more like a solitary confinement cell. Where there are women and children, it does, however it may look, resemble a household and a peasant family, but even there one senses the absence of something important; there is no grandfather, no grandmother, no old icons, no ancestral furniture — the household, in other words, lacks a past, a tradition. There is no icon corner, or it is a very poor and dim one, without a lamp and without ornament — there are no customs; the furnishings have a haphazard character, and it looks as though the family were living not in its own home but in lodgings, or as though it had only just arrived and had not yet had time to settle in; there is no cat, on winter evenings no cricket can be heard chirping... and, above all, there is no homeland.
В избе одна комната, с русскою печкой. Полы деревянные. Стол, два-три табурета, скамья, кровать с постелью или же постлано прямо на полу. Или так, что нет никакой мебели и только среди комнаты лежит на полу перина, и видно, что на ней только что спали; на окне чашка с объедками. По обстановке это не изба, не комната, а скорее камера для одиночного заключения. Где есть женщины и дети, там, как бы ни было, похоже на хозяйство и на крестьянство, но всё же и там чувствуется отсутствие чего-то важного; нет деда и бабки, нет старых образов и дедовской мебели, стало быть, хозяйству недостает прошлого, традиций. Нет красного угла, или он очень беден и тускл, без лампады и без украшений, – нет обычаев; обстановка носит случайный характер, и похоже, как будто семья живет не у себя дома, а на квартире, или будто она только что приехала и еще не успела освоиться; нет кошки, по зимним вечерам не бывает слышно сверчка... а главное, нет родины.
The scenes I encountered ordinarily spoke to me of nothing homelike, cozy, or solidly established. Most often I found in the hut the master himself, a solitary, bored bachelor, who seemed to have gone numb from enforced idleness and tedium; he wears civilian clothes, but out of habit has thrown a prison greatcoat over his shoulders, convict-fashion, and if he has recently come out of prison, a peakless cap lies discarded on the table. The stove is unlit; the only utensils to be found are a pot and a bottle stoppered with a wad of paper. He himself speaks of his own life and his household mockingly, with cold contempt. He says he has already tried every possible means and nothing has come of it; there is nothing left but to wave it all away. While you talk with him, neighbors gather in the hut and a conversation begins on the usual themes: the authorities, the climate, women... Out of sheer boredom everyone is ready to talk and listen without end. It also happens that, besides the master, you find in the hut a whole crowd of lodgers and laborers; on the threshold sits a convict lodger with a leather thong tying back his hair, stitching soft leather boots; there is a smell of leather and cobbler’s pitch; in the entryway, on rags, his children lie, and there in a dark, cramped corner his wife, who came here after him of her own free will, is making dumplings with bilberries on a little table — a family that has only recently arrived from Russia. Further on, in the hut proper, there are perhaps five men, who call themselves, one a lodger, another a laborer, another a common-law partner; one stands by the stove, puffing out his cheeks and bulging his eyes, soldering something; another, evidently the fool of the group, mutters something with a deliberately stupid expression on his face, while the rest laugh into their fists. And on the bed sits the Babylonian harlot herself, the mistress of the house, Lukerya Nepomnyashchaya (Lukerya "Kinless"), unkempt, gaunt, freckled; she tries to give the funniest possible answers to my questions, all the while swinging her legs. Her eyes are unpleasant, clouded, and from her worn, apathetic face I can judge how many prisons, transports, and illnesses she has already lived through in her still-short life. This Lukerya sets the general tone of life in the hut, and thanks to her the whole household bears the stamp of a wild, dissolute tramp’s existence. There can be no question here of a serious household. I also happened, more than once, to come upon a whole company that, until my arrival, had been playing cards; embarrassment on every face, and boredom, and a waiting for me to leave so the cards could be taken up again. Or you go into a hut, and there is not a hint of furniture, the stove stands bare, and on the floor along the walls sit Circassians side by side, some in their caps, others with their close-cropped, evidently very bristly heads bare, and they stare at me without blinking. If I found only the common-law partner at home, she was usually lying in bed, answering my questions while yawning and stretching, and when I left, she would lie back down again.
Картины, которые я встречал, обыкновенно не говорили мне о домовитости, уютности и о прочности хозяйств. Чаще всего я встречал в избе самого хозяина, одинокого, скучающего бобыля, который, казалось, окоченел от вынужденного безделья и скуки; на нем вольное платье, но по привычке шинель накинута на плечи по-арестантски, и если он недавно вышел из тюрьмы, то на столе у него валяется фуражка без козырька. Печка не топлена, посуды только и есть, что котелок да бутылка, заткнутая бумажкой. Сам он о своей жизни и о своем хозяйстве отзывается насмешливо, с холодным презрением. Говорит, что уже всякие способы перепробовал, но никакого толку не выходит; остается одно: махнуть на всё рукой. Пока говоришь с ним, в избу собираются соседи и начинается разговор на равные темы: о начальстве, климате, женщинах... От скуки все готовы говорить и слушать без конца. Бывает и так, что, кроме хозяина, застаешь в избе еще целую толпу жильцов и работников; на пороге сидит жилец-каторжный с ремешком на волосах и шьет чирки; пахнет кожей и сапожным варом; в сенях на лохмотьях лежат его дети, и тут же в темном и тесном углу его жена, пришедшая за ним добровольно, делает на маленьком столике вареники с голубикой; это недавно прибывшая из России семья. Дальше, в самой избе, человек пять мужчин, которые называют себя кто – жильцом, кто – работником, а кто – сожителем; один стоит около печки и, надув щеки, выпучив глаза, паяет что-то; другой, очевидно, шут, с деланно-глупою физиономией, бормочет что-то, остальные хохочут в кулаки. А на постели сидит вавилонская блудница, сама хозяйка Лукерья Непомнящая, лохматая, тощая, с веснушками; она старается посмешнее отвечать на мои вопросы и болтает при этом ногами. Глаза у нее нехорошие, мутные, и по испитому, апатичному лицу я могу судить, сколько на своем еще коротком веку переиспытала она тюрем, этапов, болезней. Эта Лукерья задает в избе общий тон жизни, и благодаря ей на всей обстановке сказывается близость ошалелого, беспутного бродяги. Тут уж о серьезном хозяйстве не может быть и речи. Приходилось также заставать в избе целую компанию, которая до моего прихода играла в карты; на лицах смущение, скука и ожидание: когда я уйду, чтобы опять можно было приняться за карты? Или входишь в избу, и намека нет на мебель, печь голая, а на полу у стен рядышком сидят черкесы, одни в шапках, другие с непокрытыми стрижеными и, по-видимому, очень жесткими головами, и смотрят на меня не мигая. Если я заставал дома одну только сожительницу, то обыкновенно она лежала в постели, отвечала на мои вопросы, зевая и потягиваясь, и, когда я уходил, опять ложилась.
The exile population looked on me as an official person, and on the census as one of those formal procedures which are so frequent here and which as a rule lead to nothing. Still, the fact that I was not a local, not a Sakhalin official, aroused a certain curiosity among the exiles. They would ask me:
Ссыльное население смотрело на меня, как на лицо официальное, а на перепись – как на одну из тех формальных процедур, которые здесь так часты и обыкновенно ни к чему не ведут. Впрочем, то обстоятельство, что я не здешний, не сахалинский чиновник, возбуждало в ссыльных некоторое любопытство. Меня спрашивали:
"Why is it you’re writing all of us down?"
– Зачем это вы всех нас записываете?
And then various conjectures would begin. Some said that the higher authorities probably wanted to divide up assistance among the exiles; others — that they had surely finally decided to move everyone back to the mainland (here the conviction holds firm and stubborn that sooner or later the hard-labor colony and the settlements will be transferred to the mainland); a third group, pretending to be skeptics, said that they no longer expected anything good, since God himself had given up on them — and this in order to draw some objection from me. And from the entryway, or from atop the stove, as if in mockery of all these hopes and guesses, a voice would come, in which one heard weariness, boredom, and vexation at the disturbance:
И тут начинались разные предположения. Одни говорили, что, вероятно, высшее начальство хочет распределить пособие между ссыльными, другие – что, должно быть, уж решили наконец переселять всех на материк, – а здесь упорно и крепко держится убеждение, что рано или поздно каторга с поселениями будет переведена на материк, – третьи, прикидываясь скептиками, говорили, что они не ждут уже ничего хорошего, так как от них сам бог отказался, и это для того, чтобы вызвать с моей стороны возражение. А из сеней или с печки, как бы в насмешку над всеми этими надеждами и догадками, доносился голос, в котором слышались усталость, скука и досада на беспокойство:
"And still they write, and still they write, and still they write, Queen of Heaven!"
– И всё они пишут, и всё они пишут, и всё они пишут, царица небесная!
As for going hungry, or generally enduring hardship, in the course of my travels about Sakhalin — that never befell me. I have read that the agronomist Mitsul, while studying the island, suffered great want and was even forced to eat his own dog. But since then circumstances have changed considerably. The agronomist of today travels on excellent roads; even in the poorest settlements there are guard-posts, or so-called relay stations, where one can always find a warm room, a samovar, and a bed. Explorers, when they set off into the interior, into the taiga, take with them American tinned goods, red wine, plates, forks, pillows, and everything else that can be loaded onto the shoulders of the convicts, who on Sakhalin serve as pack animals. It still happens now that people live on rotten wood soaked in salt, and even devour one another, but this does not apply to tourists or to officials.
Голодать и вообще терпеть какие-либо лишения во время моих разъездов по Сахалину мне не приходилось. Я читал, будто агроном Мицуль, исследуя остров, терпел сильную нужду и даже вынужден был съесть свою собаку. Но с тех пор обстоятельства значительно изменились. Теперешний агроном ездит по отличным дорогам; даже в самых бедных селениях есть надзирательские, или так называемые станки, где всегда можно найти теплое помещение, самовар и постель. Исследователи, когда отправляются в глубь острова, в тайгу, то берут с собой американские консервы, красное вино, тарелки, вилки, подушки и всё, что только можно взвалить на плечи каторжным, заменяющим на Сахалине вьючных животных. Случается и теперь, что люди питаются гнилушками с солью и даже поедают друг друга, но это относится не к туристам и не к чиновникам.
In the following chapters I shall describe the posts and settlements, and along the way acquaint the reader with the convict labor and the prisons, insofar as I myself managed to become acquainted with them in a short time. On Sakhalin the convict labor is exceedingly varied; it has not specialized in gold or coal, but embraces the whole round of Sakhalin life and is scattered across every inhabited place on the island. Clearing forest, building, draining swamps, fishing, haymaking, loading steamships — all these are forms of convict labor which have of necessity become so fused with the life of the colony that to single them out and speak of them as something existing independently on the island is possible only from a certain routine point of view, one that looks to hard labor first of all for mines and factory works.
В следующих главах я буду описывать посты и селения и попутно знакомить читателя с каторжными работами и тюрьмами, поскольку я сам успел познакомиться с ними в короткое время. На Сахалине каторжные работы разнообразны в высшей степени; они не специализировались на золоте или угле, а обнимают весь обиход сахалинской жизни и разбросаны по всем населенным местам острова. Корчевка леса, постройки, осушка болот, рыбные ловли, сенокос, нагрузка пароходов – всё это виды каторжных работ, которые по необходимости до такой степени слились с жизнью колонии, что выделять их и говорить о них как о чем-то самостоятельно существующем на острове можно разве только при известном рутинном взгляде на дело, который на каторге ищет прежде всего рудников и заводских работ.
I shall begin with the Alexandrovsk valley, with the settlements situated on the Duika River. In Northern Sakhalin this valley was the first to be chosen for settlement, not because it had been better explored than any other or better answered the aims of colonization, but simply by chance, owing to the circumstance that it lay nearest to Due, where the hard-labor colony first arose.
Я начну с Александровской долины, с селений, расположенных на реке Дуйке. На Северном Сахалине эта долина была первая избрана для поселений не потому, что она лучше всех исследована или отвечает целям колонизации, а просто случайно, благодаря тому обстоятельству, что она была ближайшей к Дуэ, где впервые возникла каторга.
IV
IV
The Duika River. — The Alexandrovsk valley. — The settlement of Alexandrovka. — The tramp called Krasivy ("Handsome"). — Alexandrovsk Post. — Its past. — Yurts. — The Sakhalin Paris.
Река Дуйка. – Александровская долина. – Слободка Александровка. – Бродяга Красивый. – Александровский пост. – Его прошлое. – Юрты. – Сахалинский Париж.
The Duika River, or, as it is otherwise called, the Alexandrovka, in 1881, when it was studied by the zoologist Polyakov, was up to ten sazhens wide in its lower course; on its banks were washed-up heaps of fallen trees, the lowland in many places was covered with old forest of fir, larch, alder, and forest willow, and all around lay impassable, boggy swamp. At the present time this river has the look of a long, narrow puddle. In its width, its wholly bare banks, and its feeble current, it resembles Moscow’s Kanava ditch.
Река Дуйка, или, как ее иначе называют, Александровка, в 1881 г., когда ее исследовал зоолог Поляков, в своем нижнем течении имела до десяти саженей в ширину, на берега ее были намыты громадные кучи деревьев, обрушившихся в воду, низина во многих местах была покрыта старым лесом из пихты, лиственницы, ольхи и лесной ивы, и кругом стояло непроходимое топкое болото. В настоящее же время эта река имеет вид длинной узкой лужи. Шириной, совершенно голыми берегами и своим слабым течением она напоминает московскую Канаву.
One ought to read Polyakov’s description of the Alexandrovsk valley and then look at it now, even in passing, to understand what a mass of heavy, truly penal labor has already been expended on the cultivation of this place. "From the height of the neighboring mountains," writes Polyakov, "the Alexandrovsk valley appears close, gloomy, and forested... an enormous coniferous forest covers a great extent of its floor." He describes swamps, impassable quagmires, wretched soil, and forests where, "besides the huge trees still standing, the ground is often strewn with enormous half-rotten trunks, fallen from old age or from storms; between the trunks, at the roots of the trees, hummocks overgrown with moss often jut up, and beside them, pits and gullies." Now, on the site of that taiga, those quagmires and gullies, stands a whole town, roads have been laid, meadows are green, along with rye fields and kitchen gardens, and one already hears complaints of a shortage of timber. To this mass of labor and struggle, when men worked waist-deep in the bog, add frost, cold rains, longing for one’s homeland, insults, the birch rod — and terrible figures rise up in the imagination. And it was not for nothing that one good-natured Sakhalin official, every time we rode somewhere together, used to read me Nekrasov’s "The Railway."
Надо прочесть у Полякова описание Александровской долины и взглянуть на нее теперь, хотя мельком, чтобы понять, какая масса тяжкого, воистину каторжного труда уже потрачена на культуру этого места. "С высоты соседних гор, – пишет Поляков, – Александровская долина кажется спертою, глухою и лесистою... огромный хвойный лес покрывает значительные пространства на дне ее". Он описывает болота, непроходимые трясины, отвратительную почву и леса, где, "кроме громадных, стоящих на корню деревьев, почва нередко усеяна огромными полусгнившими стволами, свалившимися от старости или от бурь; между стволами у корней деревьев торчат часто кочки, заросшие мхом, рядом с ними ямы и рытвины". Теперь же на месте тайги, трясин и рытвин стоит целый город, проложены дороги, зеленеют луга, ржаные поля и огороды, и слышатся уже жалобы на недостаток лесов. К этой массе труда и борьбы, когда в трясине работали по пояс в воде, прибавить морозы, холодные дожди, тоску по родине, обиды, розги и – в воображении встанут страшные фигуры. И недаром один сахалинский чиновник, добряк, всякий раз, когда мы вдвоем ехали куда-нибудь, читал мне некрасовскую "Железную дорогу".
Near the very mouth, a small stream flows into the Duika from the right, called the Little Alexandrovka. Along both its banks lies the settlement of Alexandrovskoye, or the Slobodka. I have already mentioned it. It forms a suburb of the post and has already merged with it, but since it differs from it in certain particulars and lives its own separate life, it deserves separate mention. It is one of the oldest settlements. Colonization here began soon after hard labor was established at Due. It was, as Mitsul writes, the lush meadows, the good timber forest, the navigable river, and the fertile soil that induced the choice of this particular place and no other. "It would seem," writes this zealot, who saw in Sakhalin a promised land, "that one could not doubt the successful outcome of colonization, but of the 8 men sent out for this purpose to Sakhalin in 1862, only 4 settled near the Duika River." But what could these 4 accomplish? They worked the land with pick and spade, sowing, on occasion, winter grain in place of spring grain, and ended by asking to be sent back to the mainland. In 1869 an agricultural farm was founded on the site of the Slobodka. Here it was proposed to settle a very important question: could one count on the successful application of forced convict labor to agriculture? For three years the convicts cleared land, built houses, drained swamps, laid roads, and engaged in grain farming, but on completing their terms they had no wish to remain here and petitioned the Governor-General to be transferred to the mainland, since farming yielded nothing and there were no other earnings to be had. Their request was granted. But what had been called the farm went on existing. Over time the convicts of Due became settlers; from Russia, convicts arrived with their families, who had to be settled on the land; it was ordered that Sakhalin be regarded as fertile soil suited to an agricultural colony, and where life could not take root by natural means, it arose there little by little in an artificial way, forcibly, at the cost of large expenditures of money and human strength. In 1879 Dr. Augustinovich already found 28 houses in the Slobodka Augustinovich. Several items of information about Sakhalin. Extract from a travel journal. — "The Present Day," 1880, No. 1. There is also his article: "A Stay on the Island of Sakhalin." — "The Government Herald," 1879, No. 276..
Около самого устья в Дуйку с правой стороны впадает небольшая речка, которая называется Малою Александровкой. По обе ее стороны расположено селение Александровское, или Слободка. О ней я уже упоминал. Она составляет предместье поста и уже слилась с ним, но так как она отличается от него некоторыми особенностями и живет самостоятельно, то о ней следует говорить особо. Это одно из самых старых селений. Колонизация началась здесь вскоре после учреждения в Дуэ каторжных работ. Выбрать именно это место, а не какое-нибудь другое, побудили, как пишет Мицуль, роскошные луга, хороший строевой лес, судоходная река, плодородная земля... "По-видимому, – пишет этот фанатик, видевший в Сахалине обетованную землю, – нельзя было и сомневаться в успешном исходе колонизации, но из 8 человек, высланных с этою целью на Сахалин в 1862 г., только 4 поселились около реки Дуйки". Но что могли сделать эти 4? Они обрабатывали землю киркой и заступом, сеяли, случалось, весной вместо яровых озимые и кончили тем, что стали проситься на материк. В 1869 г. на месте Слободки была основана сельскохозяйственная ферма. Тут предполагалось решить очень важный вопрос: возможно ли рассчитывать на успешность применения к сельскому хозяйству принудительного труда ссыльных? Каторжные в течение трех лет корчевали, строили дома, осушали болота, проводили дороги и занимались хлебопашеством, но по отбытии срока не пожелали остаться здесь и обратились к генерал-губернатору с просьбой о переводе их на материк, так как хлебопашество не давало ничего, а заработков не было. Просьба их была уважена. Но то, что называлось фермой, продолжало существовать. Дуйские каторжные с течением времени становились поселенцами, из России прибывали каторжные с семьями, которых нужно было сажать на землю; приказано было считать Сахалин землею плодородною и годною для сельскохозяйственной колонии, и где жизнь не могла привиться естественным порядком, там она мало-помалу возникла искусственным образом, принудительно, ценой крупных денежных затрат и человеческих сил. В 1879 г. д-р Августинович застал уже в Слободке 28 домов Августинович. Несколько сведений о Сахалине. Извлечение из путевого журнала. – "Современность", 1880 г., No 1. Есть еще его статья: "Пребывание на о. Сахалине". – "Правительственный вестник", 1879 г., No 276..
At the present time there are 15 households in the Slobodka. The houses here are roofed with planks, spacious, sometimes with several rooms, with good farm outbuildings, and kitchen gardens by the homesteads. For every two houses there is one bathhouse.
В настоящее время в Слободке 15 хозяйств. Дома здесь крытые тесом, просторные, иногда в несколько комнат, хорошие надворные постройки, при усадьбах огороды. На каждые два дома приходится одна баня.
The survey records show, in all, 39 3/4 desyatinas under plow and 24 1/2 desyatinas under hay. Horses, 23; large and small cattle together, 47.
Всего показано в описи под пашней 39 3/4, под сенокосом 24 1/2 дес. Лошадей 23 и рогатого скота, крупного и мелкого, 47.
By the composition of its householders, the Slobodka is considered an aristocratic settlement: one court councillor, married to the daughter of a settler; one free man who came to the island after his convict mother; seven peasants of exile origin; four settlers; and only two men still serving hard labor.
По составу своих хозяев Слободка считается аристократическим селением: один надворный советник, женатый на дочери поселенца, один свободный, прибывший на остров за матерью каторжною, семь крестьян из ссыльных, четыре поселенца и только два каторжных.
Of the 22 families living here, only 4 are unlawful unions. And in the age composition of its population as well, the Slobodka comes close to a normal village; the working-age group does not predominate as sharply as in other settlements — there are children here, and young people, and old men over 65, even over 75.
Из 22 семей, живущих здесь, только 4 незаконные. И по возрастному составу населения Слободка приближается к нормальной деревне; рабочий возраст не преобладает так резко, как в других селениях; тут есть и дети, и юноши, и старики старше 65 и даже 75 лет.
How, then, is one to explain the comparatively prosperous condition of the Slobodka, given even the local householders’ own statements that "you can’t live on farming here"? By way of answer one might point to several factors that, under ordinary conditions, favor a settled, orderly, well-off life. For instance, the large proportion of old-timers who arrived on Sakhalin before 1880 and have already managed to grow used to the local land and to settle in. It is also of great importance that wives arrived on Sakhalin to join 19 husbands, and that almost all who took up plots already had families. Women are comparatively plentiful, so that only 9 live alone, and not one of these lives as a solitary bachelor. On the whole the Slobodka has been fortunate, and, as one more favorable circumstance, one may point to the high rate of literacy: 26 men and 11 women.
Чем же, спрашивается, объяснить такое сравнительно благополучное состояние Слободки даже в виду заявлений самих же местных хозяев, что "хлебопашеством здесь не проживешь"? В ответ можно бы указать на несколько причин, которые при обычных условиях располагают к правильной, оседлой, зажиточной жизни. Например, большой процент старожилов, прибывших на Сахалин до 1880 года и уже успевших привыкнуть к здешней земле и освоиться. Очень важно также, что за 19-ю мужами прибыли на Сахалин их жены, и почти все садившиеся на участки имели уже семьи. Женщин сравнительно достаточно, так что одиноко живущих только 9, причем ни один не живет бобылем. Вообще Слободке посчастливилось, и, как на одно из благоприятных обстоятельств, можно еще указать на высокий процент грамотных: 26 мужчин и 11 женщин.
Setting aside the court councillor, who holds the post of land surveyor on Sakhalin, why do the householders of free status and the peasants of exile origin not leave for the mainland, if they have the right to do so? People say they are kept in the Slobodka by their success in farming, but that surely does not apply to all of them. The Slobodka’s hayfields and plowland, after all, are used by only some of the householders, not all. Meadows and livestock belong to only 8 households, 12 plow the land, and, be that as it may, the scale of farming here is not substantial enough to explain so exceptionally good an economic condition. There are no outside earnings of any kind, no trades are practiced, and only one man, L., a former officer, keeps a little shop. There is no official information that would explain why the residents of the Slobodka are well-off, either, and so, to solve the puzzle, one is inevitably driven to the single source available in such a case — to ill repute. In earlier times, secret trade in spirits was carried on in the Slobodka on the very widest scale. On Sakhalin the importation and sale of spirits are strictly forbidden, and this has given rise to a distinct form of smuggling. Spirits were brought in in tin canisters shaped like sugar loaves, in samovars, all but in belts, and most often simply in barrels and ordinary vessels, since the lower officials had been bribed and the higher ones looked the other way. In the Slobodka a bottle of bad vodka sold for 6 or even 10 rubles; every prison in Northern Sakhalin got its vodka from precisely this place. Nor did the heavy drinkers among the officials disdain it; I know one such man who, during a drinking bout, would give the convicts literally his last possession for a bottle of spirits.
Не говоря о надворном советнике, занимающем на Сахалине должность землемера, почему хозяева свободного состояния и крестьяне из ссыльных не уходят на материк, если имеют на то право? Говорят, удерживают их в Слободке успехи в сельском хозяйстве, но ведь это относится не ко всем. Ведь слободские сенокосы и пахотная земля находятся в пользовании не у всех хозяев, а лишь у некоторых. Луга и скот есть только у 8 хозяев, пашут землю 12, и, как бы ни было, размеры сельского хозяйства здесь не настолько серьезны, чтобы ими можно было объяснить исключительно хорошее экономическое положение. Посторонних заработков нет никаких, ремеслами не занимаются, и один лишь Л., бывший офицер, имеет лавочку. Официальных данных, которые бы объяснили, почему жители Слободки богаты, тоже нет, и потому за решением загадки поневоле приходится обратиться к единственному в этом случае источнику – к дурной славе. В прежнее время в Слободке в самых широких размерах производилась тайная торговля спиртом. На Сахалине строго запрещены ввоз и продажа спирта, и это создало особый вид контрабанды. Спирт привозили и в жестянках, имевших форму сахарной головы, и в самоварах, и чуть ли не в поясах, а чаще всего просто в бочках и в обыкновенной посуде, так как мелкое начальство было подкуплено, а крупное смотрело сквозь пальцы. В Слободке бутылка плохой водки продавалась за 6 и даже 10 рублей; все тюрьмы Северного Сахалина получали водку именно отсюда. Не брезговали ею и горькие пьяницы из чиновников; я знаю одного такого, который во время запоя за бутылку спирта отдавал арестантам буквально последнее.
At present things have grown much quieter in the Slobodka as regards spirits. Now people speak of another trade — dealing in old convict goods, "junk." They buy up prison robes, shirts, sheepskin coats for next to nothing, and float all this rubbish downriver for sale in Nikolaevsk. Then there are also the secret pawnshops. Baron A. N. Korf once, in conversation, called Alexandrovsk Post the Sakhalin Paris. Everything found in this noisy, hungry Paris that is given to dissipation, drink, gambling, weakness — whenever one wants a drink, or to unload stolen goods, or to sell one’s soul to the devil — goes precisely to the Slobodka.
В настоящее время насчет спирта в Слободке стало гораздо потише. Теперь поговаривают о другом промысле – о торговле старыми арестантскими вещами – "барахлом". Скупают за бесценок халаты, рубахи, полушубки, и всю эту рвань сплавляют для сбыта в Николаевск. Затем еще тайные ссудные кассы. Барон А. Н. Корф как-то в разговоре назвал Александровский пост сахалинским Парижем. Всё, что есть в этом шумном и голодном Париже увлекающегося, пьяного, азартного, слабого, когда хочется выпить, или сбыть краденое, или продать душу нечистому, идет именно в Слободку.
In the stretch between the sea-shore and the post, besides the rail line and the Slobodka just described, there is one more sight worth mentioning. This is the crossing over the Duika. On the water, in place of a boat or a raft, there is a large, perfectly square box. The captain of this one-of-a-kind vessel is a convict named Krasivy ("Handsome"), who does not remember his own kin. He is already 71 years old. Hunchbacked, his shoulder blades sticking out, one rib broken, missing the thumb of one hand, and scars over his whole body from the lashes and the birch rods he once received. He has almost no gray hair; his hair looks as though it has simply faded; his eyes are blue, clear, with a cheerful, good-natured look. He is dressed in rags and goes barefoot. He is very lively, talkative, and fond of laughing. In 1855 he deserted from military service "out of foolishness" and took to vagrancy, calling himself a man who did not remember his own kin. He was caught and sent to Transbaikalia, into the Cossacks, as he tells it.
На пространстве между морским берегом и постом, кроме рельсовой дороги и только что описанной Слободки, есть еще одна достопримечательность. Это перевоз через Дуйку. На воде, вместо лодки или парома, большой, совершенно квадратный ящик. Капитаном этого единственного в своем роде корабля состоит каторжный Красивый, не помнящий родства. Ему уже 71 год. Горбат, лопатки выпятились, одно ребро сломано, на руке нет большого пальца и на всем теле рубцы от плетей и шпицрутенов, полученных им когда-то. Седых волос почти нет; волосы как бы полиняли, глаза голубые, ясные, с веселым добродушным взглядом. Одет в лохмотья и бос. Очень подвижен, говорлив и любит посмеяться. В 1855 г. он бежал из военной службы "по глупости" и стал бродяжить, называя себя не помнящим родства. Его задержали и отправили в Забайкалье, как он говорит, в казаки.
"I thought back then," he told me, "that in Siberia people lived underground, and so I ran off on the road from Tyumen. I got as far as Kamyshlov, where they caught me and sentenced me, Your High Honor, to twenty years at hard labor and ninety strokes of the lash. They sent me to Kara, gave me those very strokes there, and from there here to Sakhalin, to Korsakov; I ran from Korsakov with a companion, but only got as far as Due: I fell sick there, couldn’t go any further. My companion made it all the way to Blagoveshchensk. Now I’m serving out my second term, and altogether I’ve lived here on Sakhalin twenty-two years. And all my crime was that I ran off from the army."
– Я тогда думал, – рассказывал он мне, – что в Сибири люди под землей живут, взял и убежал по дороге из Тюмени. Дошел до Камышлова, там меня задержали и присудили, ваше высокоблагородие, на 20 лет в каторгу и к 90 плетям. Послали в Кару, влепили там эти самые плети, а оттуда сюда на Сахалин в Корсаков; я из Корсакова бежал с товарищем, но дошел только до Дуи: тут заболел, не смог дальше идти. А товарищ до Благовещенска дошел. Теперь уж я отслуживаю второй срок, а всего живу тут на Сахалине 22 года. И преступления моего было всего, что из военной службы ушел.
"Then why do you go on hiding your real name now? What need is there?"
– Зачем же ты теперь скрываешь свое настоящее имя? Какая надобность?
"Last year I told an official my name."
– Летось я сказывал чиновнику свое имя.
"And what came of it?"
– И что же?
"Nothing at all. The official says: ’By the time they finish making inquiries, you’ll be dead. Live as you are. What do you need it for?’ That’s the truth, no mistake about it... I haven’t got long to live anyway. But still, good sir, my kin would find out where I am."
– Да ничего. Чиновник говорит: "Пока справки делать будем, так ты помрешь. Живи и так. На что тебе?" Это правда, без ошибки... Всё равно жить недолго. А все-таки, господин хороший, родные узнали бы, где я.
"What is your name?"
– Как тебя зовут?
"My name here is Vasily Ignatyev, Your High Honor."
– Мое здешнее имя Игнатьев Василий, ваше высокоблагородие.
"And your real one?"
– А настоящее?
Krasivy thought a moment and said:
Красивый подумал и сказал:
– Никита Трофимов. Я Скопинского уезда, Рязанской губернии.
I began to cross over in the little box across the river. Krasivy pushes off against the bottom with a long pole, and his whole gaunt, bony body strains with the effort. It is hard work.
Стал я переправляться в коробочке через реку. Красивый упирается длинным шестом о дно и при этом напрягается всё его тощее, костистое тело. Работа нелегкая.
"Isn’t that hard on you, though?"
– А тебе, небось, тяжело?
"It’s nothing, Your High Honor; no one drives me to it, I take it easy."
– Ничего, ваше высокоблагородие; меня никто в шею не гонит, я легонько.
He tells me that in all his twenty-two years on Sakhalin he has never once been flogged and never once sat in the punishment cell.
Он рассказывает, что на Сахалине за все 22 года он ни разу не был сечен и ни разу не сидел в карцере.
"Because when they send me to saw wood — I go; they give me this stick to carry — I take it; they tell me to heat the stoves in the office — I heat them. One must obey. Life, God forbid I should complain of it, is good. Thank the Lord!"
– Потому что посылают лес пилить – иду, дают вот эту палку в руки – беру, велят печи в канцерярии топить – топлю. Повиноваться надо. Жизнь, нечего бога гневить, хорошая. Слава тебе господи!
In summer he lives in a yurt near the crossing. In the yurt he has some rags, a loaf of bread, a gun, and a stale, sour smell. Asked what he needs the gun for, he says — for shooting thieves and curlews — and laughs. The gun is broken and stands there only for show. In winter he turns into a wood-hauler and lives at the office by the landing. Once I saw him, his trousers tucked high, his sinewy, purplish legs bare, hauling a net together with a Chinese, in which pink salmon, each the size of one of our pike-perch, gleamed silver. I called out to him, and he answered me joyfully.
Летом он живет в юрте около перевоза. В юрте у него лохмотья, каравай хлеба, ружье и спертый, кислый запах. На вопрос, для чего ему ружье, говорит – от воров и куликов стрелять – и смеется. Ружье испорчено и стоит тут только для виду. Зимою превращается он в дровотаска и живет в конторе на пристани. Однажды я видел, как он, высоко подсучив панталоны и показывая свои жилистые, лиловые ноги, тащил с китайцем сеть, в которой серебрились горбуши, каждая величиною с нашего судака. Я окликнул его, и он радостно ответил мне.
Alexandrovsk Post was founded in 1881. One official who has lived on Sakhalin for ten years now told me that when he first arrived at Alexandrovsk Post, he very nearly drowned in the bog. Hieromonk Iraklii, who lived in Alexandrovsk Post until 1886, related that at first there were only three houses there, and that in the small barracks where the musicians now live, the prison had once been housed. There were tree stumps in the streets. Where the brick works now stands, they were hunting sable in 1882. For a church, Father Iraklii was offered a guardhouse, but he refused it, citing its cramped size. In good weather he held services on the square, and in bad weather, in the barracks or wherever he could, holding one simple lay service.
Александровский пост основан в 1881 г. Один чиновник, который живет на Сахалине уже 10 лет, говорил мне, что когда он в первый раз приехал в Александровский пост, то едва не утонул в болоте. Иеромонах Ираклий, проживавший до 1886 г. в Александровском посту, рассказывал, что вначале тут было только три дома и в небольшой казарме, где теперь живут музыканты, помещалась тюрьма. На улицах были пни. Там, где теперь кирпичный завод, в 1882 г. охотились на соболей. Для церкви о. Ираклию была предложена надзирательская будка, но он отказался от нее, ссылаясь на тесноту. В хорошую погоду служил он на площади, а в дурную – в казарме или где придется, одну обедницу.
"You’d be conducting the service," he told me, "and there’d be the clank of chains, noise, heat from the boiler. Here it’s ’Glory to the Holy, Consubstantial,’ and right next to it, some filthy oath."
– Служишь, а тут бряцанье кандалов, – рассказывал он, – шум, жар от котла. Тут "слава святей единосущней", а рядом – "растакую твою..."
The real growth of Alexandrovsk began with the issuing of the new Sakhalin statute, when many new posts were established, including a generalship. New men and their offices required a new place, since Due, where up to then the administration of hard labor had been located, was cramped and gloomy. Six versts from Due, on open ground, the Slobodka already stood; there was already a prison on the Duika; and so, close by, a residence gradually began to grow up: quarters for officials and their offices, a church, storehouses, shops, and so on. And there arose that without which Sakhalin could not have managed — namely, a town, a Sakhalin Paris, where the urban public, which can only breathe city air and busy itself with city matters, finds for itself a fitting society, setting, and its daily bread.
Настоящий рост Александровска начался с издания нового положения Сахалина, когда было учреждено много новых должностей, в том числе одна генеральская. Для новых людей и их канцелярий понадобилось новое место, так как в Дуэ, где до того времени находилось управление каторгой, было тесно и мрачно. В шести верстах от Дуэ на открытом месте уже стояла Слободка, была уже на Дуйке тюрьма, и вот по соседству мало-помалу стала вырастать резиденция: помещения для чиновников и канцелярий, церковь, склады, лавки и проч. И возникло то, без чего Сахалин обойтись бы не мог, а именно город, сахалинский Париж, где находит себе соответствующие общество и обстановку и кусок хлеба городская публика, которая может дышать только городским воздухом и заниматься только городскими делами.
Various buildings, the clearing of land, and the drainage of the soil were carried out by convicts. Until 1888, before the present prison was built, they lived here in yurt-dugouts. These were log frames sunk into the ground two to two and a half arshins deep, with earthen double-pitched roofs. The windows were small, narrow, level with the ground; it was dark, especially in winter, when the yurts were drifted over with snow. From the rising of groundwater, sometimes as high as the floor, and from the constant standing damp in the earthen roofs and in the loose, rotting walls, the dampness in these cellars was dreadful. People slept in their sheepskin coats. The ground round about, as well as the well with its water, was constantly fouled by human waste and all manner of refuse, since there were no privies and no rubbish pits at all. The convicts lived in the yurts together with their wives and children.
Разные постройки, раскорчевка и осушение почвы производились каторжными. До 1888 года, пока не была выстроена теперешняя тюрьма, жили они тут в юртах-землянках. Это были срубы, врытые в землю на 2 – 2 1/2 аршина, с двухскатными земляными крышами. Окна были маленькие, узкие, в уровень с почвою, было темно, особенно зимою, когда юрты заносило снегом. От поднятия почвенной воды иногда до пола, от постоянного застоя влаги в земляных крышах и в рыхлых гниющих стенах сырость в этих погребах была ужасная. Спали люди в полушубках. Почва вокруг, а также и колодец с водой были постоянно загрязняемы человеческими испражнениями и всякими отбросами, так как отхожих мест и мусорных ям не было вовсе. В юртах каторжные жили со своими женами и детьми.
At present Alexandrovsk occupies, on the map, an area of about two square versts; but since it has already merged with the Slobodka, and one of its streets already reaches the settlement of Korsakovskoye, so that in the very near future it will merge with that as well, its actual dimensions are more impressive still. It has several straight, wide streets, which, however, are called not streets but, by old custom, slobodkas. On Sakhalin there is a habit of naming streets after officials while they are still living; streets are named not only after surnames but even after first names and patronymics If, say, an official is named Ivan Petrovich Kuznetsov, one street will be called Kuznetsovskaya, another Ivanovskaya, and a third Ivano-Petrovskaya.. But by some happy accident Alexandrovsk has not yet immortalized a single official, and its streets have to this day kept the names of the slobodkas out of which they grew: Kirpichnaya (Brick), Peysikovskaya, Kasyanovskaya, Pisarskaya (Scribes’), Soldatskaya (Soldiers’). The origin of all these names is easy enough to understand, except for Peysikovskaya. Some say it was so named by the convicts in honor of the *peyos* (sidelocks) of a Jew who traded there back when the site of the Slobodka was still taiga; according to another version, a settler woman named Peysikova once lived and traded there.
В настоящее время Александровск занимает на плане площадь около двух квадратных верст; но так как он уже слился со Слободкой и одною своею улицей подходит к селению Корсаковскому, чтобы в самом недалеком будущем слиться с ним, то размеры его в самом деле более внушительны. Он имеет несколько прямых, широких улиц, которые, однако, называются не улицами, а по старой памяти, слободками. На Сахалине есть манера давать названия улицам в честь чиновников еще при их жизни; называют улицы не только по фамилиям, но даже по именам и отчествам Если, положим, чиновника зовут Иваном Петровичем Кузнецовым, то одну улицу называют Кузнецовской, другую Ивановской, а третью Иваново-Петровской.. Но по какой-то счастливой случайности Александровск не увековечил еще ни одного чиновника, и улицы его сохранили до сих пор названия слободок, из которых они образовались: Кирпичная, Пейсиковская, Касьяновская. Писарская, Солдатская. Происхождение всех этих названий понять нетрудно, кроме Пейсиковской. Говорят, будто она названа так каторжными в честь пейсов еврея, который торговал здесь, когда еще на месте Слободки была тайга; по другой же версии, жила тут и торговала поселка Пейсикова.
The streets have wooden sidewalks, everywhere there is cleanliness and order, and even on the outlying streets, where poverty crowds close, there are no puddles and no rubbish heaps. The chief substance of the post is made up of its official quarter: the church, the house of the head of the island, his chancellery, the post and telegraph office, the police administration with its printing house, the house of the head of the district, the shop of the colonization fund, the military barracks, the prison hospital, the military infirmary, a mosque under construction with a minaret, government houses where officials are quartered, and the convict prison itself, with its many storehouses and workshops. The houses are for the most part new, built in the European manner, roofed with iron and often painted on the outside. There is no lime and no good stone on Sakhalin, and so there are no stone buildings.
На улицах деревянные тротуары, всюду чистота и порядок, и даже на отдаленных улицах, где теснится беднота, нет луж и мусорных куч. Главную суть поста составляет его официальная часть: церковь, дом начальника острова, его канцелярия, почтово-телеграфная контора, полицейское управление с типографией, дом начальника округа, лавка колонизационного фонда, военные казармы, тюремная больница, военный лазарет, строящаяся мечеть с минаретом, казенные дома, в которых квартируют чиновники, и ссыльнокаторжная тюрьма с ее многочисленными складами и мастерскими. Дома большею частью новые, на европейский лад, крытые железом и часто выкрашенные снаружи. На Сахалине нет известки и хорошего камня, и потому каменных построек нет.
Not counting the officials’ and officers’ quarters, and the Soldiers’ Slobodka, where soldiers married to free women live — an element that is transient, changing here every year — the total number of households in Alexandrovsk is 298. The population is 1,499: of these, 923 men, 576 women. If one adds to this the free population, the military detachment, and those convicts who spend the night in the prison and do not belong to any household, the figure comes to about 3,000. Compared with the Slobodka, there are here very few peasants, but convicts make up a third of all householders. The Statute on Exiles permits life outside the prison, and hence the keeping of a household, only to convicts of the "reforming" category, but this law is constantly circumvented, given its impracticality; it is not only the reforming who live in the huts, but also the probationary, the long-term, and even those sentenced without limit of term. Not to mention the clerks, draftsmen, and skilled craftsmen, whose line of work makes prison lodging impossible for them, there are on Sakhalin no small number of married convicts, husbands and fathers, whom it would be impractical to keep in prison apart from their families: this would introduce no small confusion into the life of the colony. One would have to keep the families in the prisons too, or else maintain them in housing and food at the treasury’s expense, or else detain them back home for the entire time the father of the family is serving out his hard labor.
Если не считать квартир чиновников и офицеров и Солдатской слободки, где живут солдаты, женатые на свободных, – элемент подвижной, меняющийся здесь ежегодно, – то всех хозяйств в Александровске 298. Жителей 1499: из них мужчин 923, женщин 576. Если сюда прибавить свободное население, военную команду и тех каторжных, которые ночуют в тюрьме и не участвуют в хозяйствах, то получится цифра около 3000. В сравнении с Слободкой здесь очень мало крестьян, но зато каторжные составляют треть всего числа хозяев. Устав о ссыльных разрешает жить вне тюрьмы, а стало быть, и обзаводиться хозяйством только каторжным разряда исправляющихся, но этот закон постоянно обходится ввиду его непрактичности; в избах живут не одни только исправляющиеся, но также испытуемые, долгосрочные и даже бессрочные. Не говоря уже о писарях, чертежниках и хороших мастерах, которым по роду их занятий жить в тюрьме не приходится, на Сахалине немало семейных каторжников, мужей и отцов, которых непрактично было бы держать в тюрьмах отдельно от их семей: это вносило бы немалую путаницу в жизнь колонии. Пришлось бы держать семьи тоже в тюрьмах или же продовольствовать их квартирой и пищей на счет казны, или же удерживать на родине всё время, пока отец семейства отбывает каторгу.
Convicts of the probationary category live in the huts and often, therefore, bear a lighter punishment than those of the reforming category. Here the idea of proportionate punishment is sharply violated, but this disorder finds its justification in the conditions out of which the life of the colony has taken shape, and, besides, it is easily remedied: one need only transfer the remaining convicts from the prison into the huts. But, speaking of the married convicts, one cannot come to terms with another disorder — the administration’s recklessness in allowing dozens of families to settle where there is neither homestead land, nor plowland, nor hayfields, while in the settlements of other districts, more favorably situated in this respect, only bachelors keep house, and households fail to take hold at all for lack of women. In Southern Sakhalin, where the harvest is good every year, there are settlements with not a single woman in them, while in the Sakhalin Paris alone, women of free status who have come voluntarily from Russia to join their husbands number 158.
Каторжные разряда испытуемых живут в избах и часто поэтому несут более слабое наказание, чем исправляющиеся. Тут резко нарушается идея равномерности наказания, но этот беспорядок находит себе оправдание в тех условиях, из которых сложилась жизнь колонии, и к тому же он легко устраним: стоит только перевести из тюрьмы в избы остальных арестантов. Но, говоря о семейных каторжных, нельзя мириться с другим беспорядком – с нерасчетливостью администрации, с какою она разрешает десяткам семейств селиться там, где нет ни усадебной, ни пахотной земли, ни сенокосов, в то время как в селениях других округов, поставленных в этом отношении в более благоприятные условия, хозяйничают только бобыли, и хозяйства не задаются вовсе благодаря недостатку женщин. В Южном Сахалине, где урожай бывает ежегодно, есть селения, в которых нет ни одной женщины, между тем в сахалинском Париже одних лишь женщин свободного состояния, прибывших за мужьями добровольно из России, живет 158.
In Alexandrovsk there is no longer any homestead land to be had. In former times, when there was room to spare, people were given 100, 200, even 500 square sazhens for a homestead; now they are settled on 12, or even 9 or 8. I counted 161 households crammed, with their buildings and kitchen gardens, onto homesteads of no more than 20 square sazhens each. The chief culprit here is the natural configuration of the Alexandrovsk valley: one cannot move back toward the sea, the soil there is unsuitable, on the sides the post is hemmed in by mountains, and forward it can grow now in only one direction, upstream along the Duika, along the so-called Korsakovsky road: here the homesteads stretch in a single row, crowded tightly against one another.
В Александровске уже нет усадебной земли. В прежнее время, когда было просторно, давали под усадьбы 100 – 200 и даже 500 квадратных сажен, теперь же сажают на 12 и даже на 9 и 8. Я сосчитал 161 хозяйство, которые ютятся со своими стройками и огородами на усадьбах, имеющих каждая не более 20 кв. сажен. Виноваты в этом главным образом естественные условия Александровской долины: двигаться назад к морю нельзя, не годится здесь почва, с боков пост ограничен горами, а вперед он может расти теперь только в одном направлении, вверх по течению Дуйки, по так называемой Корсаковской дороге: здесь усадьбы тянутся в один ряд и тесно жмутся друг к другу.
According to the household survey, only 36 householders make use of plowland, and only 9 of hayfields. The size of the plowed plots ranges between 300 square sazhens and 1 desyatina. Almost everyone plants potatoes. Only 16 have horses, and 38 have cows, and it is the peasants and settlers engaged not in farming but in trade who keep the livestock. From these few figures one must conclude that households in Alexandrovsk do not depend on farming. How weak a hold the local soil exerts is already evident from the fact that here there are almost no old-timer householders at all. Of those who took up a plot in 1881, not one remains; from 1882, only 6 remain settled; from 1883, 4; from 1884, 13; from 1885, 68. That means the remaining 207 householders settled after 1885. Judging by the very small number of peasants — only 19 — one must conclude that each householder sits on his plot only as long as is needed to obtain peasant rights, that is, the right to abandon the household and leave for the mainland.
По данным подворной описи, пахотною землей пользуются только 36 хозяев, а сенокосом только 9. Величина участков пахотной земли колеблется между 300 саж. и 1 десятиной. Картофель сажают почти все. Лошади есть только у 16, а коровы у 38, причем скот держат крестьяне и поселенцы, занимающиеся не хлебопашеством, а торговлей. Из этих немногих цифр следует заключить, что хозяйства в Александровске держатся не на хлебопашестве. Какою слабою притягательною силой обладает здешняя земля, видно уже из того, что здесь почти совсем нет хозяев-старожилов. Из тех, которые сели на участок в 1881 г., не осталось ни одного; с 1882 г. сидят только 6, с 1883 г. – 4, с 1884 г. – 13, с 1885 г. – 68. Значит, остальные 207 хозяев сели после 1885 г. Судя по очень малому числу крестьян, – их только 19, – нужно заключить, что каждый хозяин сидит на участке столько времени, сколько нужно ему для получения крестьянских прав, то есть права бросить хозяйство и уехать на материк.
The question of what means of support the population of Alexandrovsk lives on remains, to this day, not fully resolved for me. Suppose the householders, with their wives and children, live on potatoes alone, like the Irish, and that this suffices them the whole year round; but what do those 241 settlers and 358 convicts of both sexes eat, who live in the huts as common-law partners, female partners, lodgers, and laborers? True, almost half the population receives a subsidy from the treasury in the form of convict rations and children’s food allowances. There are also earnings. More than a hundred people are employed in the government workshops and offices. On my cards I have noted a good many craftsmen, without whom a town could not do: joiners, upholsterers, jewelers, watchmakers, tailors, and so on. In Alexandrovsk, work in wood and metal is paid very well, and it is not customary to give less than a ruble as a tip. But is enough being earned, day in and day out, to sustain an urban style of life, on convict rations and small, quite wretched earnings? Among the craftsmen, supply far exceeds demand, and unskilled laborers, carpenters for instance, work for 10 kopecks a day on their own food. The population here scrapes by somehow, but nonetheless it drinks tea every day, smokes Turkish tobacco, goes about in civilian dress, pays rent for lodgings; it buys houses from peasants departing for the mainland, and builds new ones. Around it shops do brisk trade, and various sharp operators, risen up out of the convict milieu, make tens of thousands.
Вопрос, на какие средства существует население Александровска, до сих пор остается для меня не вполне решенным. Допустим, что хозяева со своими женами и детьми, как ирландцы, питаются одним картофелем и что им хватает его на круглый год; но что едят те 241 поселенцев и 358 каторжных обоего пола, которые проживают в избах в качестве сожителей, сожительниц, жильцов и работников? Правда, почти половина населения получает пособие от казны в виде арестантских пайков и детских кормовых. Есть и заработки. Более ста человек заняты в казенных мастерских и в канцеляриях. У меня отмечено на карточках немало мастеров, без которых не обойтись в городе: столяры, обойщики, ювелиры, часовые мастера, портные и т. п. В Александровске за поделки из дерева и металлов платят очень дорого, а давать "на чай" не принято меньше рубля. Но чтобы изо дня в день вести городскую жизнь, достаточно ли арестантских пайков и мелких заработков, очень жалких? У мастеров предложение несоизмеримо превышает спрос, а чернорабочие, например плотники, работают за 10 коп. в день на своих харчах. Население здесь перебивается кое-как, но оно тем не менее все-таки каждый день пьет чай, курит турецкий табак, ходит в вольном платье, платит за квартиры; оно покупает дома у крестьян, отъезжающих на материк, и строит новые. Около него бойко торгуют лавочки, и наживают десятки тысяч разные кулаки, выходящие из арестантской среды.
There is much that is unclear here, and I have settled on the supposition that Alexandrovsk is settled for the most part by those who come here from Russia with money, and that illicit means of income serve the population as a great support in life. The buying up of convict belongings and their sale in large lots at Nikolaevsk, the exploitation of the natives and of newly arrived convicts, the secret trade in spirits, the lending of money at very high interest, gambling at cards for high stakes — this is what the men busy themselves with. And the women, exiles and free women who have come voluntarily after their husbands, trade in vice. When one woman of free status was asked at an inquiry where her money came from, she answered: "I earned it with my body."
Тут много неясного, и я остановился на предположениях, что в Александровске поселяются большею частью те, которые приезжают сюда из России с деньгами, и что для населения большим подспорьем в жизни служат нелегальные средства. Покупка арестантских вещей и сбыт их большими партиями в Николаевск, эксплуатация инородцев и новичков-арестантов, тайная торговля спиртом, дача денег в ссуду за очень высокие проценты, азартная игра в карты на большие куши, – этим занимаются мужчины. А женщины, ссыльные и свободные, добровольно пришедшие за мужьями, промышляют развратом. Когда одну женщину свободного состояния спросили на следствии, откуда у нее деньги, она ответила: "Заработала своим телом".
The total number of families is 332: of these, 185 lawful and 147 free unions. The comparatively large number of families is explained not by any particular feature of the households favoring a settled, homelike life, but by accidents: by the thoughtlessness of the local administration, which settles married convicts in Alexandrovsk rather than in some place better suited to it, and by the comparative ease with which a settler here, owing to his proximity to the authorities and the prison, obtains a woman. If life has arisen and continues not by ordinary, natural means but artificially, and if its growth depends not so much on natural and economic conditions as on the theories and arbitrary will of particular individuals, then such accidents come to govern it essentially and inevitably, and become, as it were, laws for this artificial life.
Всех семей 332: из них законных 185 и свободных 147. Сравнительно большое количество семейных объясняется не какими-либо особенностями хозяйств, располагающими к семейной, домовитой жизни, а случайностями: легкомыслием местной администрации, сажающей семейных на участки в Александровске, а не в более подходящем для этого месте, и тою сравнительною легкостью, с какою здешний поселенец, благодаря своей близости к начальству и тюрьме, получает женщину. Если жизнь возникла и течет не обычным естественным порядком, а искусственно, и если рост ее зависит не столько от естественных и экономических условий, сколько от теорий и произвола отдельных лиц, то подобные случайности подчиняют ее себе существенно и неизбежно и становятся для этой искусственной жизни как бы законами.
V
V
The Alexandrovsk convict prison. — The common cells. — The chained cell. — Golden Hand. — The privies. — The maidan. — Convict labor in Alexandrovsk. — Servants. — The workshops.
Александровская ссыльнокаторжная тюрьма. – Общие камеры. – Кандальные. – Золотая Ручка. – Отхожие места. – Майдан. – Каторжные работы в Александровске. – Прислуга. – Мастерские.
I visited the Alexandrovsk convict prison soon after my arrival The best characterization of Russian prisons in general was made by N. V. Muravyov in his article "Our Prisons and the Prison Question" ("Russky Vestnik," 1878, book IV). On the Siberian prisons, which served as a prototype for the Sakhalin ones, see the study by S. V. Maksimov, "Siberia and the Penal Colony.". It is a large, quadrangular yard, enclosed by six wooden, barracks-type blocks and a fence between them. The gates always stand open, and a sentry paces about near them. The yard is swept clean; nowhere in it is a stone to be seen, nor litter, nor refuse, nor a puddle of slops. This exemplary cleanliness makes a good impression.
В Александровской ссыльнокаторжной тюрьме я был вскоре после приезда Лучшая характеристика русских тюрем вообще сделана Н. В. Муравьевым в его статье "Наши тюрьмы и тюремный вопрос" ("Русский вестник", 1878 г., кн. IV). О сибирских тюрьмах, послуживших прототипом для сахалинских, см. исследование С. В. Максимова "Сибирь и каторга".. Это большой четырехугольный двор, огороженный шестью деревянными бараками казарменного типа и забором между ними. Ворота всегда открыты, и около них ходит часовой. Двор чисто подметен; на нем нигде не видно ни камней, ни мусора, ни отбросов, ни луж от помоев. Эта примерная чистота производит хорошее впечатление.
The doors of all the buildings stand wide open. I go in through one of the doors. A small corridor. To right and left, doors leading into the common cells. Above the doors, black plaques with white lettering: "Barracks No. so-and-so. Cubic volume of air, such-and-such. Convicts housed, so many." Straight ahead, at the end of the corridor, is another door, leading into a small closet: here two political prisoners, in unbuttoned waistcoats and soft leather shoes on bare feet, are hurriedly plumping up a straw-stuffed mattress; on the windowsill lies a book and a piece of black bread. The head of the district, who is accompanying me, explains that these two prisoners have been given permission to live outside the prison, but, not wishing to be set apart from the other convicts, have not made use of it.
Двери у всех корпусов открыты настежь. Я вхожу в одну из дверей. Небольшой коридор. Направо и налево двери, ведущие в общие камеры. Над дверями черные дощечки с белыми надписями: "Казарма No такой-то. Кубического содержания воздуха столько-то. Помещается каторжных столько-то". Прямо в тупике коридора тоже дверь, ведущая в небольшую каморку: здесь два политических, в расстегнутых жилетках и в чирках на босую ногу, торопливо мнут перину, набитую соломой; на подоконнике книжка и кусок черного хлеба. Сопровождающий меня начальник округа объясняет мне, что этим двум арестантам было разрешено жить вне тюрьмы, но они, не желая отличаться от других каторжных, не воспользовались этим разрешением.
"Attention! Stand up!" comes the guard’s shout.
– Смирно! Встать! – раздается крик надзирателя.
We go into the cell. The room looks spacious, with a capacity of about 200 cubic sazhens. Plenty of light, the windows open. The walls are unpainted, splintery, with oakum stuffed between the logs, dark; only the Dutch stoves are white. The floor is wooden, unpainted, perfectly dry. Down the middle of the whole cell runs a single continuous sleeping-shelf, sloping to both sides, so that the convicts sleep in two rows, with the heads of one row facing the heads of the other. The places on the shelf are not numbered and in no way divided from one another, and so anywhere from 70 to 170 men can be fitted onto it. There are no bedclothes at all. Men sleep on the bare boards or spread beneath themselves old torn sacks, their own clothing, and all manner of rags, extremely unappealing to look at. On the shelf lie caps, footwear, scraps of bread, empty milk bottles stopped with paper or rag, boot-lasts; beneath the shelf, chests, dirty sacks, bundles, tools, and various odds and ends. A well-fed cat strolls about near the shelf. On the walls hang clothing, pots, tools; on the shelves, teapots, bread, little boxes with something in them.
Входим в камеру. Помещение на вид просторное, вместимостью около 200 куб. сажен. Много света, окна открыты. Стены некрашеные, занозистые, с паклею между бревен, темные; белы одни только голландские печи. Пол деревянный, некрашеный, совершенно сухой. Вдоль всей камеры по середине ее тянется одна сплошная нара, со скатом на обе стороны, так что каторжные спят в два ряда, причем головы одного ряда обращены к головам другого. Места для каторжных не нумерованы, ничем не отделены одно от другого, и потому на нарах можно поместить 70 человек и 170. Постелей совсем нет. Спят на жестком или подстилают под себя старые драные мешки, свою одежду и всякое гнилье, чрезвычайно непривлекательное на вид. На нарах лежат шапки, обувь, кусочки хлеба, пустые бутылки из-под молока, заткнутые бумажкой или тряпочкой, сапожные колодки; под нарами сундучки, грязные мешки, узлы, инструменты и разная ветошь. Около нар прогуливается сытая кошка. На стенах одежда, котелки, инструменты, на полках чайники, хлеб, ящички с чем-то.
On Sakhalin, free men do not remove their caps on entering the barracks. This courtesy is obligatory only for the exiles. We walk about among the shelves with our hats on, while the convicts stand at attention and gaze at us in silence. We too are silent, and gaze at them, and it looks as though we had come to buy them. We move on, into other cells, and here it is the same terrible poverty, as hard to hide beneath rags as a fly beneath a magnifying glass, the same barnyard existence, nihilistic in the fullest sense — denying property, solitude, comfort, and undisturbed sleep.
На Сахалине свободные при входе в казармы не снимают шапок. Эта вежливость обязательна только для ссыльных. Мы в шапках ходим около нар, а арестанты стоят руки по швам и молча глядят на нас. Мы тоже молчим и глядим на них, и похоже на то, как будто мы пришли покупать их. Мы идем дальше, в другие камеры, и здесь та же ужасная нищета, которой так же трудно спрятаться под лохмотьями, как мухе под увеличительным стеклом, та же сарайная жизнь, в полном смысле нигилистическая, отрицающая собственность, одиночество, удобства, покойный сон.
The convicts living in the Alexandrovsk prison enjoy a relative freedom; they wear no fetters, may leave the prison during the day and go wherever they please, without escort, and observe no uniformity of dress, but wear whatever comes to hand, according to the weather and the work. Those under investigation, those recently returned from escape, and those temporarily under arrest for some incident or other, sit under lock in a special block called the "chained cell." The commonest threat on Sakhalin runs: "I’ll put you in the chained cell." The entrance to this fearsome place is guarded by warders, and one of them reports to us that all is well within.
Арестанты, живущие в Александровской тюрьме, пользуются относительною свободой; они не носят кандалов, могут выходить из тюрьмы в продолжение дня куда угодно, без конвоя, не соблюдают однообразия в одежде, а носят что придется, судя по погоде и работе. Подследственные, недавно возвращенные с бегов и временно арестованные по какому-либо случаю, сидят под замком в особом корпусе, который называется "кандальной". Самая употребительная угроза на Сахалине такая: "Я посажу тебя в кандальную". Вход в это страшное место стерегут надзиратели, и один из них рапортует нам, что в кандальной всё обстоит благополучно.
A padlock rattles open, enormous and clumsy, as though bought from an antique dealer, and we enter a small cell where, on this occasion, some twenty men are housed, recently brought back from escape. Ragged, unwashed, in fetters, in hideous footwear patched together with rags and rope; half the head shaggy, the other half, shaved, already beginning to grow back. All of them look emaciated and, as it were, moulted, but their eyes are cheerful. There is no bedding; they sleep on the bare shelf. In the corner stands a slop-bucket; each man must attend to his natural needs in the presence of twenty witnesses. One begs to be released, and swears he will never run again; another begs to have his fetters struck off; a third complains that he is given too little bread.
Гремит висячий замок, громадный, неуклюжий, точно купленный у антиквария, и мы входим в небольшую камеру, где на этот раз помещается человек 20, недавно возвращенных с бегов. Оборванные, немытые, в кандалах, в безобразной обуви, перепутанной тряпками и веревками; одна половина головы разлохмачена, другая, бритая, уже начинает зарастать. Все они отощали и словно облезли, но глядят бодро. Постелей нет, спят на голых нарах. В углу стоит "парашка"; каждый может совершать свои естественные надобности не иначе, как в присутствии 20 свидетелей. Один просит, чтобы его отпустили, и клянется, что уж больше не будет бегать; другой просит, чтобы сняли с него кандалы; третий жалуется, что ему дают мало хлеба.
There are cells where two or three men are kept together, and there are solitary cells. Among these one meets no small number of interesting people.
Есть камеры, где сидят по двое и по трое, есть одиночные. Тут встречается немало интересных людей.
Among those held in the solitary cells, the notorious Sofia Blyuvshtein — "Golden Hand" — particularly draws the eye, convicted of escaping from Siberia and sentenced to three years’ hard labor. She is a small, thin, already graying woman with a worn, old-womanish face. There are fetters on her wrists; on the shelf lies only a little sheepskin jacket of gray fleece, which serves her both as a warm garment and as bedding. She paces her cell from corner to corner, and it seems that all the while she is sniffing at the air, like a mouse in a mousetrap, and her face has a mouse-like expression. Looking at her, one cannot believe that not so long ago she was beautiful enough to bewitch her own jailers, as, for instance, in Smolensk, where a guard helped her escape and fled together with her. On Sakhalin she at first lived, like all the women sent here, outside the prison, in a lodging of her own; she attempted to escape, disguised herself for the purpose as a soldier, but was caught. While she was still at liberty, several crimes were committed in Alexandrovsk Post: the shopkeeper Nikitin was murdered; the settler Yurovsky, a Jew, was robbed of 56,000 rubles. In all of these crimes Golden Hand is suspected and accused as either the direct perpetrator or an accomplice. The local investigating authorities have entangled her, and themselves, in so dense a web of every kind of confusion and error that one can make out absolutely nothing from her case file. Be that as it may, the 56,000 rubles have still not been found, and for the time being serve as the subject of the most varied and fantastic tales.
Из сидящих в одиночных камерах особенно обращает на себя внимание известная Софья Блювштейн – Золотая Ручка, осужденная за побег из Сибири в каторжные работы на три года. Это маленькая, худенькая, уже седеющая женщина с помятым, старушечьим лицом. На руках у нее кандалы; на нарах одна только шубейка из серой овчины, которая служит ей и теплою одеждой и постелью. Она ходит по своей камере из угла в угол, и кажется, что она всё время нюхает воздух, как мышь в мышеловке, и выражение лица у нее мышиное. Глядя на нее, не верится, что еще недавно она была красива до такой степени, что очаровывала своих тюремщиков, как, например, в Смоленске, где надзиратель помог ей бежать и сам бежал вместе с нею. На Сахалине она в первое время, как и все присылаемые сюда женщины, жила вне тюрьмы, на вольной квартире; она пробовала бежать и нарядилась для этого солдатом, но была задержана. Пока она находилась на воле, в Александровском посту было совершено несколько преступлений: убили лавочника Никитина, украли у поселенца еврея Юровского 56 тысяч. Во всех этих преступлениях Золотая Ручка подозревается и обвиняется как прямая участница или пособница. Местная следственная власть запутала ее и самоё себя такою густою проволокой всяких несообразностей и ошибок, что из дела ее решительно ничего нельзя понять. Как бы то ни было, 56 тысяч еще не найдены и служат пока сюжетом для самых разнообразных фантастических рассказов.
About the kitchen, where in my presence dinner was being prepared for 900 men, about the provisions, and about how the convicts eat, I shall speak in a separate chapter. For now let me say a few words about the privies. As is well known, this convenience is held in complete contempt by the great majority of Russian people. In the villages there are no privies at all. In monasteries, at fairs, at wayside inns, and in every kind of trade establishment where no sanitary oversight has yet been set up, they are in the highest degree revolting. The Russian carries his contempt for the privy with him into Siberia as well. From the history of hard labor one sees that privies everywhere in the prisons have served as a source of stifling stench and infection, and that the prison population and the administration alike have readily made their peace with this. In 1872 at Kara, as Mr. Vlasov wrote in his report, one of the barracks had no privy at all, and the convicts were led out onto the square to relieve themselves — and this was not done according to each man’s own need, but at such times as several men had gathered together. I could cite a hundred such examples. In the Alexandrovsk prison the privy — an ordinary cesspit — is located in the prison yard, in a separate structure between the barracks. It is plain that in building it, the chief concern was to make it as cheap as possible, but even so, compared with the past, considerable progress is evident. At least it does not provoke revulsion. The place is unheated and is ventilated by wooden pipes. The seats are set along the walls; one cannot stand on them, only sit, and it is chiefly this that spares the privy here from filth and dampness. There is a bad smell, but not a great one, masked by the usual remedies — tar and carbolic acid. The privy is left unlocked not only by day but by night as well, and this simple measure does away with the need for slop-buckets, which are now placed only in the chained cell.
О кухне, где при мне готовился обед для 900 человек, о провизии и о том, как едят арестанты, я буду говорить в особой главе. Теперь же скажу несколько слов об отхожем месте. Как известно, это удобство у громадного большинства русских людей находится в полном презрении. В деревнях отхожих мест совсем нет. В монастырях, на ярмарках, в постоялых дворах и на всякого рода промыслах, где еще не установлен санитарный надзор, они отвратительны в высшей степени. Презрение к отхожему месту русский человек приносит с собой и в Сибирь. Из истории каторги видно, что отхожие места всюду в тюрьмах служили источником удушливого смрада и заразы и что население тюрем и администрация легко мирились с этим. В 1872 г. на Каре, как писал г. Власов в своем отчете, при одной из казарм совсем не было отхожего места, и преступники выводились для естественной надобности на площадь, и это делалось не по желанию каждого из них, а в то время, когда собиралось несколько человек. И таких примеров я мог бы привести сотню. В Александровской тюрьме отхожее место, обыкновенная выгребная яма, помещается в тюремном дворе в отдельной пристройке между казармами. Видно, что при устройстве его прежде всего старались, чтоб оно обошлось возможно дешевле, но все-таки сравнительно с прошлым замечается значительный прогресс. По крайней мере оно не возбуждает отвращения. Помещение холодное и вентилируется деревянными трубами. Стойчаки устроены вдоль стен; на них нельзя стоять, а можно только сидеть, и это главным образом спасает здесь отхожее место от грязи и сырости. Дурной запах есть, но незначительный, маскируемый обычными снадобьями, вроде дегтя и карболки. Отперто отхожее место не только днем, но и ночью, и эта простая мера делает ненужными параши; последние ставятся теперь только в кандальной.
Near the prison there is a well, by which one can judge the height of the groundwater. Owing to the particular structure of the soil here, the groundwater stands so high, even in the cemetery, which lies on a hill by the sea, that in dry weather I saw graves half filled with water. The ground around the prison, and throughout the whole post, is drained by ditches, but they are not deep enough, and the prison is by no means safeguarded from damp.
Около тюрьмы есть колодец, и по нему можно судить о высоте почвенной воды. Вследствие особого строения здешней почвы почвенная вода даже на кладбище, которое расположено на горе у моря, стоит так высоко, что я в сухую погоду видел могилы, наполовину заполненные водою. Почва около тюрьмы и во всем посту дренирована канавами, но недостаточно глубокими, и от сырости тюрьма совсем не обеспечена.
In fine, warm weather, which does not come often here, the prison is ventilated splendidly: the windows and doors are thrown wide open, and the convicts spend most of the day in the yard or far outside the prison altogether. But in winter, and in bad weather — that is, on average some ten months of the year — one must make do with only the small vents and the stoves. The larch and fir timber of which the prison and its foundation are built provides good natural ventilation, but an unreliable one; owing to the great humidity of the Sakhalin air, the abundance of rain, and also the vapors rising from within, water collects in the pores of the wood, and in winter it freezes. The prison is poorly ventilated, and meanwhile little enough air falls to each of its inmates. In my diary I have noted: "Barracks No. 9. Cubic volume of air, 187 sazhens. Convicts housed, 65." This is for the summer season, when only half of all the convicts spend the night in the prison. And here are figures from the medical report for 1888: "Cubic capacity of the convict quarters in the Alexandrovsk prison, 970 sazhens; number of convicts recorded: maximum 1,950, minimum 1,623, yearly average 1,785; those lodging for the night, 740; air per person, 1.31 sazhens." The smallest concentration of convicts in the prison occurs in the summer months, when they are dispatched about the district for road and field work, and the greatest in the autumn, when they return from the work and the *Volunteer* brings a fresh party of 400 to 500 men, who live in the Alexandrovsk prison pending their distribution to the other prisons. That means the least air falls to each convict precisely at the time when ventilation is least effective.
В хорошую теплую погоду, которая здесь бывает не часто, тюрьма вентилируется превосходно: окна и двери открываются настежь, и арестанты большую часть дня проводят на дворе или далеко вне тюрьмы. Зимою же и в дурную погоду, то есть в среднем почти 10 месяцев в году, приходится довольствоваться только форточками и печами. Лиственничный и еловый лес, из которого сделаны тюрьма и ее фундамент, представляет хорошую естественную вентиляцию, но ненадежную; вследствие большой влажности сахалинского воздуха и изобилия дождей, а также испарений, идущих изнутри, в порах дерева скопляется вода, которая зимою замерзает. Тюрьма вентилируется слабо, а между тем на каждого ее обитателя приходится не много воздуха. У меня в дневнике записано: "Казарма No 9. Кубического содержания воздуха 187 саж. Помещается каторжных 65". Это в летнее время, когда ночует в тюрьме только половина всех каторжных. А вот цифры из медицинского отчета за 1888 г.: "Кубическая вместимость арестантских помещений в Александровской тюрьме 970 саж.; числилось арестантов: наибольшее 1950, наименьшее 1623, среднее годовое 1785; помещалось на ночлег 740; приходилось на одного человека воздуха 1,31 саж.". Наименьшее скопление каторжных в тюрьме бывает в летние месяцы, когда они командируются в округ на дорожные и полевые работы, и наибольшее – осенью, когда они возвращаются с работ и "Доброволец" привозит новую партию в 400 – 500 человек, которые живут в Александровской тюрьме впредь до распределения их по остальным тюрьмам. Значит, меньше всего воздуха приходится на каждого арестанта именно в то время, когда вентиляция бывает наименее действительна.
Coming back from work, most often done in foul weather, the convict returns to the prison for the night in soaked clothes and muddy footwear; there is nowhere for him to dry out; part of his clothing he hangs up near the sleeping-shelf, the rest, without letting it dry, he spreads beneath himself as bedding. His sheepskin coat gives off the smell of hide; his footwear smells of leather and tar. His underclothes, soaked through with the secretions of his skin, unaired and long unwashed, mixed up with old sacks and rotting rags; his foot-wrappings with their suffocating stench of sweat; the man himself, long unbathed, lice-ridden, smoking cheap tobacco, constantly suffering from flatulence; his bread, meat, salt fish, which he often smokes right there in the prison, the crumbs, scraps, bones, the leftover cabbage soup in his pot; the bedbugs, which he crushes with his fingers right there on the shelf — all this makes the barracks air foul, dank, and sour; it becomes saturated with water vapor to the utmost degree, so that during hard frosts the windows are by morning coated on the inside with a layer of ice and the barracks grows dark; hydrogen sulfide, ammonia compounds, and all manner of other substances
С работ, производимых чаще в ненастную погоду, каторжный возвращается в тюрьму на ночлег в промокшем платье и в грязной обуви; просушиться ему негде; часть одежды развешивает он около нар, другую, не дав ей просохнуть, подстилает под себя вместо постели. Тулуп его издает запах овчины, обувь пахнет кожей и дегтем. Его белье, пропитанное насквозь кожными отделениями, не просушенное и давно не мытое, перемешанное со старыми мешками и гниющими обносками, его портянки с удушливым запахом пота, сам он, давно не бывший в бане, полный вшей, курящий дешевый табак, постоянно страдающий метеоризмом; его хлеб, мясо, соленая рыба, которую он часто вялит тут же в тюрьме, крошки, кусочки, косточки, остатки щей в котелке; клопы, которых он давит пальцами тут же на нарах, – всё это делает казарменный воздух вонючим, промозглым, кислым; он насыщается водяными парами до крайней степени, так что во время сильных морозов окна к утру покрываются изнутри слоем льда и в казарме становится темно; сероводород, аммиачные и всякие другие соединения мешаются в воздухе с водяными парами и происходит то самое, от чего, по словам надзирателей, "душу воротит".
mix in the air with the water vapor, and there results the very thing which, in the guards’ own words, "turns your stomach." Under the system of common cells, the maintenance of cleanliness in the prison is impossible, and hygiene will never here break out of the narrow bounds set for it by the Sakhalin climate and the working conditions of the convict, and whatever good intentions the administration may be filled with, it will be powerless and will never escape reproach. One must either recognize the common cells as already obsolete and replace them with dwellings of another kind — which is already in part being done, since many convicts live not in the prison but in huts — or else make peace with uncleanliness as an inevitable, necessary evil, and leave the measuring of foul air in cubic sazhens to those who see in hygiene nothing more than an empty formality.
При системе общих камер соблюдение чистоты в тюрьме невозможно, и гигиена никогда не выйдет здесь из той тесной рамки, какую ограничили для нее сахалинский климат и рабочая обстановка каторжного, и какими бы благими намерениями ни была проникнута администрация, она будет бессильна и никогда не избавится от нареканий. Надо или признать общие камеры уже отжившими и заменить их жилищами иного типа, что уже отчасти и делается, так как многие каторжные живут не в тюрьме, а в избах, или же мириться с нечистотой как с неизбежным, необходимым злом, и измерения испорченного воздуха кубическими саженями предоставить тем, кто в гигиене видит одну только пустую формальность.
In favor of the system of common cells, I think, scarcely anything good can be said. People living in a common prison cell do not form a community, not an artel binding its members to obligations, but a gang, freeing them from every obligation toward the place, the neighbor, and the thing. To order a convict not to bring in mud and dung on his feet, not to spit on the floor, and not to breed bedbugs — is a task beyond doing. If there is a stink in the cell, or no peace from thieving, or filthy songs are sung, everyone is to blame — that is, no one is. I ask a convict, formerly an honorary citizen: "Why are you so slovenly?" He answers me: "Because my tidiness would be no use here." And indeed, what value can a convict’s own cleanliness have for him, if tomorrow a new party will be brought in and a neighbor laid down beside him from whom vermin crawl in every direction and a suffocating stench arises?
В пользу системы общих камер, я думаю, едва ли можно сказать что-нибудь хорошее. Люди, живущие в тюремной общей камере, – это не община, не артель, налагающая на своих членов обязанности, а шайка, освобождающая их от всяких обязанностей по отношению к месту, соседу и предмету. Приказывать каторжному, чтобы он не приносил на ногах грязи и навоза, не плевал бы на пол и не разводил клопов – дело невозможное. Если в камере вонь или нет никому житья от воровства, или поют грязные песни, то виноваты в этом все, то есть никто. Я спрашиваю каторжного, бывшего почетного гражданина: "Почему вы так неопрятны?" Он мне отвечает: "Потому что моя опрятность была бы здесь бесполезна". И в самом деле, какую цену может иметь для каторжного собственная его чистоплотность, если завтра приведут новую партию и положат с ним бок о бок соседа, от которого ползут во все стороны насекомые и идет удушливый запах?
The common cell affords the criminal none of the solitude he needs, if only for prayer, for reflection, and for that turning inward upon himself which all the advocates of reformative aims consider obligatory for him. Savage card-playing, permitted by bribed guards, cursing, laughter, chatter, the banging of doors, and in the chained cell the ringing of fetters, continuing all night, keep the exhausted worker from sleep, irritate him — which naturally does not fail to have a bad effect on his nutrition and his psyche. The herd-like, barnyard existence, with its coarse amusements, with the inevitable influence of the bad upon the good, has long since been recognized as acting on the criminal’s morality in the most corrupting way. It weans him, little by little, from domesticity — that very quality which most of all needs to be preserved in a convict, since upon leaving prison he becomes an independent member of the colony, where, from the very first day, the law demands of him, under threat of punishment, that he be a good householder and a good family man.
Общая камера не дает преступнику одиночества, необходимого ему хотя бы для молитвы, для размышлений и того углубления в самого себя, которое считают для него обязательным все сторонники исправительных целей. Свирепая картежная игра с разрешения подкупленных надзирателей, ругань, смех, болтовня, хлопанье дверями, а в кандальной звон оков, продолжающиеся всю ночь, мешают утомленному рабочему спать, раздражают его, что, конечно, не остается без дурного влияния на его питание и психику. Стадная сарайная жизнь с ее грубыми развлечениями, с неизбежным воздействием дурных на хороших, как это давно уже признано, действует на нравственность преступника самым растлевающим образом. Она отучает его мало-помалу от домовитости, то есть того самого качества, которое нужно беречь в каторжном больше всего, так как по выходе из тюрьмы он становится самостоятельным членом колонии, где с первого же дня требуют от него, на основании закона и под угрозой наказания, чтобы он был хорошим хозяином и добрым семьянином.
In the common cells one has to tolerate and make allowance for such ugly phenomena as informing, tale-bearing, mob justice, and the domination of the strong over the weak. The last of these finds expression here in the so-called maidans, carried over here from Siberia. A convict who has, and loves, money, and who came to hard labor because of it — a grasping, tight-fisted swindler — takes from his fellow convicts, on lease as it were, the exclusive right to trade within the barracks, and if the spot is a busy and populous one, the rent, which goes to the convicts’ own benefit, may run to several hundred rubles a year. The maidan-keeper, that is, the master of the maidan, is officially called the "slop-man," since he takes on the duty of carrying the slop-buckets out of the cells, where they exist, and of seeing to cleanliness. On his shelf there usually stands a chest, a sazhen and a half long, green or brown, and around it and beneath it lie pieces of sugar, white loaves the size of a fist, cigarettes, bottles of milk, and other goods still, wrapped in paper and dirty rags A packet of 9 or 10 cigarettes costs 1 kopeck, a white roll 2 kopecks, a bottle of milk 8 to 10, a piece of sugar 2 kopecks. Sales are made for cash, on credit, and in exchange for goods. The maidan also sells vodka, cards, and candle-stubs for playing by at night — this last covertly. Cards are also rented out..
В общих камерах приходится терпеть и оправдывать такие безобразные явления, как ябедничество, наушничество, самосуд, кулачество. Последнее находит здесь выражение в так называемых майданах, перешедших сюда из Сибири. Арестант, имеющий и любящий деньги и пришедший из-за них на каторгу, кулак, скопидом и мошенник, берет на откуп у товарищей-каторжных право монопольной торговли в казарме, и если место бойкое и многолюдное, то арендная плата, поступающая в пользу арестантов, может простираться даже до нескольких сотен рублей в год. Майданщик, то есть хозяин майдана, официально называется парашечником, так как берет на себя обязанность выносить из камер параши, если они есть, и следить за чистотою. На наре его обыкновенно стоит сундучок аршина в полтора, зеленый или коричневый, около него и под ним разложены кусочки сахару, белые хлебцы, величиною с кулак, папиросы, бутылки с молоком и еще какие-то товары, завернутые в бумажки и грязные тряпочки Пачка из 9 – 10 папирос стоит 1 коп., белая булочка 2 коп., бутылка молока 8 – 10, кусочек сахару 2 коп. Продажа производится на наличные, в долг и в обмен на вещи. Майдан продает также водку, карты, свечные огарки для игры в ночное время – это негласно. Карты дает и напрокат..
Beneath these meek pieces of sugar and rolls hides an evil that spreads its influence far beyond the walls of the prison. The maidan is a gambling den, a little Monte Carlo, cultivating in the convict a consuming passion for *shtoss* and other games of chance. Around the maidan and the cards there always lurks a moneylending trade, ever ready to oblige, cruel and merciless. The prison usurers charge 10 percent a day, even for a single hour; a pledge not redeemed within the day becomes the usurer’s property. Once their terms are served, the maidan-keepers and usurers go out to the settlements, where they do not abandon their profitable trade, and so it is no wonder that on Sakhalin there are settlers from whom 56,000 rubles can be stolen.
Под смиренными кусочками сахару и булками прячется зло, которое распространяет свое влияние далеко за пределы тюрьмы. Майдан – это игорный дом, маленькое Монте-Карло, развивающее в арестанте заразительную страсть к штоссу и другим азартным играм. Около майдана и карт непременно ютится всегда готовое к услугам ростовщичество, жестокое и неумолимое. Тюремные ростовщики берут по 10% в день и даже за один час; не выкупленный в течение дня заклад поступает в собственность ростовщика. Отбыв свой срок, майданщики и ростовщики выходят на поселение, где не оставляют своей прибыльной деятельности, и поэтому нечего удивляться, что на Сахалине есть поселенцы, у которых можно украсть 56 тысяч.
In the summer of 1890, during my stay on Sakhalin, more than two thousand convicts were listed as belonging to the Alexandrovsk prison, but only about 900 actually lived in it. Here are some figures taken at random: at the beginning of summer, on May 3, 1890, 1,279 were fed from the common pot and spent the night in the prison; at the end of summer, on September 29, 675. As for the convict labor carried out in Alexandrovsk itself, one observes here chiefly building and various household work: the raising of new structures, the repair of old ones, the maintenance of streets, squares, and so on, in a townlike manner. Carpentry is considered the heaviest of all. A convict who was a carpenter back home undergoes here a true hard labor, and in this respect he is far more unfortunate than a house-painter or a roofer. The whole burden of the work lies not in the building itself, but in the fact that every log used in it the convict must haul from the forest himself, and at present the felling is done some 8 versts from the post. In summer, men harnessed to a log half an arshin thick or more, and several sazhens long, present a painful sight; their faces bear an expression of suffering, especially — as I often observed — if they are natives of the Caucasus. In winter, they say, men freeze their hands and feet, and often even die, without having dragged the log as far as the post. For the administration too, carpentry work presents no small difficulty, because men capable of systematic heavy labor are generally scarce on Sakhalin, and a shortage of workers is an ordinary phenomenon here, even though the convicts are numbered in the thousands. General Kononovich told me that undertaking new buildings and constructing them is very difficult here — there are no people; if there are enough carpenters, there is no one to haul the logs; if the men are sent off for logs, there are not enough carpenters. Among the difficult tasks here one must also count the duties of the wood-haulers, who cut wood every day, stock it up, and, toward morning, while everyone else still sleeps, heat the stoves. To judge the degree of a labor’s intensity, its hardship, one must take into account not only the muscular effort it demands, but also the local conditions and the particular features of the labor arising from those conditions. The severe frosts in winter and the dampness throughout the year in Alexandrovsk put the unskilled laborer at times in a position scarcely to be endured, one he would never experience in Russia doing the same work — the ordinary chopping of firewood, for instance. The law limits convict labor by the "task norms," bringing it closer to ordinary peasant and factory labor "Task norms for construction work, confirmed by His Majesty on 17 April 1869," St. Petersburg, 1887. Under this statute, in assigning men to various kinds of work, account is taken of: the worker’s physical strength and his degree of skill at the work. The statute also determines the number of working hours per day, according to the season and the region of Russia. Sakhalin is classed with the middle zone of Russia. The maximum working hours — 12 1/2 per day — falls in May, June, and July, and the minimum — 7 hours — in December and January.; it also grants various reliefs to convicts of the reforming category; but practice, out of the necessity created by local conditions and the particular character of the labor, does not always conform to the law. There is, after all, no way to determine how many hours a convict ought to haul a log during a blizzard, no way to exempt him from night work when it is necessary, no way, under the law, to exempt a man of the reforming category from work on a holiday if, say, he is working in a coal pit together with a man of the probationary category, since then both would have to be released and the work stopped. Often, because the work is overseen by incompetent, inept, and clumsy men, more effort is expended on it than would otherwise be needed. For instance, the loading and unloading of steamships, which in Russia would not demand exceptional exertion of the workers, often proves, in Alexandrovsk, a real torment for the men; there is no crew specially trained and practiced for work at sea; each time entirely new men are taken on, and so it often happens, in rough weather, that one witnesses a dreadful disorder: on the steamer men swear and lose their tempers, while below, on the barges knocking against the ship’s side, men lie and stand with green, contorted faces, suffering from seasickness, while lost oars float about the barges. Because of this the work drags on, time is wasted, and the men suffer needless torment. Once, during the unloading of a steamer, I heard the prison overseer say: "My men haven’t eaten all day."
Летом 1890 г., в бытность мою на Сахалине, при Александровской тюрьме числилось более двух тысяч каторжных, но в тюрьме жило только около 900. Вот цифры, взятые наудачу: в начале лета, 3 мая 1890 г., довольствовалось из котла и ночевало в тюрьме 1279, в конце лета, 29 сентября, 675 человек. Что касается каторжных работ, производимых в самом Александровске, то здесь приходится наблюдать, главным образом, строительные и всякие хозяйственные работы: возведение новых построек, ремонт старых, содержание на городской манер улиц, площадей и проч. Самыми тяжкими считаются плотницкие работы. Арестант, бывший на родине плотником, несет здесь настоящую каторгу, и в этом отношении он гораздо несчастливее маляра или кровельщика. Вся тягость работы не в самой постройке, а в том, что каждое бревно, идущее в дело, каторжный должен притащить из леса, а рубка в настоящее время производится за 8 верст от поста. Летом люди, запряженные в бревно в пол-аршина и толще, а в длину в несколько сажен, производят тяжелое впечатление; выражение их лиц страдальческое, особенно если они, как это я часто наблюдал, уроженцы Кавказа. Зимою же, говорят, они отмораживают себе руки и ноги и часто даже замерзают, не дотащив бревна до поста. Для администрации плотницкие работы представляются тоже нелегкими, потому что людей, способных на систематический тяжкий труд, на Сахалине вообще мало и недостаток работников – явление здесь обычное, хотя каторжные считаются тысячами. Ген. Кононович говорил мне, что затевать здесь новые постройки и строиться очень трудно – людей нет; если достаточно плотников, то некому таскать бревна; если людей ушлют за бревнами, то не хватает плотников. К нелегким работам относятся здесь также обязанности дровотасков, которые каждый день рубят дрова, заготовляют их и под утро, когда еще все спят, топят печи. Чтобы судить о степени напряженности труда, об его тяжести, нужно брать во внимание не одну только затрачиваемую на него мышечную силу, но также условия места и особенности труда, зависящие от этих условий. Сильные морозы зимою и сырость в течение всего года в Александровске ставят чернорабочего в положение иной раз едва выносимое, какого он при той же работе, например при обыкновенной рубке дров, не испытал бы в России. Закон ограничивает труд каторжного "урочным положением", приближая его к обыкновенному крестьянскому и фабричному труду "Урочное положение для строительных работ, высочайше утвержденное 17 апреля 1869 г.", Петербург, 1887 г. По этому положению при определении на разного рода работы принимаются в основание: физические силы рабочего и степень навыка к работе. Положение определяет также число рабочих часов в день, сообразно временам года и полосам России. Сахалин отнесен к средней полосе России. Максимум рабочих часов – 12 1/2 в сутки – приходится на май, июнь и июль, а минимум – 7 час. – на декабрь и январь.; он же предоставляет разные облегчения каторжным разряда исправляющихся; но практика поневоле не всегда сообразуется с законом именно в силу местных условий и особенностей труда. Нельзя же ведь определить, сколько часов каторжный должен тащить бревно во время метели, нельзя освободить его от ночных работ, когда последние необходимы, нельзя ведь по закону освободить исправляющегося от работы в праздник, если он, например, работает в угольной яме вместе с испытуемым, так как тогда бы пришлось освободить обоих и прекратить работу. Часто оттого, что работами заведуют люди некомпетентные, неспособные и неловкие, затрачивается на работы больше напряжения, чем бы следовало. Например, нагрузка и выгрузка пароходов, не требующие в России от рабочего исключительного напряжения сил, в Александровске часто представляются для людей истинным мучением; особенной команды, подготовленной и выученной специально для работ на море, нет; каждый раз берутся всё новые люди, и оттого случается нередко наблюдать во время волнения страшный беспорядок; на пароходе бранятся, выходят из себя, а внизу, на баржах, бьющихся о пароход, стоят и лежат люди с зелеными, искривленными лицами, страдающие от морской болезни, а около барж плавают утерянные весла. Благодаря этому работа затягивается, время пропадает даром и люди терпят ненужные мучения. Однажды во время выгрузки парохода я слышал, как смотритель тюрьмы сказал: "У меня люди целый день не ели".
No small amount of convict labor is spent in meeting the needs of the prison itself. In the prison, every day, cooks, bakers, tailors, cobblers, water-carriers, floor-scrubbers, orderlies, cattlemen, and the like are at work. Convict labor is also made use of by the military and telegraph departments, and by the land surveyor; about 50 men are attached to the prison infirmary, it is not clear in what capacity or for what purpose, and one cannot count those who are in service to the various officials. Every official, even one holding the rank of a mere chancellery clerk, may, as far as I could tell, take on an unlimited number of servants. The doctor with whom I lodged, who lived alone but for his son, had a cook, a yard-man, a kitchen-maid, and a housemaid. For a junior prison physician this is very lavish indeed. One prison overseer had 8 members of staff as servants: a seamstress, a cobbler, a housemaid, a footman who doubled as messenger, a nursemaid, a laundress, a cook, a floor-scrubber. The question of servants on Sakhalin is a painful and dismal one, as it probably is everywhere at hard-labor colonies, and not a new one. In his "A Brief Sketch of the Disorders Existing in the Penal Colony," Vlasov wrote that in 1871, when he arrived on the island, he was "struck, above all, by the fact that convicts, with the permission of the former Governor-General, made up the personal staff of the head of the island and of the officers." Women, according to him, were handed out into service to men of the administration, not excluding even the unmarried guards. In 1872 the Governor-General of Eastern Siberia, Sinelnikov, forbade the placing of convicts in service. But this prohibition, which retains the force of law to this day, is circumvented in the most brazen fashion. A mere collegiate registrar signs on half a dozen servants for himself, and when he goes off on a picnic, sends ten convicts ahead with the provisions. The heads of the island, Messrs. Ginze and Kononovich, struggled against this evil, but not energetically enough; at least, I found only three orders touching on the question of servants, and of a kind that an interested party could easily interpret to his own advantage. General Ginze, as though in reversal of the Governor-General’s directive, permitted, in 1885 (Order No. 95), officials to take convict women into service at a wage of two rubles a month, on condition that the money be paid into the treasury. General Kononovich, in 1888, rescinded his predecessor’s order, ruling: "Convicts, whether men or women, are not to be assigned as servants to officials, and no payment whatsoever is to be exacted for the women. But since the government buildings and the services attached to them cannot be left without supervision and upkeep, I authorize the assignment, to each such building, of the required number of men and women, entering them in the roster for these assignments as watchmen, wood-haulers, floor-scrubbers, and so forth, according to need" (Order No. 276). But since the government buildings and the services attached to them are, in the overwhelming majority, nothing other than the officials’ own living quarters, this order is understood as permission to keep convict servants, and unpaid ones at that. In any case, in 1890, when I was on Sakhalin, all the officials, even those having no connection whatever with the prison administration (the head of the post and telegraph office, for instance), made use of convicts for their domestic needs on the widest scale, paying these servants no wage, the servants being fed instead at the treasury’s expense.
Немало каторжного труда затрачивается на удовлетворение потребностей тюрьмы. В тюрьме каждый день работают кашевары, хлебопеки, портные, сапожники, водоносы, поломойки, дневальные, скотники и т. п. Каторжным трудом пользуются также военное и телеграфное ведомства, землемер; около 50 человек прикомандировано к тюремному лазарету, неизвестно в качестве кого и для чего, и не сочтешь тех, которые находятся в услужении у гг. чиновников. Каждый чиновник, даже состоящий в чине канцелярского служителя, насколько я мог убедиться, может брать себе неограниченное количество прислуги. Доктор, у которого я квартировал, живший сам-друг с сыном, имел повара, дворника, кухарку и горничную. Для младшего тюремного врача это очень роскошно. У одного смотрителя тюрьмы было 8 человек штатной прислуги: швея, сапожник, горничная, лакей, он же рассыльный, нянька, прачка, повар, поломойка. Вопрос о прислуге на Сахалине – обидный и грустный вопрос, как, вероятно, везде на каторге, и не новый. В своем "Кратком очерке неустройств, существующих на каторге" Власов писал, что в 1871 г., когда он прибыл на остров, его "прежде всего поразило то обстоятельство, что каторжные с разрешения бывшего генерал-губернатора составляют прислугу начальника и офицеров". Женщины, по его словам, раздавались в услуги лицам управления, не исключая и холостых надзирателей. В 1872 г. генерал-губернатор Восточной Сибири Синельников запретил отдачу преступников в услужение. Но это запрещение, имеющее силу закона и до настоящего времени, обходится самым бесцеремонным образом. Коллежский регистратор записывает на себя полдюжины прислуги, и когда отправляется на пикник, то посылает вперед с провизией десяток каторжных. Начальники острова гг. Гинце и Кононович боролись с этим злом, но недостаточно энергично; по крайней мере я нашел только три приказа, относящихся к вопросу о прислуге, и таких, которые человек заинтересованный мог широко толковать в свою пользу. Генерал Гинце, как бы в отмену генерал-губернаторского предписания, разрешил в 1885 г. (приказ No 95) чиновникам брать себе в прислуги ссыльнокаторжных женщин с платою по два рубля в месяц, и чтобы деньги были обращаемы в казну. Генерал Кононович в 1888 г. отменил приказ своего предшественника, определив: "ссыльнокаторжных, как мужчин, так и женщин, в прислугу к чиновникам не назначать и платы за женщин никакой не взыскивать. А так как казенные здания и службы при них не могут оставаться без надзора и без удовлетворения, то к каждому таковому зданию разрешаю назначать потребное число мужчин и женщин, показывая их по наряду по этим назначениям как сторожей, дровотасков, поломоек и проч., смотря по потребности" (приказ No 276). Но так как казенные здания и службы при них в громадном большинстве составляют не что иное, как квартиры чиновников, то этот приказ понимается как разрешение иметь каторжную прислугу, и притом бесплатную. Во всяком случае, в 1890 г., когда я был на Сахалине, все чиновники, даже не имеющие никакого отношения к тюремному ведомству (например, начальник почтово-телеграфной конторы), пользовались каторжными для своего домашнего обихода в самых широких размерах, причем жалованья этой прислуге они не платили, и кормилась она на счет казны.
The placing of convicts into private service stands in flat contradiction to the lawmaker’s own view of the punishment: this is not hard labor but serfdom, since the convict serves not the state but an individual, who has no concern whatsoever for reformative aims or for the idea of proportionate punishment; he is no longer a convict but a slave, dependent on the will of his master and his master’s family, catering to their whims, caught up in kitchen squabbles. On becoming a settler, he turns out, in the colony, to be a repetition of our own household serf — a man who knows how to polish boots and fry cutlets, but is incapable of agricultural labor, and therefore goes hungry, abandoned to fate. The placing of convict women into service, besides all this, carries its own particular inconveniences. Not to speak of the fact that, among a subject population, favorites and kept women always introduce a current of something base, in the highest degree degrading to human dignity, they, in particular, thoroughly corrupt discipline. One of the priests told me that there had been cases on Sakhalin where a woman of free status, or a soldier, being in service, were required, under certain circumstances, to clean up after and carry out the waste of a convict woman Vlasov writes in his report: "Such a strange relation among persons — an officer, a convict woman as his mistress, and a soldier in the role of her coachman — cannot fail to call forth astonishment and regret." It is said that this evil is tolerated only because it is impossible to have servants from among persons of free status. But this is untrue. In the first place, it is possible to limit the number of servants; officers, after all, do manage with only a single orderly apiece. In the second place, officials here on Sakhalin receive good salaries and could hire servants from among the settlers, the peasants of exile origin, and women of free status, who in most cases are in want and would not refuse the earnings. This thought must surely have occurred to the authorities too, since there is an order in which one settler-woman, as incapable of agricultural labor, was permitted "to acquire her means of subsistence by hiring herself out in service to the gentlemen officials" (Order No. 44, 1889)..
Отдача каторжных в услужение частным лицам находится в полном противоречии со взглядом законодателя на наказание: это – не каторга, а крепостничество, так как каторжный служит не государству, а лицу, которому нет никакого дела до исправительных целей или до идеи равномерности наказания; он – не ссыльнокаторжный, а раб, зависящий от воли барина и его семьи, угождающий их прихотям, участвующий в кухонных дрязгах. Становясь поселенцем, он является в колонии повторением нашего дворового человека, умеющего чистить сапоги и жарить котлеты, но неспособного к земледельческому труду, а потому и голодного, брошенного на произвол судьбы. Отдача же в услужение каторжных женщин, кроме всего этого, имеет еще свои специальные неудобства. Не говоря уже о том, что в среде подневольных фавориты и содержанки вносят всегда струю чего-то подлого, в высшей степени унизительного для человеческого достоинства, они, в частности, совершенно коверкают дисциплину. Мне один из священников рассказывал, что бывали случаи на Сахалине, когда женщина свободного состояния или солдат, будучи в прислугах, должны были при известных обстоятельствах убирать и выносить после каторжной Власов в своем отчете пишет: "Такое странное отношение лиц: офицера, каторжной в качестве его любовницы и солдата в роли ее кучера, – не может не вызвать удивления и сожаления". Говорят, что это зло допускается только ввиду невозможности иметь прислугу из лиц свободного состояния. Но это неправда. Во-первых, возможно ограничить количество прислуги; ведь находят же возможным офицеры иметь только по одному денщику. Во-вторых, чиновники здесь, на Сахалине, получают хорошее жалованье и могут нанимать себе прислугу из среды поселенцев, крестьян из ссыльных и женщин свободного состояния, которые в большинстве случаев нуждаются и потому не отказались бы от заработка. Мысль эта приходила, вероятно, и начальству, так как есть приказ, в котором одной поселке, как неспособной к земледельческому труду, разрешалось "приобретать средства к существованию наймом в прислуги у гг. чиновников" (приказ No 44-й 1889 г.)..
What is grandly called, in Alexandrovsk, "factory industry" is, on the outside, handsomely and noisily got up, but as yet has no serious significance. In the foundry, run by a self-taught mechanic, I saw bells, wagon and barrow wheels, a hand mill, a machine for fretwork, cranes, stove fittings, and the like — but all of it gives a toylike impression. The things are handsome, but there is, after all, no market for them at all, and for local needs it would be more profitable to procure them from the mainland or from Odessa than to set up one’s own steam-engines and a whole staff of paid workers. Of course, no expense would be regrettable if the workshops here served as schools where convicts might learn trades; but in fact, in the foundry and the metal shop, it is not the convicts who work, but experienced settler-craftsmen, who hold the status of junior guards, at a wage of 18 rubles a month. Here one notices too plainly an infatuation with the object itself; the wheels rattle and the hammer pounds and the steam-engines whistle solely for the sake of the quality of the goods and their sale; commercial and artistic considerations have no bearing here on the aims of punishment, whereas on Sakhalin, as everywhere at hard labor, every undertaking ought to have as its nearest and most distant purpose one thing only — the reform of the criminal — and the local workshops ought to be striving to send off to the mainland, above all, not stove doors and cranes, but useful men and well-trained craftsmen.
То, что в Александровске с важностью зовется "заводскою промышленностью", с внешней стороны обставлено красиво и шумно, но не имеет пока серьезного значения. В литейной мастерской, которою заведует механик-самоучка, я видел колокола, вагонные и тачечные колеса, ручную мельницу, машинку для ажурной работы, краны, приборы для печей и т. п., но всё это производит игрушечное впечатление. Вещи прекрасны, но ведь сбыта нет никакого, а для местных надобностей было бы выгоднее приобретать их на материке или в Одессе, чем заводить свои локомобили и целый штат платных рабочих. Конечно, не было бы жаль никаких затрат, если бы мастерские здесь были школами, где каторжные учились бы мастерствам; на самом же деле, в литейной и слесарной работают не каторжные, а опытные мастера-поселенцы, состоящие на положении младших надзирателей, с жалованьем по 18 руб. в месяц. Здесь слишком заметно увлечение вещью; гремят колеса и молот и свистят локомобили только во имя качества вещи и сбыта ее; коммерческие и художественные соображения не имеют здесь никакого отношения к наказанию, а между тем на Сахалине, как и везде на каторге, всякое предприятие должно иметь своею ближайшею и отдаленною целью только одно – исправление преступника, и здешние мастерские должны стремиться к тому, чтобы сбывать на материк прежде всего не печные дверцы и не краны, а полезных людей и хорошо подготовленных мастеров.
The steam mill, the sawmill, and the smithy are kept in excellent order. The men work cheerfully there, probably because they are conscious of the productiveness of their labor. But here too it is chiefly specialists who work, men who back home had already been millers, smiths, and the like, and not those who, living back home, never knew how to work, knew nothing, and now, more than anyone else, need mills and smithies where they might be taught and set on their feet The mill and the metal shop are housed in one building and are driven by two steam-engines. In the mill, four sets of millstones grind up to 1,500 poods a day. In the sawmill an old steam-engine works, brought here once by Prince Shakhovskoy; it is fired with sawdust. In the smithy work goes on day and night, in two shifts, with six forges in operation. In all, 105 men are employed in the workshop. Convicts in Alexandrovsk are also engaged in coal mining, but this enterprise is unlikely ever to succeed. The coal from the local pits is far worse than that from Due: it is dirtier in appearance and mixed with shale. It costs a good deal to produce here, since the shafts are worked by a permanent staff of laborers under the supervision of a special mining engineer. The existence of the local pits is not dictated by necessity, since Due is not far off and excellent coal can be had from there at any time. They were opened, however, with a good aim in view — to provide future earnings for the settlers..
Паровая мельница, лесопильня и кузница содержатся в отличном порядке. Люди работают весело потому, вероятно, что сознают производительность труда. Но и здесь работают главным образом специалисты, которые уже на родине были мельниками, кузнецами и проч., а не те, которые, живя на родине, не умели работать, ничего не знали и теперь больше чем кто-либо нуждаются в мельницах и кузницах, где бы их обучили и поставили на ноги Мельница и слесарная находятся в одном здании и получают приводы от двух локомобилей. В мельнице четыре постава с размолом в 1500 п. в день. В лесопильне работает старый локомобиль, привезенный сюда еще кн. Шаховским; его топят опилками. В кузнице производится работа день и ночь, в две смены, работает шесть горнов. Всего занято в мастерской 105 человек. Каторжные в Александровске занимаются также добычей угля, но это дело едва ли будет иметь когда-нибудь успех. Уголь из местных копей гораздо хуже дуйского: он грязнее на вид и смешан со сланцем. Обходится он здесь не дешево, так как в шахтах работает постоянный штат рабочих под наблюдением особого горного инженера. Существование местных копей не вызывается необходимостью, так как до Дуэ недалеко и оттуда во всякое время можно получать превосходный уголь. Открыты они, впрочем, с доброю целью – дать в будущем заработок поселенцам..
VI
VI
YEGOR’S STORY
РАССКАЗ ЕГОРА
The doctor with whom I had been lodging left for the mainland soon after his discharge from service, and I took lodgings with a young official, a very good man. He had only a single servant, an old Ukrainian woman, a convict, and every so often, about once a day, a convict named Yegor, a wood-hauler, would drop in — he was not counted as one of the household’s servants, but "out of respect" brought in firewood, cleared the slops from the kitchen, and generally performed such duties as were beyond the old woman’s strength. It would happen that you were sitting reading or writing something, when suddenly you would hear some rustling and puffing, and something heavy shifting about under the table near your feet; you would look — it was Yegor, barefoot, gathering up scraps of paper under the table or wiping away dust. He is about forty, and presents the picture of an awkward, ungainly man, a hulking fellow, as they say, with a simple-hearted face that looks a little slow-witted at first glance, and a wide mouth, like a burbot’s. He is red-haired, with a sparse little beard and small eyes. He does not answer a question at once, but first glances sidelong and asks: "What’s that?" or "Who’s that, you?" He addresses you as Your High Honor, but speaks to you with the familiar "thou." He cannot sit idle for a single minute and finds work everywhere he goes. He talks with you, all the while his eyes searching for something to clear away or mend. He sleeps two or three hours out of the twenty-four, because he has no time to sleep. On holidays he generally stands somewhere at a crossroads, in a jacket over a red shirt, belly thrust forward and legs planted apart. This is called "taking a stroll."
Доктор, у которого я квартировал, уехал на материк вскоре после увольнения от службы, и я поселился у одного молодого чиновника, очень хорошего человека. У него была только одна прислуга, старуха-хохлушка, каторжная, и изредка, этак раз в день, наведывался к нему каторжный Егор, дровотаск, который прислугою его не считался, но "из уважения" приносил дров, убирал помои на кухне и вообще исполнял обязанности, которые были не под силу старушке. Бывало, сидишь и читаешь или пишешь что-нибудь, и вдруг слышишь какой-то шорох и пыхтенье, и что-то тяжелое ворочается под столом около ног; взглянешь – это Егор, босой, собирает под столом бумажки или вытирает пыль. Ему лет под сорок, и представляет он из себя человека неуклюжего, неповоротливого, как говорится, увальня, с простодушным, на первый взгляд глуповатым лицом и с широким, как у налима, ртом. Он рыжий, бородка у него жидкая, глаза маленькие. На вопрос он сразу не отвечает, а сначала искоса посмотрит и спросит: "Чаво?" или "Кого ты?" Величает вашим высокоблагородием, но говорит ты. Он не может сидеть без работы ни одной минуты и находит ее всюду, куда бы ни пришел. Говорит с вами, а сам ищет глазами, нет ли чего убрать или починить. Он спит два-три часа в сутки, потому что ему некогда спать. В праздники он обыкновенно стоит где-нибудь на перекрестке, в пиджаке поверх красной рубахи, выпятив вперед живот и расставив ноги. Это называется "гулять".
Here, at hard labor, he built himself a hut, makes buckets, tables, clumsy cupboards. He knows how to make any sort of furniture, but only "for himself," that is, for his own needs. He has never struck anyone, nor ever been beaten himself; only once, as a boy, his father whipped him for letting the rooster into the peas he was supposed to be guarding.
Здесь, на каторге, он сам построил себе избу, делает ведра, столы, неуклюжие шкапы. Умеет делать всякую мебель, но только "про себя", то есть для собственной надобности. Сам никогда не дрался и бит не бывал; только когда-то в детстве отец высек его за то, что горох стерег и петуха впустил.
Once I had this conversation with him:
Однажды у меня с ним происходил такой разговор:
"What were you sent here for?" I asked.
– За что тебя сюда прислали? – спросил я.
"What’s that you’re saying, Your High Honor?"
– Чаво ты говоришь, ваше высокоблагородие?
"What were you sent to Sakhalin for?"
– За что тебя прислали на Сахалин?
"For murder."
– За убийство.
"Tell me from the very beginning, how it happened."
– Ты расскажи мне с самого начала, как было дело.
Yegor took his stand by the doorpost, put his hands behind his back, and began:
Егор стал у косяка, заложил назад руки и начал:
"We went to see the master, Vladimir Mikhalych, to bargain about the firewood, the cutting and the delivery to the station. Fine. We struck the bargain and set off for home. Not far off from the village, the men sent me on to the office with the agreement — to get it witnessed, that is. I was on horseback. On the way to the office, Andrukha turned me back: there was a big flood, couldn’t get through. ’Tomorrow,’ he says, ’I’ll go to the office about my own rented land, and I’ll get the agreement witnessed at the same time.’ All right. From there we went on together: me on the horse, and the company on foot. We got as far as Parakhino. The peasants stopped in for a smoke by the tavern, and Andrukha and I stayed behind on the sidewalk near the pub. And he says: ’Haven’t you got a five-kopeck piece, brother? Feel like a drink.’ And I says to him: ’Ah, but you, brother, are the sort: you’ll go in for a five-kopeck drink and end up drunk as a lord.’ And he says: ’No, I won’t, I’ll have my drink and go straight home.’ We went up to the others, agreed on a quarter-bottle, collected for the quarter-bottle, went into the tavern, bought the quarter-bottle of vodka. Sat down at the table to drink."
– Ходили мы к барину Владимиру Михайлычу, рядились о дровах, о пилке и поставке на станцию. Хорошо. Порядились и пошли домой. Этак не далеко отошедши от села, послал меня народ в контору с условием – засвидетельствовать. Я был на лошади. По дороге к конторе Андрюха воротил меня: был большой разлив, нельзя было проехать. "Завтра, говорит, я поеду в контору об земле своей рендовой и это условие засвидетельствую". Ладно. Отсюда пошли мы вместе: я на лошади, а кумпания пешком. Дошли мы до Парахина. Мужики зашли закуривать к кабаку, мы с Андрюхой сзади остались на тротуаре около трактира. Он и говорит: "Нет ли у тебя, братко, пятачка? Выпить, говорит, хотно". А я ему: "Да ты, брат, говорю, такой человек: зайдешь выпить за пятачок, да тут и запьянничаешь". А он говорит: "Нет, не буду, выпью, да и пойду домой". Подошли к мужикам, сговорили на четверть, собрали на четверть, в кабак зашли, четверть водки купили. Сели за стол пить.
"Get to the point," I remark.
– Ты покороче, – замечаю я.
"Wait, don’t interrupt, Your High Honor. We drank up that vodka, and then he, Andrukha that is, bought a small flask of pepper vodka besides. Poured a glassful for himself and for me. We drank it down together, glass for glass. Well, then all the folk started off for home from the tavern, and we went along behind them too. It got hard for me to sit the horse, so I got off and sat down on the riverbank there. I sang songs and joked around. There was no bad words between us. Then we got up and went on."
– Постой, не перебивай, ваше высокоблагородие. Роспили мы эту водку, вот он, Андрюха то есть, еще взял перцовки сороковку. По стакану налил себе и мне. Мы по стакану вместе с ним и выпили. Ну, вот тут пошли весь народ домой из кабака, и мы с ним сзади пошли тоже. Меня переломило верхом-то ехать, я слез и сел тут на бережку. Я песни пел да шутил. Разговору не было худого. Потом этого встали и пошли.
"Tell me about the murder," I break in.
– Ты расскажи мне про убийство, – перебиваю я.
"Wait. Got home, I lay down and slept till morning, till they woke me: ’Get up, which of you beat up Andrei?’ By then they’d already brought Andrei in, and the constable had come. The constable took to questioning all of us, none of us owns up to it. And Andrei, he was still alive then, and he says: ’You, Serguha, hit me with a stake, and that’s all I remember.’ Serguha won’t own up. We all thought it was Serguha, and started watching him so he wouldn’t do himself a mischief. A day later Andrei died. And then Sergei’s own people put him up to it — his sister and his father-in-law: ’You, Sergei, don’t go denying it, it’s all the same to you now. Own up and drag along whoever’s nearest to hand. It’ll go easier on you.’ As soon as Andrei died, we all gathered at the elder’s and Sergei was told. We question Sergei, and he won’t own up. Then they let him go home to sleep in his own house. Some of us kept watch on him there, so he wouldn’t do anything to himself. He had a little gun there. It was risky. In the morning we looked — he was gone; then they hurried to search his place, and searched round the village, and ran about the fields, looking for him. Then some came from the police post and announced that Sergei was already there. Then they started taking us in. And Sergei, you know, went straight to the district officer and the constable, got down on his knees, and told them that Yefrem’s sons had been hiring men to beat up Andrukha for a good three years already. ’On the road, we were walking, the three of us — Ivan, and Yegor, and me — and we agreed together to beat him. I,’ he says, ’hit Andrukha with a mattock, and Ivan and Yegor set upon him and beat him, and I got scared and ran back,’ he says, ’to the men behind.’ Then they took us — Ivan, Kirsha, me, and Sergei — and hauled us off to prison in town."
– Постой. Дома я лег и спал до утрия, пока не разбудили: "Ступай, кто из вас побил Андрея?" Тут уж и Андрея привезли, и урядник приехал. Урядник стал допрашивать нас всех, никто мы не признаемся к этому делу. А Андрей еще живой был и говорит: "Ты, Сергуха, ударил меня стягом, а больше я ничего не помню". Сергуха не признается. Мы все так и думали, что Сергуха, и начали глядеть за ним, чтобы не сделал себе чего. Через сутки Андрей помер. Сергея и подучи там свои, сестра да тесть: "Ты, Сергей, не отпирайся, тебе всё равно. Признавайся да подтягивай, кого ближе захватил. Тебе влегота будет". Как только что помер Андрей, мы весь народ и собрались к старосте и Сергея оповестили. Сергея допрашиваем, а он не признается. Потом пустили его к себе ночевать в свой дом. Некоторые его здесь стерегли, не сделал бы себе чего. У него тут ружьишко было. Опасно. Поутру хватились – его нет, тут соскорили у него обыск делать, и по деревне искали, и в поле бегали, искали его. Потом уж пришли из стану и объявили, что Сергей уже там. Тут нас начали забирать. А Сергей, знашь, прямо к становому да к уряднику, на коленки стал и говорит на нас, что Ефремовы дети уже года три нанимали побить Андрюху. "Дорогой, говорит, шли мы втроем – Иван, да Егор, да я – и сговорились вместе побить. Я, говорит, корчевочкой ударил Андрюху, а Иван да Егор схватились бить его, а я испужался да назад, говорит, побежал, за задними мужиками". Потом нас – Ивана, Киршу, меня и Сергея – забрали и в тюрьму в город.
"And who are Ivan and Kirsha?"
– А кто такие Иван и Кирша?
"My own brothers. A merchant, Pyotr Mikhalych, came to the prison and stood bail for us. And we were out on bail with him until the Feast of the Intercession. We lived well, comfortably. The day after the Intercession they tried us in town. Kirsha had witnesses — the men behind us got them cleared — but I, brother, was landed right in it. At the trial I told it just the same as I’m telling you now, just as it happened, but the court doesn’t believe it: ’Everyone talks this way here and crosses himself, and it’s all lies just the same.’ Well, they sentenced us, and off to prison. In prison we lived under lock, but I was made slop-man, swept the cells and brought round the dinner. For that they gave me a ration of bread from each man, once a month. Three pounds it came to, from each. As soon as we heard we were being sent off, we sent a telegram home. It was just before St. Nicholas’s day. My wife and my brother Kirsha came to visit us and brought along some clothes and a few other things besides... My wife cried and wailed, but there was nothing to be done about it. As she was leaving, I gave her two rations of bread to take home as a gift. We had our cry and sent our bows to the children and to all good Christian folk. On the road we were chained together in pairs, walking two by two. I walked with Ivan. In Novgorod they took our pictures, then they put us in irons and shaved our heads. Then they drove us on to Moscow. In Moscow, while we were sitting there, we sent in a plea for pardon. I don’t remember how we got to Odessa. Rode well enough. In Odessa they questioned us in the infirmary, stripped off all our clothes, looked us over. Then they gathered us up and drove us onto the steamer. There the Cossacks and soldiers led us down the gangway in rows and put us down in the hold. We sit on the shelves, and that’s all. Everyone to his own place. On the upper shelf there were five of us sitting. At first we didn’t understand, but then they say: ’We’re off, we’re off!’ We rode and rode, and then it started to pitch. Such heat, folk stood there naked. Some were sick, others were fine. Mostly people lay down by then. And the storm was a fierce one. Tossed us every which way. We rode and rode, and then we struck. It gave us such a jolt. A foggy day. Turned dark. Once we struck, it settled, rocking, you know, on the rocks; we thought it was some big fish underneath, rocking and turning the ship This refers to the wreck of the *Kostroma* off the western shore of Sakhalin in 1887.. They tried pulling forward, pulling — couldn’t budge her — then started pulling back. They started pulling back, and right in the middle she got stove in from below. They started stretching a sail over the hole; they stretched and stretched — no use at all. Water gathered right up to the floor where the people sat, and started coming up onto the floor under the people. The folk begged: ’Don’t let us perish, Your Honor!’ And he, at first: ’Don’t force your way, don’t beg, I won’t let you perish, no.’ Then it started gathering under the lower shelves. The Christian folk started begging and forcing their way. The gentleman says: ’Well, lads, I’ll let you out, only don’t riot, or else — I’ll shoot the lot of you.’ Then he let us out. We said a prayer, that the Lord might calm it, that we shouldn’t perish. We prayed on our knees. After the prayer they handed out biscuit and sugar to us, and the sea grew calm. The next day they started ferrying the people ashore on barges."
– Братья мои родные. В тюрьму пришел купец Петр Михайлыч и взял нас на поруки. И были на поруках у него до Покрова. Жили мы хорошо, сохранно. На другой день Покрова нас судили в городе. У Кирши были свидетели – задние мужики выправили, а меня так, брат, и влопало. Я на суде говорил то, что тебе вот сказываю, как есть, а суд не верит: "Тут все так говорят и глазы крестят, а всё неправда". Ну, осудили, да в острог. В остроге жили под замком, но только был я парашечником, подметал камеры и обед подносил. Давали мне за это каждый по пайку хлеба в месяц. Фунта три будет с человека. Как заслышали выход, телеграмму домой послали. Перед Николой было дело. Женка и брат Кирша приехали нас проведать и кое-чего тут привезли из платья, да и еще кое-чего... Женка плакала-выла, да ничего не поделаешь. Как поехала, я ей туда домой два пайка хлеба дал в гостинцы. Поплакали и поклон послали детям и всем крещеным. Дорогой мы были скованы нарушнями. По два человека шли. Я шел с Иваном. В Новгороде с нас карточки снимали, тут заковали нас и головы брили. Потом в Москву погнали. В Москве, когда сидели, на помилование прошение посылали. Как ехал в Одессу, не помню. Хорошо ехал. В Одессе нас выспрашивали в докторской, скидывали одёжу всю, оглядывали. Потом собрали нас и погнали на пароход. Тут казаки и солдаты нас рядом вели по ступенькам и посадили нас в нутро. Сидим на нарах, да и всё. Всяк на свое место. На верхней наре пять человек нас сидело. Сперва мы не понимали, а потом говорят: "Поехали, поехали!" Ехали, ехали, а потом начало качать. Жар такой, голые стояли народ. Кто блевал, а другой – ничего. Тут, конечно, больше лежали. А шторм горазд был. Во все стороны кидало. Ехали, ехали, потом и наехали. Нас так и толконуло. День туманливый. Сталось темно. Как толконуло, и установилось, качается, знашь, на скалах; думали, что рыбина это качает под низом, ворочает пароход Речь идет о крушении "Костромы" у западного берега Сахалина в 1887 г.. Наперед дергали, дергали – не сдернуть, да назад зачали дергать. Назад стали дергать, посередке и проломило снизу. Начали парусом дыру затягивать; затягивали, затягивали – ничего способу нет. Вода накопилась до самого полу, где народ сидит, и стала под народ выходить вода на пол. Народ просит: "Не дайте погибнуть, ваше благородие!" И он сперва: "Не ломитесь, не проситесь, не дам погибнуть ничего". Потом стало накопляться под нижние нары. Крещеные стали проситься да ломиться. Барин и говорит: "Ну, ребята, выпущу вас, только чтоб не бунтовать, а нет – всех перестреляю". Потом выпустил. Сделали богомоление, чтобы господь усмирил, не погибнуть бы. Молились на коленках. После богомоления выдавали нам галеты, сахар, и море засмирилось. На другой день стали вывозить народ на баржах на берег.
"On shore there was a prayer service. Then they transferred us onto another vessel, a Turkish one The Volunteer Fleet steamer *Vladivostok*., and brought us here, to Alexandrovsk. They set us ashore on the landing while it was still light, but kept us there a long while, and we didn’t set off from the landing until it was already growing dark. The Christian folk went along like a fence, one behind the other, and on top of it night-blindness had come over us. We held on to one another; some could see, some couldn’t — that’s how we clung together. I led along a dozen Christian folk behind me. They drove us into the prison yard and started sorting us out to the barracks, who to where. We had our supper before bed, whatever anyone had, and in the morning they started giving out what was due to us. We rested a couple of days, on the third to the bathhouse, and on the fourth they drove us out to work. First off we dug ditches for the building where the infirmary is now. We cleared land, gathered stones, dug, and all the rest of it — about a week or two, maybe as much as a month. Then we hauled logs from down by Mikhailovka way. We dragged them, hauling by hand, some three versts, and dumped them in heaps by the bridge. Then they drove us to the garden to dig pits for water. And when haymaking came round, they started gathering the Christian folk: they ask, who knows how to mow — well, whoever owned up to it, they wrote him down. They gave out to the whole crew bread, groats, and meat, and drove us off with a guard to the haymaking at Armudany. I lived all right, God gave me health, and I mowed well. The guard used to beat the others, but I never heard a hard word from him. The others grumble only because I go at it so briskly — well, no matter. In the slack time, or when it rained, I’d plait myself some bast sandals. Other folk would sleep after work, and I’d sit and plait. I sold the sandals, two rations of beef for a pair of sandals, and that’s worth four kopecks. Once the haymaking was done, we went home. Got home, they put us back in the prison. Then they took me on to a settler, Sashka, out at Mikhailovka, as a laborer. At Sashka’s I did all manner of peasant work: reaped, gathered in, threshed, dug potatoes, and Sashka in exchange hauled logs to the Treasury for me. We ate whatever we got from the Treasury. I worked two months and four days. Sashka promised me money, but never gave a kopeck. All he gave me was a pood of potatoes. Sashka brought me back to the prison and handed me over. They gave me an axe and a rope — to haul firewood. I heated seven stoves. I lived in a yurt, carried water for the mess and swept up. I minded the maidan for a Tatar-manza A Chinese manza.. When I’d come from work, he’d trust me with his maidan, and I’d sell for him, and he’d pay me 15 kopecks a day for it. In spring, when the days grew longer, I took to plaiting bast shoes. Charged ten kopecks a pair. And in summer I floated firewood down the river. I gathered up a great pile of it and then sold it to the Jewish bathhouse-keeper. I also gathered up 60 trees’ worth of timber and sold it at 15 kopecks apiece. So I’m getting by, bit by bit, as God gives. Only, Your High Honor, I’ve no time to talk with you, I’ve got to go for water."
На берегу было богомоление. Потом нас перегрузили на другое судно, турецкое Пароход Добровольного флота "Владивосток"., и привезли сюда, в Александровск. Сняли нас засветло на пристань, да тут долго нас продержали, и отправились мы с пристани уже в потемушках. Крещеные так плетнем и шли, а тут еще навалилась куриная слепота. Друг за дружку держатся; кто видит, а кто и нет – вот и цеплялись. Я за собой десяток крещеных вел. Пригнали в тюрьму на двор и стали разбирать по казармам, кого куда. Ужинали перед сном, что было у кого, а утром нам начали выдавать, что следует. Дня два отдыхали, на третий в баню, а на четвертый работать погнали. Перво-наперво копали канавы под здание, где лазарет теперь. Корчевали, обирали, копали и всё прочее – этак неделю или две, а может, и с месяц. Потом мы возили бревна из-под Михайловки. Таском тащили версты за три и в груды у моста сваливали. Потом на огород погнали ямы для воды копать. А как наступил сенокос, стали собирать крещеных: спрашивают, кто косить умеет, – ну, кто признавался, того и писали. Выдали нам на всю артель хлеб, крупу, мясо и погнали с надзирателем на сенокос в Армуданы. Жил я ничего, бог здоровья давал, и косил я хорошо. Других надзиратель колотил, а я дурного слова не слыхивал. Ругается только народ, зачем бойко идешь, – ну, да ничего. В слободное время или когда дождь, я плел себе ступни. Люди спать с работы, а я сижу да плету. Ступни продавал, две порции говядины за ступни, а это четыре копейки стоит. Сенокос выставивши, пошли домой. Домой пришли, сняли нас в тюрьму. Потом взяли меня к поселенцу Сашке на Михайловку в работники. У Сашки я делал всё по крестьянской работе: жал, убирал, молотил, картошку копал, а Сашка за меня в кОзну бревна возил. Ели всё свое, что получали из козны. Отработал я два месяца и четыре дня. Обещал Сашка денег, да не дал ничего. Только и дал, что пуд картошки. Привез меня Сашка в тюрьму и сдал. Выдали мне топор и веревку – дрова таскать. Семь печей отоплял. Я в юрте жил, за камарщика воду носил и подметал. У татарина-магзы Китаец-манза. майдан сторожил. Как приду с работы, мне он свой майдан уверял, я продавал, а он мне за это 15 копеек в сутки платил. Весной, когда дни стали подолже, я стал плесть лапти. Брал по десять копеек. А летом рекой дрова гонял. Накопил я их кучу большую и потом этого продал жиду-банщику. Накопил я также лесу 60 дерев и продал по 15 копеек. Вот и живу помаленьку, как бог дает. А только, ваше высокоблагородие, разговаривать мне с тобой некогда, надо по воду идти.
"Will you come out as a settler soon?"
– В поселенцы скоро выйдешь?
"In about five years."
– Лет через пять.
"Do you miss home?"
– Скучаешь по дому?
"No. Only one thing — I’m sorry for the children. They’re foolish little things."
– Нет. Одно вот только – детей жалко. Глупы.
"Tell me, Yegor, what were you thinking about when they were leading you onto the steamer at Odessa?"
– Скажи, Егор, о чем ты думал, когда тебя в Одессе на пароход вели?
"Praying to God."
– Бога молил.
"About what?"
– О чем?
"That He’d send the children some sense."
– Чтобы детям ума-разума послал.
"Why didn’t you take your wife and children with you to Sakhalin?"
– Отчего ты жену и детей не взял с собой на Сахалин?
"Because they’re fine at home."
– Потому что им и дома хорошо.
VII
VII
The lighthouse. – Korsakovskoye. – Dr. P. I. Suprunenko’s collection. – The meteorological station. – The climate of Alexandrovsk district. – Novo-Mikhailovka. – Potyomkin. – The ex-executioner Tersky. – Krasny Yar. – Butakovo.
Маяк. – Корсаковское. – Коллекция д-ра П. И. Супруненко. – Метеорологическая станция. – Климат Александровского округа. – Ново-Михайловка. – Потемкин. – Экс-палач Терский. – Красный Яр. – Бутаково.
My walks about Alexandrovsk and its surroundings with the postal clerk, the author of "SakhalinO," left a pleasant memory in me. Most often we walked to the lighthouse, which stands high above the valley, on Cape Jonquière. By day the lighthouse, seen from below, is a modest white cottage with a mast and a lamp; but at night it shines brightly in the darkness, and it seems then that the penal colony is watching the world with its red eye. The road to the cottage climbs steeply, winding in a spiral around the mountain, past old larches and firs. The higher you climb, the more freely you breathe; the sea spreads out before your eyes, and thoughts come, little by little, that have nothing at all to do with the prison, or the penal servitude, or the exile colony, and only there do you realize how dull and hard life is down below. The convicts and settlers serve out their punishment day after day, while the free people talk from morning to night only of who was flogged, who ran off, who was caught and will be flogged; and it is strange that you yourself grow accustomed to these talks and interests within a single week, and, waking in the morning, take up first of all the printed general’s orders – the local daily newspaper – and then spend the whole day listening to and talking about who ran off, who was shot at, and so on. But up on the mountain, with the sea and the beautiful ravines before you, all this becomes utterly vile and coarse, as indeed it is in reality.
Прогулки по Александровску и его окрестностям с почтовым чиновником, автором "СахалинО", оставили во мне приятное воспоминание. Чаще всего мы ходили к маяку, который стоит высоко над долиной, на мысе Жонкиер. Днем маяк, если посмотреть на него снизу, – скромный белый домик с мачтой и с фонарем, ночью же он ярко светит в потемках, и кажется тогда, что каторга глядит на мир своим красным глазом. Дорога к домику поднимается круто, оборачиваясь спиралью вокруг горы, мимо старых лиственниц и елей. Чем выше поднимаешься, тем свободнее дышится; море раскидывается перед глазами, приходят мало-помалу мысли, ничего общего не имеющее ни с тюрьмой, ни с каторгой, ни с ссыльною колонией, и тут только сознаешь, как скучно и трудно живется внизу. Каторжные и поселенцы изо дня в день несут наказание, а свободные от утра до вечера говорят только о том, кого драли, кто бежал, кого поймали и будут драть; и странно, что к этим разговорам и интересам сам привыкаешь в одну неделю и, проснувшись утром, принимаешься прежде всего за печатные генеральские приказы – местную ежедневную газету, и потом целый день слушаешь и говоришь о том, кто бежал, кого подстрелили и т. п. На горе же, в виду моря и красивых оврагов, всё это становится донельзя пошло и грубо, как оно и есть на самом деле.
They say that benches once stood along the road to the lighthouse, but that they had to be removed because the convicts and settlers, during their walks, wrote on them and carved with knives filthy lampoons and all manner of obscenities. Lovers of so-called fence literature are plentiful enough at liberty too, but on the convict island cynicism exceeds all measure and bears no comparison with anything else. Here not only benches and the walls of back yards, but even love letters, are repulsive. It is remarkable that a man writes and carves all manner of filth on a bench, even while feeling himself lost, abandoned, deeply unhappy. Some are already old men who say that the world is hateful to them and it is time to die, that they suffer cruel rheumatism and their eyes see poorly – yet with what relish they pour out, without pausing for breath, a cabman’s oath, drawn out into a long string of choice curses, as ornate as a spell against fever. And if he is literate, then in a solitary spot he finds it hard to suppress the itch and resist the temptation to scratch some forbidden word into the wall, if only with a fingernail.
Говорят, что по дороге на маяк когда-то стояли скамьи, но что их вынуждены были убрать, потому что каторжные и поселенцы во время прогулок писали на них и вырезывали ножами грязные пасквили и всякие сальности. Любителей так называемой заборной литературы много и на воле, но на каторге цинизм превосходит всякую меру и не идет в сравнение ни с чем. Здесь не только скамьи и стены задворков, но даже любовные письма отвратительны. Замечательно, что человек пишет и вырезывает на скамье разные мерзости, хотя в то же время чувствует себя потерянным, брошенным, глубоко несчастным. Иной уже старик и толкует, что ему свет постыл и умирать пора, у него жестокий ревматизм и плохо видят глаза, но с каким аппетитом произносит он без передышки извозчичью брань, растянутую в длинную вязь из всяких отборных ругательных слов и вычурную, как заклинание от лихорадки. Если же он грамотен, то в уединенном месте ему бывает трудно подавить в себе задор и удержаться от искушения нацарапать на стене хотя бы ногтем какое-нибудь запретное слово.
Near the cottage a vicious dog strains at its chain. A cannon and a bell; they say a foghorn will soon be brought and set up here, to bellow during fogs and lay a weight of gloom on the inhabitants of Alexandrovsk. If, standing in the lighthouse lantern, you look down at the sea and at the "Three Brothers," about which the waves foam, your head spins and it grows eerie. The Tatar shore is dimly visible, and even the entrance to De-Kastri Bay; the lighthouse keeper says that he can see ships entering and leaving De-Kastri. The wide sea, glittering in the sun, roars dully below, the distant shore beckons temptingly, and one grows sad and wistful, as though one could never escape this Sakhalin. You look at that far shore, and it seems that were you a convict you would certainly try to flee from here, whatever the cost.
Около домика рвется на цепи злая собака. Пушка и колокол; говорят, что скоро привезут и поставят здесь ревун, который будет реветь во время туманов и нагонять тоску на жителей Александровска. Если, стоя в фонаре маяка, поглядеть вниз на море и на "Трех Братьев", около которых пенятся волны, то кружится голова и становится жутко. Неясно виден Татарский берег и даже вход в бухту де-Кастри; смотритель маяка говорит, что ему бывает видно, как входят и выходят из де-Кастри суда. Широкое, сверкающее от солнца море глухо шумит внизу, далекий берег соблазнительно манит к себе, и становится грустно и тоскливо, как будто никогда уже не выберешься из этого Сахалина. Глядишь на тот берег, и кажется, что будь я каторжным, то бежал бы отсюда непременно, несмотря ни на что.
Beyond Alexandrovsk, upstream along the Duika, follows the settlement of Korsakovskoye. It was founded in 1881 and named in honor of M. S. Korsakov, the former governor-general of Eastern Siberia. It is curious that on Sakhalin settlements are given names in honor of Siberian governors, prison superintendents, and even medical assistants, while the explorers – Nevelskoy, the sailor Korsakov, Boshnyak, Polyakov, and many others – whose memory, I think, deserves greater respect and attention than that of some superintendent Derbin, killed for cruelty To this day two men have done more than anyone else for the exile colony, in the sense of building it up and answering for it: M. S. Mitsul and M. N. Galkin-Vraskoy. In honor of the first a small settlement of ten households, poor and short-lived, is named, while in honor of the second a settlement was named which already had an old and firmly established local name, Siyantsy, so that only on paper, and not even on all of it, is it called Galkino-Vraskoye. Meanwhile the name of M. S. Korsakov is borne on Sakhalin by a settlement and a large post not for any particular services or sacrifices, but only because he was a governor-general and could inspire fear. – are completely forgotten.
За Александровском, вверх по течению Дуйки, следует селение Корсаковское. Основано оно в 1881 году и названо так в честь М. С. Корсакова, бывшего генерал-губернатора Восточной Сибири. Интересно, что на Сахалине дают названия селениям в честь сибирских губернаторов, смотрителей тюрем и даже фельдшеров, но совершенно забывают об исследователях, как Невельской, моряк Корсаков, Бошняк, Поляков и многие другие, память которых, полагаю, заслуживает большего уважения и внимания, чем какого-нибудь смотрителя Дербина, убитого за жестокость Для ссыльной колонии до настоящего времени больше всех сделали, в смысле ее созидания и ответственности за нее, два человека: М. С. Мицуль и М. Н. Галкин-Враской. В честь первого названо маленькое селение из десяти дворов, бедное и недолговечное, а в честь второго – селение, которое уже имело старое и прочное местное название Сиянцы, так что только на бумагах, да и то не на всех, оно называется Галкино-Враское. Между тем имя М. С. Корсакова носят на Сахалине селение и большой пост не за какие-либо особенные заслуги или жертвы, а только потому, что он был генерал-губернатором и мог нагнать страху..
In Korsakovka there are 272 inhabitants: 153 men and 119 women. There are 58 heads of household in all. In the composition of its householders, of whom 26 hold peasant status and only 9 are convicts, in the number of women, hayfields, livestock, and so on, Korsakovka differs little from the prosperous Alexandrovsk settlement. Eight householders have two houses each, and there is one bathhouse for every nine houses. Forty-five householders keep horses, forty-nine keep cows. Many of them have two horses and three or four cows. In the number of old-timers Korsakovka holds perhaps first place in Northern Sakhalin – 43 householders have sat on their plots since the settlement was founded. While taking the census of the inhabitants, I came across eight people who had arrived on Sakhalin before 1870, and one of them had even been sent here in 1866. And a high percentage of old-timers in a colony is a good sign.
В Корсаковке жителей 272: 153 м. и 119 ж. Всех хозяев 58. По составу своих хозяев, из которых 26 имеют крестьянское звание и только 9 – каторжные, по количеству женщин, сенокоса, скота и проч., Корсаковка мало отличается от зажиточной Александровской слободки, 8 хозяев имеют по два дома и на каждые 9 домов приходится одна баня. Лошадей имеют 45 хозяев, коров 49. Многие из них имеют по 2 лошади и по 3 – 4 коровы. По количеству старожилов Корсаковка занимает на Северном Сахалине едва ли не первое место – 43 хозяина сидят на своих участках с самого основания селения. Переписывая жителей, я встретил 8 человек, которые прибыли на Сахалин до 1870 г., а один из них прислан даже в 1866 г. А высокий процент старожилов в колонии – это добрый знак.
In outward appearance Korsakovka is deceptively like a good Russian village, and a remote one at that, still untouched by civilization. I was there for the first time on a Sunday afternoon. The weather was quiet and warm, and one felt the holiday. The peasant men slept in the shade or drank tea; at the gates and under the windows the women searched each other’s hair for lice. In the front gardens and vegetable plots there were flowers, geraniums in the windows. Many children, all out in the street playing soldiers or horses, tumbling with well-fed dogs that wanted only to sleep. And when the herdsman, an old tramp, drove in a herd of more than a hundred and fifty head and the air filled with summer sounds – lowing, the crack of the whip, the shouts of women and children driving in the calves, the dull thud of bare feet and hooves on the dusty, dung-strewn road – and when the smell of milk rose, the illusion was complete. Even the Duika is attractive here. In places it flows past back yards, past kitchen gardens; here its banks are green, overgrown with willow-scrub and sedge; when I saw it, evening shadows lay on its perfectly smooth surface; it was still and seemed to be dozing.
Внешностью своею Корсаковка до обмана похожа на хорошую русскую деревушку, и притом глухую, которой еще не коснулась цивилизация. Я тут был в первый раз в воскресенье после обеда. Была тихая, теплая погода, и чувствовался праздник. Мужики спали в тени или пили чай; у ворот и под окнами бабы искали друг у друга в головах. В палисадниках и в огородах цветы, в окнах герань. Много детей, все на улице и играют в солдаты или в лошадки и возятся с сытыми собаками, которым хочется спать. А когда пастух, старый бродяга, пригнал стадо больше чем в полтораста голов и воздух наполнился летними звуками – мычанье, хлопанье бича, крик баб и детей, загоняющих телят, глухие удары босых ног и копыт по пыльной унавоженной дороге – и когда запахло молоком, то иллюзия получилась полная. И даже Дуйка здесь привлекательна. Местами течет она по задворкам, мимо огородов; тут берега у нее зеленые, поросшие тальником и осокой; когда я видел ее, на ее совершенно гладкую поверхность ложились вечерние тени; она была тиха и, казалось, дремала.
Here, as in the prosperous Alexandrovsk settlement, we find a high percentage of old-timers, women, and literate people, a large number of women of free status, and almost the same "history of the past," with secret sale of spirits, usury, and so on; they say that in former times favoritism also played a notable role here in the building up of households, when the authorities readily lent out livestock and seed and even spirits, and all the more readily because the people of Korsakovka are said to have always been politicians, flattering even the smallest officials with "Your Excellency." But, unlike the Alexandrovsk settlement, the chief cause of prosperity here is, after all, not the sale of spirits, not favoritism, nor proximity to the Sakhalin "Paris," but genuine success in grain farming. Whereas in the Settlement a quarter of the households get by without any arable land, and another quarter has very little, here in Korsakovka every household ploughs land and sows grain; there half the households get by without livestock and still eat well enough, while here almost every household finds it necessary to keep livestock. For many reasons one cannot but be skeptical about Sakhalin agriculture in general, but that it is carried on seriously in Korsakovka and gives comparatively good results must be granted. One can hardly suppose that the people of Korsakovka throw two thousand poods of grain into the ground every year purely out of stubbornness or a wish to please the authorities. I have no precise figures on yields, and the testimony of the Korsakovka people themselves cannot be trusted, but by certain signs – the large amount of livestock, the outward circumstances of life, and the fact that the local peasants are in no hurry to leave for the mainland, though they have long had the right to do so – one must conclude that the harvests here not only feed them but yield some surplus, which disposes the settler toward a settled life.
Здесь, как и в богатой Александровской слободке, мы находим высокий процент старожилов, женщин и грамотных, большое число женщин свободного состояния и почти ту же самую "историю прошлого", с тайною продажей спирта, кулачеством и т. п.; рассказывают, что в былое время тут в устройстве хозяйств также играл заметную роль фаворитизм, когда начальство легко давало в долг и скот, и семена, и даже спирт, и тем легче, что корсаковцы будто бы всегда были политиканами и даже самых маленьких чиновников величали вашим превосходительством. Но, в отличие от Александровской слободки, здесь главною причиной зажиточности являются все-таки не продажа спирта, не фаворитизм или близость сахалинского Парижа, а несомненные успехи в хлебопашестве. В то время как в Слободке четверть хозяев обходится без пахотной земли, а другая четверть имеет ее очень мало, здесь, в Корсаковке, все хозяева пашут землю и сеют зерновые хлеба; там половина хозяев обходится без скота и все-таки сыта, здесь же почти все хозяева находят нужным держать скот. По многим причинам нельзя относиться к сахалинскому земледелию иначе как скептически, но что оно в Корсаковке поставлено серьезно и дает сравнительно хорошие результаты, признать необходимо. Нельзя же ведь допустить, чтобы корсаковцы бросали ежегодно в землю две тысячи пудов зерна только из упрямства или из желания угодить начальству. У меня нет точных цифр относительно урожаев, а показаниям самих корсаковцев верить нельзя, но по некоторым признакам, как, например, большое количество скота, внешняя обстановка жизни и то, что здешние крестьяне не торопятся уезжать на материк, хотя давно уже имеют на это право, следует заключить, что урожаи здесь не только кормят, но и дают некоторый избыток, располагающий поселенца к оседлой жизни.
Why grain farming succeeds for the people of Korsakovka, while the inhabitants of neighboring settlements suffer extreme want from a whole series of failures and have already despaired of ever feeding themselves on their own bread, is not hard to explain. Where Korsakovka is situated, the valley of the Duika is at its widest, and the people of Korsakovka, from the very beginning, when they first sat down on their plots, had at their disposal an enormous expanse of land. They were able not merely to take land but to choose it. At present twenty householders have from three to six, and rarely fewer than two, desyatinas under the plough. If the reader wishes to compare the plots here with our peasant allotments, he must also bear in mind that the arable land here is never left fallow but is sown every year down to the last inch, so that two desyatinas here are, in quantity, equal to three of ours. The use of exceptionally large plots of land constitutes the whole secret of the Korsakovka people’s success. With Sakhalin’s yields, which fluctuate on average between two-fold and three-fold the seed sown, the land can give enough grain only on one condition: that there be a great deal of it. Much land, much seed, and cheap, next-to-worthless labor. In the years when grain does not ripen at all, the Korsakovka people are saved by vegetables and potatoes, which likewise occupy a considerable area here – thirty-three desyatinas.
Почему корсаковцам удается хлебопашество, в то время как жители соседних селений терпят крайнюю нужду от целого ряда неудач и уже отчаялись кормиться когда-либо своим хлебом, объяснить нетрудно. Там, где расположилась Корсаковка, долина реки Дуйки наиболее широка, и корсаковцы уже с самого начала, когда садились на участки, имели в своем распоряжении громадную площадь земли. Они могли не только брать, но и выбирать. В настоящее время 20 хозяев имеют под пашней от 3 до 6 и редко кто меньше 2 десятин. Если читатель пожелает сравнить здешние участки с нашими крестьянскими наделами, то он должен еще иметь в виду, что пахотная земля здесь не ходит под паром, а ежегодно засевается вся до последнего вершка, и потому здешние две десятины в количественном отношении стоят наших трех. Пользование исключительно большими участками земли и составляет весь секрет успеха корсаковцев. При сахалинских урожаях, колеблющихся в среднем между сам-друг и сам-три, земля может дать достаточно хлеба только при одном условии: когда ее много. Много земли, много семян и дешевый, ничего не стоящий труд. В те годы, когда зерновой хлеб совсем не родится, корсаковца выручают овощи и картофель, которые занимают здесь тоже солидную площадь – 33 десятины.
The exile colony, only recently established, with its small, shifting population, has not yet ripened for statistics; with the meager numerical material it has managed to yield so far, one is willy-nilly forced to build one’s conclusions on mere hints and guesses, whenever a suitable occasion offers. If one is not afraid of the reproach of a hasty conclusion, and uses the data relating to Korsakovka for the whole colony, then one might perhaps say that, given Sakhalin’s meager yields, in order not to work at a loss and to be fed, each householder must have more than two desyatinas of arable land, not counting hayfields and land under vegetables and potatoes. It is impossible at present to establish a more precise norm, but in all likelihood it equals four desyatinas. Meanwhile, according to the "Report on the State of Agriculture in 1889," on Sakhalin each landholder has, on average, only half a desyatina of arable land (1,555 square sazhens).
Недавно существующая ссыльная колония со своим маленьким подвижным населением еще не созрела для статистики; при том скудном цифровом материале, какой она до сих пор успела дать, волей-неволей приходится строить свои выводы лишь на одних намеках и догадках, при всяком подходящем случае. Если не бояться упрека в поспешности вывода и данными, относящимися к Корсаковке, воспользоваться для всей колонии, то, пожалуй, можно сказать, что при ничтожных сахалинских урожаях, чтобы не работать в убыток и быть сытым, каждый хозяин должен иметь более двух десятин пахотной земли, не считая сенокосов и земли под овощами и картофелем. Установить более точную норму в настоящее время невозможно, но, по всей вероятности, она равняется четырем десятинам. Между тем по "Отчету о состоянии сельского хозяйства в 1889 году" на Сахалине на каждого владельца приходится пахотной земли в среднем только полдесятины (1555 кв. саж.).
In Korsakovka there is a house which, by its size, its red roof, and its cozy garden, resembles a modest country manor. The owner of this house, the physician in charge of the medical department, Dr. P. I. Suprunenko, left in the spring to exhibit at the prison exhibition and afterward to remain in Russia for good, and in the emptied rooms I found only the remnants of a splendid zoological collection assembled by the doctor. I do not know where this collection is now or who studies the fauna of Sakhalin from it, but from the few remaining specimens, exceedingly fine ones, and from what people told me, I could judge the richness of the collection and how much knowledge, labor, and love Dr. Suprunenko had put into this useful work. He began assembling the collection in 1881 and in ten years managed to gather almost all the vertebrates found on Sakhalin, as well as a great deal of material on anthropology and ethnography. His collection, had it remained on the island, could have formed the basis of an excellent museum. At the house there is a meteorological station. Until recently it was under Dr. Suprunenko’s charge; now it is run by the inspector of agriculture. While I was there the observations were being made by a clerk, the convict Golovatsky, a sensible and obliging man who supplied me with the meteorological tables. One can already draw conclusions from nine years of observations, and I shall try to give some idea of the climate of Alexandrovsk district. The mayor of Vladivostok once told me that in Vladivostok, and indeed along the whole eastern seaboard, "there is no climate at all"; of Sakhalin, too, it is said that there is no climate here, only bad weather, and that this island is the most inclement place in Russia. I do not know how true the latter is; while I was there the summer was very fine, but the meteorological tables and the brief reports of other writers together give a picture of extraordinary foulness of weather. The climate of Alexandrovsk district is maritime and is distinguished by its instability, that is, by considerable fluctuations in the mean annual temperature The mean annual temperature fluctuates between +1.2 and -1.2; the number of days with precipitation between 102 and 209; calm, windless days in 1881 numbered only 35, in 1884 three times as many – 112., in the number of days with precipitation, and so on; a low mean annual temperature, an enormous quantity of precipitation, and overcast days are its chief features. For comparison I shall take the mean monthly temperatures of Alexandrovsk district and of Cherepovets district, in Novgorod province, where the climate is "severe, damp, unsettled, and unfavorable to health": P. Gryaznov, An Essay in the Comparative Study of the Hygienic Conditions of Peasant Life and Medical Topography of Cherepovets District, 1880. I convert Mr. Gryaznov’s Réaumur degrees to Celsius.
В Корсаковке есть дом, который своими размерами, красною крышей и уютным садом напоминает помещичью усадьбу средней руки. Хозяин этого дома, заведующий медицинскою частью, д-р П. И. Супруненко, уехал весною, чтоб экспонировать на тюремной выставке и потом навсегда остаться в России, и в опустевших комнатах я застал только остатки роскошной зоологической коллекции, собранной доктором. Я не знаю, где теперь эта коллекция и кто изучает по ней фауну Сахалина, но по немногим оставшимся экземплярам, в высшей степени изящным, и по рассказам я мог судить о богатстве коллекции и о том, сколько знания, труда и любви затрачено доктором Супруненко на это полезное дело. Он начал собирать коллекцию в 1881 г. и за десять лет успел собрать почти всех позвоночных, встречаемых на Сахалине, а также много материала по антропологии и этнографии. Его коллекция, если б она осталась на острове, могла бы послужить основанием для превосходного музея. При доме находится метеорологическая станция. До последнего времени она находилась в ведении д-ра Супруненко, теперь же заведует ею инспектор сельского хозяйства. При мне наблюдения производил писарь, ссыльнокаторжный Головацкий, толковый и обязательный человек, снабдивший меня метеорологическими таблицами. Уже можно сделать вывод из наблюдений за девять лет, и я постараюсь дать некоторое понятие о климате Александровского округа. Владивостокский городской голова как-то сказал мне, что у них во Владивостоке и вообще по всему восточному побережью "нет никакого климата", про Сахалин же говорят, что климата здесь нет, а есть дурная погода, и что этот остров – самое ненастное место в России. Не знаю, насколько верно последнее; при мне было очень хорошее лето, но метеорологические таблицы и краткие отчеты других авторов дают в общем картину необычайного ненастья. Климат Александровского округа морской и отличается своим непостоянством, то есть значительными колебаниями средней температуры года Средняя температура года колеблется между +1,2 и -1,2; число дней с осадками между 102 и 209; тихих безветренных дней в 1881 г. было только 35, в 1884 г. в три раза больше – 112., числа дней с осадками и проч.; низкая средняя температура года, громадное количество осадков и пасмурных дней составляют его главные особенности. Для сравнения я возьму средние месячные температуры Александровского округа и Череповецкого уезда, Новгородской губернии, где "суровый, сырой, непостоянный и неблагоприятный для здоровья климат": П. Грязнов. Опыт сравнительного изучения гигиенических условий крестьянского быта и медико-топография Череповецкого уезда. 1880 г. Градусы по Реомюру у г. Грязнова я перевожу на Цельсия.
Alexandrovsk district. Cherepovets district.
Алекс. окр. Черепов. уезд.
January.......... -18.9........... -11.0
Январь.......... -18,9........... -11,0
February......... -15.1........... -8.2
Февраль......... -15,1........... -8,2
March............ -10.1........... -1.8
Март............ -10,1........... -1.8
April.......... +0.1............ +2.8
Апрель.......... +0,1............ +2,8
May............. +5.9............ +12.7
Май............. +5,9............ +12,7
June............ +11.0........... +17.5
Июнь............ +11,0........... +17,5
July............ +16.3........... +18.5
Июль............ +16,3........... +18,5
August.......... +17.0........... +13.5
Август.......... +17,0........... +13,5
September........ +11.4........... +6.8
Сентябрь........ +11,4........... +6,8
October......... +3.7............ +1.8
Октябрь......... +3,7............ +1,8
November.......... -5.5............ -5.7
Ноябрь.......... -5,5............ -5,7
December......... -13.8........... -12.8
Декабрь......... -13,8........... -12,8
The mean annual temperature in Alexandrovsk district equals +0.1, that is, almost zero, while in Cherepovets district it is +2.7. Winter in Alexandrovsk district is harsher than in Arkhangelsk, spring and summer are like Finland’s, and autumn like Petersburg’s; the mean annual temperature is like that of the Solovetsky Islands, where it likewise equals zero. In the valley of the Duika permafrost is observed. Polyakov found it on June 20 at a depth of three-quarters of an arshin. On July 14 he found, under piles of debris and in hollows near the mountains, snow that did not melt until the end of July. On July 24, 1889, snow fell on the mountains here, which are not high, and everyone put on fur coats and sheepskins. The Duika, observed over nine years, broke up as early as April 23 and as late as May 6. In all nine winters there was not a single thaw. There is frost on 181 days of the year, and a cold wind blows on 151. All this is of considerable practical importance. In Cherepovets district, where the summer is warmer and longer, buckwheat, cucumbers, and wheat, according to Gryaznov, do not ripen well; while in Alexandrovsk district, according to the testimony of the local inspector of agriculture, in not a single year has there been observed a sum of warmth sufficient for the full ripening of oats and wheat.
Средняя годовая температура в Александровском округе равна +0,1, то есть почти 0, а в Череповецком уезде +2,7. Зима в Александровском округе суровее, чем в Архангельске, весна и лето, как в Финляндии, и осень, как в Петербурге, средняя годовая температура, как в Соловецких островах, где она тоже равна нулю. В долине Дуйки наблюдается вечная мерзлота. Поляков нашел ее 20 июня на глубине 3/4 аршина. Он же 14 июля нашел под кучами мусора и в ложбинах около гор снег, который растаял только в конце июля. 24 июля 1889 г. на горах, которые здесь невысоки, выпал снег и все нарядились в шубы и тулупы. Вскрытия Дуйки за 9 лет наблюдались: самое раннее 23 апреля и самое позднее 6 мая. За все девять зим ни разу не было оттепели. 181 день в году бывает мороз и в 151 дует холодный ветер. Всё это имеет важное практическое значение. В Череповецком уезде, где лето теплее и продолжительнее, по Грязнову, не могут хорошо вызревать греча, огурцы и пшеница, а в Александровском округе, по свидетельству здешнего инспектора сельского хозяйства, ни в один год не была наблюдаема сумма тепла, достаточная для полного вызревания овса и пшеницы.
What most deserves the attention of the agronomist and the hygienist is the excessive dampness here. There are on average 189 days a year with precipitation: 107 with snow and 82 with rain (in Cherepovets district, 81 days with rain and 82 with snow). For weeks on end the sky is entirely covered with leaden clouds, and the cheerless weather, dragging on day after day, seems endless to the inhabitants. Such weather disposes people to oppressive thoughts and dismal drinking. Perhaps under its influence many cold-hearted people have become cruel, and many kind-hearted, weak-spirited people, not seeing the sun for weeks and even months at a time, have lost forever their hope of a better life. Polyakov writes of June 1881 that there was not a single clear day in the entire month, and from the report of the inspector of agriculture it appears that over a four-year period, in the interval from May 18 to September 1, the average number of clear days did not exceed eight. Fogs here are quite frequent, especially at sea, where they represent a real disaster for sailors; salty sea fogs, it is said, have a destructive effect on the coastal vegetation, on the trees, and on the meadows. Below I shall speak of settlements whose inhabitants, chiefly because of these fogs, have already ceased sowing grain and put all their arable land under potatoes. Once, in clear sunny weather, I watched a wall of fog, perfectly white, milk-colored, advancing from the sea; it was as though a white curtain had descended from the sky to the earth.
Наибольшего внимания со стороны агронома и гигиениста заслуживает здешняя чрезмерная влажность. В году бывает дней с осадками в среднем 189: 107 со снегом и 82 с дождем (в Череповецком уезде 81 день с дождем и 82 со снегом). Небо по целым неделям бывает сплошь покрыто свинцовыми облаками, и безотрадная погода, которая тянется изо дня в день, кажется жителям бесконечною. Такая погода располагает к угнетающим мыслям и унылому пьянству. Быть может, под ее влиянием многие холодные люди стали жестокими и многие добряки и слабые духом, не видя по целым неделям и даже месяцам солнца, навсегда потеряли надежду на лучшую жизнь. Поляков пишет про июнь 1881 г., что не было ни одного ясного дня в течение всего месяца, а из отчета инспектора сельского хозяйства видно, что за четырехлетний период в промежуток от 18 мая по 1 сентября число ясных дней в среднем не превышает 8. Туманы здесь довольно частое явление, особенно на море, где они представляют для моряков настоящее бедствие; соленые морские туманы, как говорят, действуют разрушающим образом на прибрежную растительность, и на деревья, и на луга. Ниже я буду говорить о селениях, жители которых, благодаря главным образом этим туманам, уже перестали сеять зерновые хлеба и всю свою пахотную землю пускают под картофель. Однажды в ясную солнечную погоду я видел, как с моря надвигалась стена тумана совершенно белого, молочного цвета; походило на то, как будто с неба на землю опустился белый занавес.
The meteorological station is equipped with instruments tested and acquired at the Main Physical Observatory in Petersburg. It has no library. Besides the aforementioned clerk Golovatsky and his wife, I counted six laborers and one female laborer at the station. What they do there, I do not know.
Метеорологическая станция снабжена инструментами, проверенными и приобретенными в главной физической обсерватории в Петербурге. Библиотеки при ней нет. Кроме вышеупомянутого писаря Головацкого и его жены, на станции я еще записал шесть работников и одну работницу. Что они тут делают, не знаю.
In Korsakovka there is a school and a chapel. There was also a hospital ward, where 14 syphilitics and 3 lunatics were housed together; one of the latter had contracted syphilis. It is also said that the syphilitics prepared ship’s rope and lint for the surgical department. But I did not manage to visit this medieval institution, since in September it was closed by a young military doctor who was temporarily filling the post of prison physician. If lunatics were burned here at the stake by order of the prison doctors, that too would not be surprising, since the local hospital arrangements are at least two hundred years behind civilization.
В Корсаковке есть школа и часовня. Был и больничный околоток, где вместе помещались 14 сифилитиков и 3 сумасшедших; один из последних заразился сифилисом. Говорят также, что сифилитики приготовляли для хирургического отделения морской канат и корпию. Но я не успел побывать в этом средневековом учреждении, так как в сентябре оно было закрыто молодым военным врачом, исправлявшим временно должность тюремного врача. Если бы здесь сумасшедших сожигали на кострах по распоряжению тюремных врачей, то и это не было бы удивительно, так как местные больничные порядки отстали от цивилизации по крайней мере лет на двести.
In one hut, already in the dusk, I came upon a man of about forty, dressed in a jacket and trousers worn outside his boots; a shaved chin, a dirty, unstarched shirt, something like a necktie – to all appearances a privileged prisoner. He sat on a low stool eating salt beef and potatoes from a clay bowl. He gave his surname, which ended in "-sky," and for some reason it seemed to me that I saw before me a former officer, also ending in "-sky," who had been sent to penal servitude for a disciplinary offense.
В одной избе уже в сумерках я застал человека лет сорока, одетого в пиджак и в брюки навыпуск; бритый подбородок, грязная, некрахмаленная сорочка, подобие галстука – по всем видимостям привилегированный. Он сидел на низкой скамеечке и из глиняной чашки ел солонину и картофель. Он назвал свою фамилию с окончанием на кий, и мне почему-то показалось, что я вижу перед собой одного бывшего офицера, тоже на кий, который за дисциплинарное преступление был прислан на каторгу.
"Are you a former officer?" I asked.
– Вы бывший офицер? – спросил я.
"No indeed, Your High Nobility, I am a priest."
– Никак нет, ваше высокоблагородие, я священник.
I do not know what he was sent to Sakhalin for, nor did I ask; when a man who so recently was called Father Ioann and "batyushka," whose hand was kissed, stands before you at attention, in a wretched, worn-out jacket, one does not think about the crime. In another hut I observed the following scene. A young convict, a brunet with an unusually sorrowful face, dressed in a dandyish blouse, sits at the table, his head propped on both hands; the housewife, a convict woman, is clearing the samovar and cups from the table. To my question whether he was married, the young man answers that his wife had come to Sakhalin voluntarily to join him, with their daughter, but that it has now been two months since she left for Nikolayevsk with the child and has not returned, though he has already sent her several telegrams. "And she won’t come back," says the housewife with a certain malicious satisfaction. "What’s she got to do here? Hasn’t she seen your Sakhalin before? Easy to say!" He says nothing, and she goes on: "And she won’t come back. She’s a young free woman – what does she care? She flew off like a bird, and that was that, not a word, not a sound. Not like you and me. If I hadn’t killed my husband, and you hadn’t set the fire, we’d be free too now, and here you sit and wait for the wind in the field, for your little wife, let your heart bleed all it likes..." He suffers, his soul is heavy as lead, by the look of it, but she goes on sawing at him and sawing; I leave the hut, and her voice is still audible.
Не знаю, за что его прислали на Сахалин, да и не спрашивал я об этом; когда человек, которого еще так недавно звали отцом Иоанном и батюшкой и которому целовали руку, стоит перед вами навытяжку, в жалком поношенном пиджаке, то думаешь не о преступлении. В другой избе я наблюдал такую сцену. Молодой каторжный, брюнет с необыкновенно грустным лицом, одетый в щегольскую блузу, сидит у стола, подперев голову обеими руками, хозяйка-каторжная убирает со стола самовар и чашки. На мой вопрос, женат ли он, молодой человек отвечает, что за ним на Сахалин прибыла добровольно его жена с дочерью, но что вот уже два месяца, как она уехала с ребенком в Николаевск и не возвращается, хотя он послал ей уже несколько телеграмм. "И не вернется, – говорит хозяйка с каким-то злорадством. – Что ей тут делать? Сахалина твоего не видала, что ли? Легко ли дело!" Он молчит, а она опять: "И не вернется. Баба она молодая, вольная, – чего ей? Залетела, как птица, – и была такова, ни слуху ни духу. Вот не то, что я да ты. Не убивала бы я мужа, а ты бы не поджигал, и мы тоже были бы теперь вольные, а теперь вот сиди и жди ветра в поле, свою женушку, да пускай вот твое сердце кровью обливается..." Он страдает, на душе у него, по-видимому, свинец, а она пилит его и пилит; выхожу из избы, а голос ее всё слышно.
In Korsakovka the convict Kislyakov went about the huts with me, a rather strange man. Court reporters have probably not forgotten him yet. This is the same Kislyakov, formerly a military clerk, who in Petersburg, on Nikolayevskaya Street, killed his wife with a hammer and himself came to the chief of police to report his crime. By his account, his wife had been a beauty and he had loved her very much, but once, having quarreled with her, he swore before an icon that he would kill her, and from that moment until the very murder some invisible force kept whispering in his ear: "Kill her, kill her!" Before the trial he was held in St. Nicholas Hospital; probably because of this he considers himself a psychopath, for he has more than once asked me to intercede so that he might be declared insane and confined to a monastery. His whole term of penal labor consists in being assigned, in the prison, to make pegs for attaching tags to bread rations – work that seems not hard, but he hires someone else to do it in his place, while he himself "gives lessons," that is, does nothing at all. He is dressed in a jacket suit of sailcloth and has a respectable-looking appearance. He is not a clever fellow, but a talker and a philosopher. "Where there are fleas, there are children," he would say in a sweet velvety baritone whenever he saw children. When people asked in his presence why I was taking the census, he would say: "So as to send us all to the moon. Know where the moon is?" And when we were walking back to Alexandrovsk late in the evening, he repeated several times, quite out of the blue: "Revenge is the noblest feeling of all."
В Корсаковке вместе со мной ходил по избам каторжный Кисляков, довольно странный человек. Судебные репортеры, вероятно, еще не забыли его. Это тот самый Кисляков, из военных писарей, который в Петербурге на Николаевской убил молотком свою жену и сам явился к градоначальнику объявить о своем преступлении. По его рассказу, жена у него была красавица и он очень любил ее, но как-то раз, повздорив с ней, он поклялся перед образом, что убьет ее, и с этого времени до самого убийства какая-то невидимая сила не переставала шептать ему на ухо: "Убей, убей!" До суда он сидел в больнице св. Николая; вероятно, поэтому сам считает себя психопатом, так как не раз просил меня похлопотать о том, чтобы его признали сумасшедшим и заточили в монастырь. Вся его каторга заключается в том, что в тюрьме ему поручено делать колышки для прикрепления привесков к хлебным порциям – работа, кажется, не трудная, но он нанимает вместо себя другого, а сам "дает уроки", то есть ничего не делает. Одет он в пиджачный костюм из парусинки и наружность имеет благообразную. Парень недалекий, но говорун и философ. "Где блохи, там и дети", – говорил он сладким бархатным баритоном всякий раз при виде детей. Когда спрашивали при нем, зачем я делаю перепись, он говорил: "Затем, чтобы всех нас отправить на луну. Знаешь, где луна?" А когда мы поздно вечером возвращались пешком в Александровск, он несколько раз, что называется, ни к селу ни к городу, повторил: "Месть есть самое благородное чувство".
Farther upstream along the Duika follows the settlement of Novo-Mikhailovskoye, founded in 1872 and so named because Mitsul’s first name was Mikhail. Many writers call it Verkhneye Urochishche (Upper Tract), while the local settlers call it Pashnya (Ploughland). The settlement has 520 inhabitants: 287 men and 233 women. There are 133 householders, two of whom have co-owners. Arable plots are recorded for every household in the household census, and 84 households have large livestock, yet nevertheless the huts, with few exceptions, are strikingly poor, and the inhabitants say with one voice that on Sakhalin one cannot make a living "in any way at all." They say that in earlier years, when poverty in Novo-Mikhailovka was appalling, a footpath led from the settlement to Duye, trodden out by convict and free women who went to the Duye and Voyevodsk prisons to sell themselves to the prisoners for a few copper coins. I can attest that this path has not yet grown over. Those inhabitants who, like the Korsakovka people, have large arable plots, from three to six and even eight desyatinas, are not in want, but such plots are few and grow fewer every year, and at present more than half the households hold plots of from one-eighth to one and a half desyatinas, which means that grain farming brings them nothing but losses. The old-timer householders, taught by experience, sow only barley and have taken to putting their arable plots under potatoes.
Дальше вверх по Дуйке следует селение Ново-Михайловское, основанное в 1872 г. и названное так потому, что Мицуля звали Михаилом. У многих авторов оно называется Верхним Урочищем, а у здешних поселенцев – Пашней. Жителей в селении 520: 287 м. и 233 ж. Хозяев 133, и из них двое имеют совладельцев. Пахотные участки показаны в подворной описи у всех хозяев, крупный скот имеется у 84, но тем не менее все-таки избы, за немногими исключениями, поражают своею бедностью, и жители в один голос заявляют, что на Сахалине не проживешь "никаким родом". Рассказывают, что в прежние годы, когда бедность в Ново-Михайловке была вопиющая, из селения вела в Дуэ тропинка, которую протоптали каторжные и свободные женщины, ходившие в Дуйскую и Воеводскую тюрьмы продавать себя арестантам за медные гроши. Могу удостоверить, что тропинка эта не заросла еще и до сих пор. Те из жителей, которые, подобно корсаковцам, имеют большие пахотные участки, от 3 до 6 и даже 8 десятин, не бедствуют, но таких участков мало и с каждым годом становится всё меньше и меньше, и в настоящее время больше половины хозяев владеют участками от 1/8 до 1 1/2 дес., а это значит, что хлебопашество дает им одни только убытки. Хозяева-старожилы, искушенные опытом, сеют только ячмень и свои пахотные участки стали пускать под картофель.
The land here does not serve as a lure and does not dispose people to a settled life. Of those householders who took up plots in the first four years after the settlement’s founding, not one remains; from 1876 there remain 9, from 1877 – 7, from 1878 – 2, from 1879 – 4, and all the rest are newcomers.
Земля здесь не служит приманкой и не располагает к оседлой жизни. Из тех хозяев, которые сели на участки в первые четыре года после основания селения, не осталось ни одного; с 1876 г. сидят 9, с 1877 г. – 7, с 1878 г. – 2, с 1879 г. – 4, а все остальные – новички.
In Novo-Mikhailovka there is a telegraph station, a school, a barracks for almshouse residents, and the skeleton of an unfinished wooden church. There is a bakery where bread is baked for the convicts employed on road works in the Novo-Mikhailovka district; it is baked, apparently, with no oversight whatsoever from the authorities, for the bread here is dreadful.
В Ново-Михайловке телеграфная станция, школа, казарма для богадельщиков и остов недостроенной деревянной церкви. Есть пекарня, где пекут хлеб для каторжных, занятых дорожными работами в районе Ново-Михайловки; пекут, должно быть, без всякого контроля со стороны начальства, так как хлеб здесь отвратительный.
No one passing through Novo-Mikhailovka can avoid making the acquaintance of the exile-peasant Potyomkin, who lives there. When some important person comes to Sakhalin, Potyomkin presents him with bread and salt; when people wish to demonstrate that the agricultural colony has succeeded, they usually point to Potyomkin. In the household census he is recorded as having 20 horses and 9 head of cattle, but they say he has twice as many horses. He keeps a shop, and has another shop in Duye, where his son does the trading. He gives the impression of a businesslike, intelligent, and prosperous Old Believer. His rooms are clean, the walls are papered, and there is a picture: "Marienbad, sea bathing near Libava." He himself and his old wife are dignified, sensible, and diplomatic in conversation. When I drank tea at his house, he and his wife told me that one can live on Sakhalin and the land yields well, but that the whole trouble is that nowadays people have grown lazy, spoiled, and do not try. I asked him whether it was true that he had once treated some important personage to watermelons and melons from his own gardens. He did not blink an eye and answered: "That is correct; melons do sometimes ripen here" Potyomkin arrived on Sakhalin already a wealthy man. Dr. Avgustinovich, who saw him three years after his arrival on Sakhalin, writes that "the best house of all belongs to the exile Potyomkin." If in the space of three years the convict Potyomkin managed to build himself a good house, acquire horses, and marry off his daughter to a Sakhalin official, then, I think, farming has nothing to do with it..
Каждому проезжающему через Ново-Михайловку не миновать познакомиться с живущим здесь крестьянином из ссыльных Потемкиным. Когда на Сахалин приезжает какое-нибудь важное лицо, то Потемкин подносит ему хлеб-соль; когда хотят доказать, что сельскохозяйственная колония удалась, то указывают обыкновенно на Потемкина. В подворной описи у него показано 20 лошадей и 9 голов рогатого скота, но говорят, что лошадей у него вдвое больше. Он имеет лавочку, и есть у него еще лавочка в Дуэ, где торгует его сын. Впечатление производит он делового, умного и зажиточного раскольника. В комнатах у него чисто, стены оклеены обоями и есть картина: "Мариенбад, морские купанья близ Либавы". Сам он и его жена-старушка степенны, рассудительны и в разговоре политичны. Когда я пил у него чай, то он и его жена говорили мне, что жить на Сахалине можно и земля хорошо родит, но что всё горе в том, что нынче народ обленился, избаловался и не старается. Я спросил его: правду ли говорят, что он угощал одну важную особу арбузами и дынями из собственных огородов? Он не моргнул глазом и ответил: "Это точно, дыни здесь, случается, поспевают" Потемкин прибыл на Сахалин уже богатым. Д-р Августинович, видевший его через три года после его прибытия на Сахалин, пишет, что "лучше всех дом ссыльного Потемкина". Если за трехлетний период каторжный Потемкин успел построить себе хороший дом, завести лошадей и выдать дочь за сахалинского чиновника, то, я думаю, сельское хозяйство тут ни при чем..
Another Sakhalin celebrity lives in Novo-Mikhailovka – the settler Tersky, a former executioner. He coughs, clutches his chest with pale, bony hands, and complains that his belly is torn inside. He began to waste away from the day he was punished, by order of the authorities, for some offense, by the present Alexandrovsk executioner Komelev. Komelev exerted himself so thoroughly that he "very nearly knocked the life out of him." But Komelev soon fell into some trouble of his own – and a holiday came for Tersky. He gave himself free rein and flogged his colleague in revenge so savagely that, they say, the man’s flesh still festers to this day. They say that if you put two venomous spiders in one jar, they will eat each other to death.
В Ново-Михайловке проживает еще одна сахалинская знаменитость – поселенец Терский, бывший палач. Он кашляет, держится за грудь бледными, костлявыми руками и жалуется, что у него живот надорван. Стал он чахнуть с того дня, как по приказанию начальства за какую-то провинность был наказан теперешним александровским палачом Комелевым. Комелев так постарался, что "чуть души не вышиб". Но скоро провинился в чем-то Комелев – и наступил праздник для Терского. Этот дал себе волю и в отместку отодрал коллегу так жестоко, что у того, по рассказам, до сих пор гноится тело. Говорят, что если двух ядовитых пауков посадить в одну банку, то они заедят друг друга до смерти.
Until 1888 Novo-Mikhailovka was the last settlement on the Duika; now there are also Krasny Yar and Butakovo. A road is being built to these settlements from Novo-Mikhailovka. I had to travel the first half of the way to Krasny Yar, some three versts, along a new road, smooth and straight as a ruler, and the second half along a picturesque clearing cut through the taiga, where the stumps have already been grubbed out and the going is as easy and pleasant as on a good country road. Sizable timber trees along the way have almost everywhere already been felled, but the taiga is still imposing and beautiful. Birches, aspens, poplars, willows, ash trees, elder, bird cherry, meadowsweet, hawthorn, and among them grass taller than a man, with gigantic ferns and burdocks whose leaves are more than an arshin across, merging with the shrubs and trees into a dense, impenetrable thicket that shelters bears, sables, and deer. On both sides, where the narrow valley ends and the mountains begin, coniferous forests of fir, spruce, and larch stand like a green wall, and above them again a deciduous forest, while the mountaintops are bare or covered with brush. Such huge burdocks as here I have not met anywhere else in Russia, and it is chiefly they that lend the local thickets, forest clearings, and meadows their peculiar look. I have already written that at night, especially by moonlight, they appear fantastical. The scene is completed by yet another splendid plant of the umbellifer family, which seems to have no name in Russian: a straight stem up to ten feet high and three inches thick at the base, purplish-red in its upper part, bearing an umbel up to a foot across; around this main umbel cluster four to six smaller umbels, giving the plant the look of a candelabrum. In Latin this plant is called angelophyllum ursinum bear’s-root (Lat.)..
До 1888 г. Ново-Михайловка была последним селением по Дуйке, теперь же есть еще Красный Яр и Бутаково. К этим селениям от Ново-Михайловки проводят дорогу. Первую половину пути к Красному Яру, версты три, мне пришлось ехать по новой, гладкой и прямой, как линейка, дороге, а вторую по живописной тайговой просеке, на которой пни уже выкорчеваны и езда легка и приятна, как по хорошей проселочной дороге. Крупные строевые экземпляры деревьев по пути почти везде уже срублены, но тайга всё еще внушительна и красива. Березы, осины, тополи, ивы, ясени, бузина, черемуха, таволга, боярышник, а между ними трава в рост человека и выше; гигантские папоротники и лопухи, листья которых имеют более аршина в диаметре, вместе с кустарниками и деревьями сливаются в густую непроницаемую чащу, дающую приют медведям, соболям и оленям. По обе стороны, где кончается узкая долина и начинаются горы, зеленою стеной стоят хвойные леса из пихт, елей и лиственниц, выше их опять лиственный лес, а вершины гор лысы или покрыты кустарником. Таких громадных лопухов, как здесь, я не встречал нигде в России, и они-то главным образом придают здешней чаще, лесным полянам и лугам оригинальную физиономию. Я уже писал, что ночью, особенно при лунном свете, они представляются фантастическими. В этом отношении декорацию пополняет еще одно великолепное растение из семейства зонтичных, которое, кажется, не имеет на русском языке названия: прямой ствол вышиною до десяти футов и толщиною в основании три дюйма, пурпурово-красный в верхней части, держит на себе зонтик до одного фута в поперечнике; около этого главного зонта группируются 4 – 6 зонтов меньшего размера, придающие растению вид канделябра. По-латыни это растение называется angelophyllum ursinum медвежий корень (лат.)..
* Most writers dislike the local scenery. This is because they came to Sakhalin still under the fresh impression of Ceylonese or Japanese or Amur nature, and because they began with Alexandrovsk and Duye, where nature is indeed poor. The local weather is also to blame. However beautiful and original the Sakhalin landscape may be, if it hides for weeks in fog or rain, it is hard to appreciate it as it deserves.
* Большинству авторов здешний пейзаж не нравится. Это оттого, что они приезжали на Сахалин, находясь еще под свежим впечатлением цейлонской и японской или амурской природы, и оттого, что они начинали с Александровска и Дуэ, где природа в самом деле жалка. Виновата в этом и здешняя погода. Как бы ни был красив и оригинален сахалинский пейзаж, но если он по неделям прячется в тумане или в дожде, то трудно оценить его по достоинству.
Krasny Yar has existed only two years. It has one wide street, but there is as yet no road, and people go from hut to hut over hummocks, over heaps of clay and shavings, jumping across logs, stumps, and ditches in which brown water stands stagnant. The huts are not yet finished. One householder is making bricks, another is daubing a stove, a third is dragging a log across the street. There are 51 householders in all. Of these, three – among them a Chinese man, Pen-Ogi-Tsoi – abandoned their half-built huts and left, and no one knows where they are now. And the Caucasians, of whom there are seven here, have already given up work, crowded into one hut, and huddle together against the cold, though it is only the second of August. That the settlement is still young and barely beginning its life is also evident from the figures. There are 90 inhabitants, with men to women in the ratio of two to one; three lawful families and twenty free unions, and only nine children under five years of age. Three householders keep horses, nine keep cows. At present all the householders receive the convict ration, but what they will live on afterward is still unknown; as for grain farming, in any case, the prospects are poor. So far only 24 1/4 desyatinas have been found and cleared for plough and potato land, that is, less than half a desyatina per household. There are no hayfields at all. And since the valley here is narrow and hemmed in on both sides by mountains on which nothing grows, and since the administration stops at no consideration when it needs to get people off its hands, and will no doubt go on settling dozens of new householders here every year, the arable plots will remain as they are now, that is, an eighth, a quarter, or a half of a desyatina, and perhaps even less. I do not know who chose the site for Krasny Yar, but by all appearances it was entrusted to people with no competence in the matter, who had never lived in the countryside, and, above all, who thought least of all about an agricultural colony. There is not even decent water here. When I asked where they got drinking water, I was shown a ditch.
Красный Яр существует только второй год. В нем одна широкая улица, но дороги еще нет, и от избы к избе ходят по кочкам, по кучам глины и стружкам и прыгают через бревна, пни и канавы, в которых застоялась коричневая вода. Избы еще не готовы. Один хозяин делает кирпичи, другой мажет печку, третий тащит через улицу бревно. Всех хозяев 51. Из них трое – и между ними китаец Пен-Оги-Цой – побросали свои начатые избы, ушли, и не известно никому, где они теперь. А кавказцы, их здесь семеро, уже прекратили работы, сбились все в одну избу и жмутся от холода, хотя еще только второе августа. Что селение еще молодо и едва начинает свою жизнь, видно также из цифр. Жителей 90, причем мужчины относятся к женщинам, как 2 к 1; законных семей – 3, а свободных – 20, и детей до пятилетнего возраста только 9. Лошадей имеют 3 хозяина, коров – 9. В настоящее время все хозяева получают арестантский паек, но чем они будут питаться впоследствии, пока неизвестно; на хлебопашество же, во всяком случае, надежды плохие. До сих пор успели найти и раскорчевать под пашню и картофель только 24 1/4 дес., то есть меньше чем 1/2 дес. на хозяйство. Сенокосов нет вовсе. А так как долина здесь узка и с обеих сторон стиснута горами, на которых ничего не родится, и так как администрация не останавливается ни перед какими соображениями, когда ей нужно сбыть с рук людей, и, наверное, ежегодно будет сажать сюда на участки десятки новых хозяев, то пахотные участки останутся такими же, как теперь, то есть в 1/8, 1/4 и 1/2 дес., а пожалуй, и меньше. Я не знаю, кто выбирал место для Красного Яра, но по всему видно, что это возложено было на людей некомпетентных, никогда не бывавших в деревне, а главное, меньше всего думавших о сельскохозяйственной колонии. Тут даже порядочной воды нет. Когда я спросил, откуда берут воду для питья, то мне указали на канаву.
All the huts here are built to the same pattern, two-windowed, of poor, damp timber, with the sole aim of somehow serving out the settlement term and leaving for the mainland. There is no oversight of the construction on the part of the administration, probably because there is not a single official among them who knows how huts ought to be built or stoves laid. By the official establishment, incidentally, Sakhalin is supposed to have an architect, but he was not there while I was there, and in any case he is apparently in charge only of government buildings. The most cheerful and welcoming house of all is the government house where the overseer Ubiennykh lives, a small, frail little soldier, whose looks entirely suit his surname [murdered]; there is indeed something slain, bitterly bewildered, in his face. Perhaps this is because a tall, stout settler-woman, his common-law wife, lives with him in the one room and has presented him with a numerous family. He already holds a senior overseer’s rank, and his whole service consists in reporting to visitors that all is well in this best of worlds. But even he does not like Krasny Yar and wants out of Sakhalin. He asked me whether his common-law wife would be allowed to go with him when he retires and returns to the mainland. This question troubles him greatly.
Все избы здесь на одинаковый фасон, двухоконные, строятся из плохого и сырого леса, с единственным расчетом – отбыть как-нибудь поселенческий срок и уехать на материк. Контроля над постройками со стороны администрации нет, вероятно, по той причине, что между чиновниками нет ни одного, который знал бы, как нужно строить избы и класть печи. По штату, впрочем, на Сахалине полагается архитектор, но при мне его не было, да и заведует он, кажется, одними только казенными постройками. Веселее и приветливее всех смотрит казенный дом, где живет надзиратель Убьенных, маленький, тщедушный солдатик, с выражением, которое вполне подходит к его фамилии; на лице у него в самом деле что-то убиенное, горько-недоумевающее. Быть может, это оттого, что с ним в одной комнате живет высокая и полная поселка, его сожительница, подарившая его многочисленным семейством. Он состоит уже на старшем надзирательском окладе, и вся служба его заключается только в докладах приезжающим, что всё на этом свете обстоит благополучно. Но и ему не нравится Красный Яр и хочется вон из Сахалина. Он меня спрашивал: пустят ли его сожительницу с ним вместе, когда он выйдет в запас и пойдет на материк? Этот вопрос его очень беспокоит.
I was not in Butakovo The settlement is so named in honor of A. M. Butakov, head of Tymovsk district.. According to the household census, part of which I was able to verify and supplement from the priest’s confession register, there are 39 inhabitants in all. Only 4 adult women. There are 22 householders. Only 4 houses are finished so far, while the rest have only their log frames up. Land under plough and potatoes amounts to only 4 1/2 desyatinas in all. There is as yet no livestock or poultry belonging to any household.
В Бутакове Названо так селение в честь А. М. Бутакова, начальника Тымовского округа. я не был. По данным подворной описи, часть которых я мог проверить и дополнить по исповедной книге священника, всех жителей там 39. Взрослых женщин только 4. Хозяев 22. Готовы пока 4 дома, а у остальных хозяев стоят еще срубы. Земли под пашней и картофелем всего 4 1/2 дес. Скота и птицы пока нет еще ни у одного хозяина.
Having finished with the valley of the Duika, I turn to the small river Arkai, on which stand three settlements. The valley of the Arkai was chosen for settlement not because it was better explored than the others or better suited to the colony’s needs, but simply by chance, only because it lies closest of all the valleys to Alexandrovsk.
Покончив с долиной Дуйки, перехожу к небольшой речке Аркай, на которой стоят три селения. Избрана долина Аркая для поселений не потому, чтобы она была лучше других исследована или удовлетворяла потребностям колонии, а просто случайно, только потому, что она находится к Александровску ближе других долин.
VIII
VIII
The river Arkai. – The Arkovo outpost. – First, Second, and Third Arkovo. – The Arkovo valley. – Settlements along the western coast: Mgachi, Tangi, Khoe, Trambaus, Viakhtu, and Vangi. – The tunnel. – The cable house. – Duye. – Barracks for families. – The Duye prison. – The coal mines. – The Voyevodsk prison. – Men chained to wheelbarrows.
Река Аркай. – Арковский кордон. – Первое, Второе и Третье Арково. – Арковская долина. – Селения по западному побережью: Мгачи, Танги, Хоэ, Трамбаус, Виахты и Ванги. – Туннель. – Кабельный домик. – Дуэ. – Казармы для семейных. – Дуйская тюрьма. – Каменноугольные копи. – Воеводская тюрьма. – Прикованные к тачкам.
The little river Arkai flows into the Tatar Strait some eight to ten versts north of the Duika. Not long ago it was a real river, and salmon were caught in it; now, owing to forest fires and logging, it has grown shallow and dries up almost completely by summer. In heavy rains, however, it floods as in spring, violently and noisily, and then makes itself felt. More than once it has already washed away vegetable gardens from the banks and carried off into the sea the settlers’ hay and their whole harvest. There is no way to guard against such a disaster, since the valley is narrow and the only escape from the river is up into the mountains Some five years ago an important personage, discussing farming with the settlers and offering them advice, said, among other things: "Bear in mind that in Finland they sow grain on mountain slopes." But Sakhalin is not Finland; the climatic conditions, and above all the soil conditions, rule out any sort of cultivation on the local mountains. The inspector of agriculture, in his report, advises keeping sheep, which could "profitably make use of those meager but numerous pastures on the mountain slopes on which large livestock cannot get enough to eat." But this advice has no practical value, since sheep could "make use" of the pastures only during the brief summer, while through the long winter they would die of hunger..
Речка Аркай впадает в Татарский пролив, верст на 8 – 10 севернее Дуйки. Еще недавно она была настоящею рекой и в ней ловили рыбу горбушу, теперь же, вследствие лесных пожаров и порубок, она обмелела и к лету пересыхает совершенно. Впрочем, во время сильных дождей она разливается по-весеннему, бурно и шумно, и тогда дает себя знать. Уже случалось не раз, что она смывала с берегов огороды и уносила в море сено и весь поселенческий урожай. Уберечься от такой беды невозможно, так как долина узка и уйти от реки можно только на горы Лет пять назад один важный человек, беседуя с поселенцами о сельском хозяйстве и давая им советы, сказал, между прочим: "Имейте в виду, что в Финляндии сеют хлеб по склонам гор". Но Сахалин – не Финляндия, климатические, а главным образом почвенные условия исключают какую бы то ни было культуру на здешних горах. Инспектор сельского хозяйства в своем отчете советует завести овец, которые могли бы "с выгодою использовать те скудные, но многочисленные выгоны по склонам гор, на которых крупный скот не наедается". Но совет этот не имеет практического значения, так как овцы могли бы "использовать" выгоны только в течение короткого лета, а в длинную зиму они околевали бы с голоду..
At the very mouth of the Arkai, at the turn into the valley, stands the Gilyak hamlet of Arkai-vo, which gave its name to the Arkovo outpost and to the three settlements: First, Second, and Third Arkovo. From Alexandrovsk two roads lead into the Arkovo valley: one through the mountains, which was impassable while I was there, since the bridges on it had burned during the forest fires, and the other along the seashore, which is passable only at low tide. I first set out for the Arkai on July 31 at eight in the morning. The tide was beginning to go out. It smelled of rain. The overcast sky, the sea on which not a single sail could be seen, and the steep clay bank were harsh; the waves rumbled dully and mournfully. From the high bank, stunted, sickly trees looked down; here, in the open, each of them wages a solitary, bitter struggle against the frosts and the cold winds, and each must, in autumn and winter, through long, terrible nights, sway restlessly from side to side, bend to the ground, creak plaintively – and no one hears these complaints.
У самого устья Аркая при повороте на долину стоит гиляцкая деревушка Аркай-во, давшая название арковскому кордону и трем селениям: Первому, Второму и Третьему Арково. Из Александровска в Арковскую долину ведут две дороги: одна – горная, по которой при мне не было проезда, так как во время лесных пожаров на ней сгорели мосты, и другая – по берегу моря; по этой последней езда возможна только во время отлива. В первый раз я выехал к Аркаю 31 июля в 8 часов утра. Отлив начинался. Пахло дождем. Пасмурное небо, море, на котором не видать ни одного паруса, и крутой глинистый берег были суровы; глухо и печально шумели волны. С высокого берега смотрели вниз чахлые, больные деревья; здесь на открытом месте каждое из них в одиночку ведет жестокую борьбу с морозами и холодными ветрами, и каждому приходится осенью и зимой, в длинные страшные ночи, качаться неугомонно из стороны в сторону, гнуться до земли, жалобно скрипеть, – и никто не слышит этих жалоб.
The Arkovo outpost stands near the Gilyak hamlet. It once served as a watch-post, where soldiers lived and caught runaways; now an overseer lives there, apparently performing the duties of superintendent of settlements. Some two versts from the outpost lies First Arkovo. It has only one street and, owing to the lie of the land, can grow only in length, not in width. When in time all three Arkovos merge together, Sakhalin will have a very large village consisting of a single street. First Arkovo was founded in 1883. It has 136 inhabitants: 83 men and 53 women. There are 28 householders, and all of them live as families except for the convict woman Pavlovskaya, a Catholic, whose common-law partner, the real head of the household, has recently died; she asked me insistently: "Appoint me a husband!" Three have two houses each. Second Arkovo was founded in 1884. It has 92 inhabitants: 46 men and 46 women. There are 24 householders, all living as families. Two of them have two houses each. Third Arkovo was founded in the same year as Second Arkovo, which shows how great was the haste to settle the Arkovo valley. It has 41 inhabitants: 19 men and 22 women. There are 10 householders, with one co-owner among them. Nine live as families.
Арковский кордон находится около гиляцкой деревушки. Прежде он имел значение сторожевого пункта, в нем жили солдаты, которые ловили беглых, теперь же здесь живет надзиратель, исполняющий должность, кажется, смотрителя поселений. Верстах в двух от кордона расположилось Первое Арково. Оно имеет одну только улицу и благодаря условиям места может расти только в длину, но не в ширину. Когда со временем все три Арково сольются вместе, то Сахалин будет иметь очень большое село, состоящее из одной только улицы. Основано Первое Арково в 1883 г. Жителей 136: 83 м. и 53 ж. Хозяев 28, и все они живут семейно, кроме каторжной Павловской, католички, у которой недавно умер сожитель, настоящий хозяин дома; она убедительно просила меня: "Назначь мне хозяина!" Трое имеют по два дома. Второе Арково основано в 1884 г. В нем жителей 92: 46 м. и 46 ж. Хозяев 24, все живут семейно. Из них двое имеют по два дома. Третье Арково основано одновременно со Вторым, и из этого видно, как спешили заселить Арковскую долину. Жителей 41: 19 м. и 22 ж. Хозяев 10 и при них один совладелец. Семейно живут 9.
In the three Arkovos arable land is recorded for every householder, and the size of the plots ranges between half a desyatina and two. One householder has three desyatinas recorded. Wheat, barley, and rye are sown in no small quantity, and potatoes are planted. Most have livestock and poultry. Judging by the data of the household census, gathered by the superintendent of settlements, one might conclude that all three Arkovos have made considerable progress in farming in the short time of their existence; indeed, one anonymous author writes of the local agriculture: "This labor is amply rewarded thanks to the soil conditions of this locality, which are highly favorable to agriculture, as is shown by the vigor of the forest and meadow vegetation." In reality this is not so. All three Arkovos belong among the poorest settlements of Northern Sakhalin. There is arable land here, there is livestock, but there has never once been a harvest. Besides the unfavorable conditions common to the whole of Sakhalin, the local farmers meet a serious enemy in the particular features of the Arkovo valley, and above all in the soil, which the just-quoted author so praises. The soil here is a finger’s depth of humus, and the subsoil is gravel, which on hot days heats up so strongly that it dries out the roots of plants, while in wet weather it does not let water through, since it lies on clay, so that the roots rot. On such soil, it would seem, only plants with strong, deep-seated roots can survive without harm, such as burdock, and among cultivated plants only root crops – rutabaga and potatoes – for which, moreover, the soil is worked better and deeper than for grain. I have already spoken of the disasters caused by the river. There are no hayfields at all; hay is cut in scraps in the taiga or reaped with sickles wherever it can be found, and those who are better off buy it in Tymovsk district. There are stories of whole families who through the winter had not a crust of bread and lived on rutabaga alone. Shortly before my arrival, in Second Arkovo, the settler Skorin died of hunger. According to his neighbors’ account, he had for three days been eating only one pound of bread, and had done so for a very long time. "The same fate awaits all of us," his neighbors told me, frightened by his death. Describing their way of life, three women, as I recall, began to weep. In one hut, without furniture, with a dark, dismal stove taking up half the room, the peasant woman of the house had children crying around her and chicks peeping; she would go outside – the children and chicks would follow her. She looks at them and laughs and cries, and apologizes to me for the crying and peeping; she says it is from hunger, that she is waiting impatiently for her husband to return, who has gone to town to sell bilberries so as to buy bread. She chops cabbage leaves and gives them to the chicks, who rush at them greedily and, disappointed, set up an even louder peeping. In one hut lives a peasant, shaggy as a spider, with beetling brows, a convict, filthy, and with him another man just as shaggy and filthy; both have large families, and in the hut there is, as they say, want and misery – there is not even a nail. And besides the crying, the peeping, and facts such as Skorin’s death, how many indirect expressions of need and hunger there are! In Third Arkovo the hut of the settler Petrov stands locked, because he himself has been "sent, for negligence toward his household and for unauthorized slaughter of a heifer for meat, to the Voyevodsk prison, where he now remains." Evidently the calf was slaughtered out of need and sold in Alexandrovsk. The seed taken from the treasury on credit for sowing is recorded in the household census as having been sown, but in reality half of it has been eaten, and the settlers themselves do not conceal this in conversation. Whatever livestock there is has been taken from the treasury on credit and is fed at the treasury’s expense. The deeper into the forest, the more firewood, as the saying goes: all the people of Arkovo are in debt, their debt grows with every new sowing, with every extra head of livestock, and for some it already extends to an unpayable sum – two and even three hundred rubles per person.
В трех Арково пахотная земля показана у всех хозяев и величина участков колеблется между 1/2 и 2 дес. У одного показано 3 дес. Сеют в немалом количестве пшеницу, ячмень и рожь, сажают, картофель. У большинства есть скот и домашняя птица. Если судить по данным подворной описи, собранным смотрителем поселений, то можно прийти к выводу, что все три Арково в короткий срок своего существования значительно преуспели в сельском хозяйстве; недаром один анонимный автор пишет про здешнее земледелие: "Труд этот с избытком вознаграждается благодаря почвенным условиям этой местности, которые весьма благоприятны для земледелия, что сказывается в силе лесной и луговой растительности". На самом же деле это не так. Все три Арково принадлежат к беднейшим селениям Северного Сахалина. Здесь есть пахотная земля, есть скот, но ни разу не было урожая. Помимо неблагоприятных условий, общих для всего Сахалина, здешние хозяева встречают серьезного врага еще в особенностях Арковской долины и прежде всего в почве, которую так хвалит только что цитированный автор. Почва здесь – вершковый слой перегноя, а подпочва – галька, которая в жаркие дни нагревается так сильно, что сушит корни растений, а в дождливую пору не пропускает влаги, так как лежит на глине; от этого корни гниют. На такой почве, по-видимому, без вреда для себя могут уживаться только растения с крепкими, глубоко сидящими корнями, как, например, лопухи, а из культурных только корнеплоды, брюква и картофель, для которых к тому же почва обрабатывается лучше и глубже, чем для злаков. О бедствиях, причиняемых рекой, я уже говорил. Сенокосов совсем нет, сено косят на клочках в тайге или жнут его серпами, где попадется, а кто побогаче, те покупают его в Тымовском округе. Рассказывают про целые семьи, которые в течение зимы не имели ни куска хлеба и питались одною только брюквой. Незадолго до моего приезда во Втором Аркове умер с голода поселенец Скорин. По рассказам соседей, он в продолжение трех дней съедал только один фунт хлеба, и так очень долгое время. "Всех нас ждет та же участь", – говорили мне соседи, напуганные его смертью. Описывая свое житье-бытье, помню, три женщины принимались плакать. В одной избе без мебели, с темною унылою печью, занимавшею полкомнаты, около бабы-хозяйки плакали дети и пищали цыплята; она на улицу – дети и цыплята за ней. Она, глядя на них, смеется и плачет, и извиняется передо мной за плач и писк; говорит, что это с голоду, что она ждет не дождется, когда вернется муж, который ушел в город продавать голубику, чтобы купить хлеба. Она рубит капустные листья и дает цыплятам, те с жадностью бросаются и, обманутые, поднимают еще больший писк. В одной избе помещается мужик, мохнатый, как паук, с нависшими бровями, каторжный, грязный, и с ним другой такой же мохнатый и грязный; у обоих большие семьи, а в избе, как говорится, срамота и злыдни – даже гвоздя нет. А кроме плача, писка и таких фактов, как смерть Скорина, сколько всякого рода косвенных выражений нужды и голода! В Третьем Аркове изба поселенца Петрова стоит заперта, потому что сам он "отправлен, за нерадение к хозяйству и самовольный зарез на мясо телки, в Воеводскую тюрьму, где и находится". Очевидно, теленок зарезан из нужды и продан в Александровске. Семена, взятые из казны в долг для посева, значатся в подворной описи посеянными, на самом же деле они наполовину съедены, и сами поселенцы в разговоре не скрывают этого. Скот, какой есть, взят из казны в долг и кормится на казенный счет. Чем дальше в лес, тем больше дров: все арковцы должны, задолженность их растет с каждым новым посевом, с каждою лишнею головой скота, а у некоторых она простирается уже до неоплатной цифры – двух и даже трехсот рублей на душу.
Between Second and Third Arkovo lies the Arkovo relay station, where horses are changed when traveling to Tymovsk district. This is a post station, or coaching inn. If measured by our Russian yardstick, given the fairly modest amount of traffic here, two or three workers under one overseer would suffice at the station. But on Sakhalin they like everything on a grand scale. Besides the overseer, the station is also home to a clerk, a messenger, a groom, two bakers, three firewood-haulers, and four more laborers, who, when asked what they do there, answered me: "We carry hay."
Между Вторым и Третьим Арково находится Арковский Станок, где меняют лошадей, когда едут в Тымовский округ. Это почтовая станция или постоялый двор. Если мерить на наш русский аршин, то, при здешней довольно скромной гоньбе, достаточно было бы на Станке двух-трех работников при одном надзирателе. Но на Сахалине любят всё на широкую ногу. Кроме надзирателя, на Станке живут еще писарь, рассыльный, конюх, два хлебопека, три дровотаска и еще четыре работника, которые на вопрос, что они тут делают, ответили мне: "Ношу сено".
Should a landscape painter ever find himself on Sakhalin, I recommend the Arkovo valley to his attention. This place, besides the beauty of its setting, is extraordinarily rich in color, so that it is hard to do without the well-worn comparison to a many-colored carpet or a kaleidoscope. Here is dense, lush greenery with giant burdocks glistening from a recent rain, and next to it, on a patch no larger than three sazhens, green rye, then a scrap of barley, then burdock again, then a patch of oats, then a bed of potatoes, two stunted sunflowers hanging their heads, then a wedge of dense green hemp field, here and there umbellifers proudly rising like candelabra, and this whole motley is strewn with the pink, bright-red, and crimson spots of poppies. Along the road one meets peasant women who have sheltered from the rain under large burdock leaves like kerchiefs, and so look like green beetles. And on all sides, mountains – not the Caucasus, but mountains nonetheless.
Если художнику-пейзажисту случится быть на Сахалине, то рекомендую его вниманию Арковскую долину. Это место, помимо красоты положения, чрезвычайно богато красками, так что трудно обойтись без устаревшего сравнения с пестрым ковром или калейдоскопом. Вот густая сочная зелень с великанами-лопухами, блестящими от только что бывшего дождя, рядом с ней на площадке не больше, как сажени в три, зеленеет рожь, потом клочок с ячменем, а там опять лопух, за ним клочок земли с овсом, потом грядка с картофелем, два недоросля подсолнуха с поникшими головами, затем клинышком входит густо-зеленый конопляник, там и сям гордо возвышаются растения из семейства зонтичных, похожие на канделябры, и вся эта пестрота усыпана розовыми, ярко-красными и пунцовыми пятнышками мака. По дороге встречаются бабы, которые укрылись от дождя большими листьями лопуха, как косынками, и оттого похожи на зеленых жуков. А по сторонам горы – хотя и не Кавказские, но все-таки горы.
Along the western coast, above the mouth of the Arkai, there are six insignificant settlements. I was not in any of them, and the figures relating to them are taken from the household census and the confession register. They were founded on capes jutting into the sea or at the mouths of small rivers, from which they took their names. It began with watch-pickets, sometimes of four or five men, and later, when these pickets alone proved insufficient, it was decided (in 1882) to settle the largest capes between Duye and Pogobi with reliable settlers, mainly family men. The purpose of establishing these settlements and their outposts was: "to give travelers coming from Nikolayevsk – the mail, passengers, and dog-sled drivers – shelter and protection along the way, and to establish general police surveillance of the coastline, which represents the only (?) possible route for escaped convicts, as well as for the smuggling of spirits forbidden for free sale." There are as yet no roads to the coastal settlements; travel is possible only on foot along the shore at low tide, and in winter by dog-sled. Travel by boat and steam launch is also possible, but only in very good weather. Going from south to north, these settlements lie in the following order:
По западному побережью, выше устья Аркая, имеются шесть незначительных селений. Я не был ни в одном из них, и относящиеся к ним цифры взяты мною из подворной описи и исповедной книги. Основывались они на выдающихся в море мысах или у устьев небольших речек, от которых и получали свои названия. Началось со сторожевых пикетов, иногда из 4 – 5 человек, с течением же времени, когда одних этих пикетов оказалось недостаточно, решено было (в 1882 г.) заселить самые большие мысы между Дуэ и Погоби благонадежными, преимущественно семейными поселенцами. Цель учреждения этих селений и кордонов при них: "дать возможность проезжающей из Николаевска почте, пассажирам и каюрам иметь приют и охрану во время пути и установить общий полицейский надзор за береговою линией, представляющею из себя единственный (?) возможный путь для беглых арестантов, а равно провоза запрещенного для вольной продажи спирта". Дорог к береговым поселениям еще нет, сообщение возможно только пешком по берегу во время отлива, а зимою на собаках. Возможно также сообщение на лодках и паровых катерах, но только в очень хорошую погоду. В направлении с юга на север эти селения расположены в таком порядке:
Mgachi. 38 inhabitants: 20 men and 18 women. 14 householders. 13 live as families, but only 2 are lawful families. All hold about 12 desyatinas of arable land, but it has now been three years since they sowed any grain, putting all the land under potatoes instead. 11 householders have sat on their plots since the settlement’s founding, and 5 of them already hold peasant status. There are good earnings to be had, which explains why the peasants are in no hurry to go to the mainland. 7 people work as dog-drivers, that is, keep dogs on which mail and passengers are carried in winter. One pursues hunting as a trade. As for the fishing mentioned in the report of the Chief Prison Administration for 1890, there is none here at all.
Мгачи. Жителей 38: 20 м. и 18 ж. Хозяев 14. Семейно живут 13, но законных семей только 2. Пахотной земли все имеют около 12 дес., но вот уже три года, как не сеют зерновых хлебов и пускают всю землю под картофель. 11 хозяев сидят на участке с самого основания селения, и 5 из них уже имеют крестьянское звание. Есть хорошие заработки, чем и объясняется, что крестьяне не спешат на материк. 7 человек занимаются каюрством, то есть держат собак, на которых в зимнее время возят почту и пассажиров. Один занимается охотой, как промыслом. Что касается рыбных ловель, о которых говорится в отчете главного тюремного управления за 1890 г., то их тут нет совсем.
Tangi. 19 inhabitants: 11 men and 8 women. 6 householders. About 3 desyatinas of arable land, but here too, as in Mgachi, owing to the frequent sea fogs that hinder the growth of grain, only potatoes are planted on it. Two householders have boats and engage in fishing.
Танги. Жителей 19: 11 м. и 8 ж. Хозяев 6. Пахотной земли около 3 дес., но тоже, как в Мгачах, вследствие частых морских туманов, мешающих росту зерновых хлебов, сажают на ней только картофель. Два хозяина имеют лодки и занимаются рыболовством.
Khoe, on the cape of the same name, which juts far out into the sea and is visible from Alexandrovsk. 34 inhabitants: 19 men and 15 women. 13 householders. Here they have not yet quite given up hope and go on sowing wheat and barley. Three engage in hunting.
Хоэ, на мысе того же названия, который сильно выдается в море и виден из Александровска. Жителей 34: 19 м. и 15 ж. Хозяев 13. Тут еще не совсем разочаровались и продолжают сеять пшеницу и ячмень. Трое занимаются охотой.
Trambaus. 8 inhabitants: 3 men and 5 women. A fortunate settlement, where there are more women than men. 3 householders.
Трамбаус. Жителей 8: 3 м. и 5 ж. Счастливое селение, где женщин больше, чем мужчин. Хозяев 3.
Viakhtu, on the river Viakhtu, which links a lake to the sea and in this respect recalls the Neva. It is said that whitefish and sturgeon are caught in the lake. 17 inhabitants: 9 men and 8 women. 7 householders.
Виахты, на реке Виахту, соединяющей озеро с морем и в этом отношении напоминающей Неву. Говорят, что в озере ловятся сиги и осетры. Жителей 17: 9 м. и 8 ж. Хозяев 7.
Vangi – the northernmost settlement. 13 inhabitants: 9 men and 4 women. 8 householders.
Ванги – самое северное селение. Жителей 13: 9 м. и 4 ж. Хозяев 8.
According to the accounts of scholars and travelers, the farther north one goes, the poorer and more dismal the country becomes. Beginning at Trambaus, the entire northern third of the island forms a plain, a genuine tundra, on which the main watershed ridge running the length of Sakhalin takes the form of low, wave-like elevations, which some authors take for alluvial deposits carried by the Amur. Across the reddish-brown marshy plain, strips of stunted coniferous forest stretch here and there; the larch’s trunk is no higher than a foot, its crown lying on the ground like a green cushion, the stem of the dwarf cedar creeps along the ground, and between the strips of scrawny forest lie lichens and mosses, and, as on the Russian tundras, one finds here every sort of coarse, sour or strongly astringent berry – crowberry, bilberry, stone bramble, cranberry. Only at the very northernmost end of the plain, where the terrain again becomes hilly, does nature, over a small stretch, at the threshold of the eternally cold sea, seem to want to smile in farewell; on Krusenstern’s map of this locality a stately larch forest is depicted.
По описаниям ученых и путешественников, чем выше к северу, тем природа беднее и печальнее. Начиная с Трамбауса, вся северная треть острова представляет из себя равнину, совершенную тундру, на которой главный водораздельный хребет, идущий вдоль всего Сахалина, имеет вид невысоких волнообразных возвышенностей, принимаемых некоторыми авторами за наносы со стороны Амура. По красно-бурой болотистой равнине там и сям тянутся полоски кривого хвойного леса; у лиственницы ствол не выше одного фута, и крона ее лежит на земле в виде зеленой подушки, ствол кедрового кустарника стелется по земле, а между полосками чахлого леса лишайники и мхи, и, как и на русских тундрах, встречается здесь всякая грубая кислого или сильно вяжущего вкуса ягода – моховка, голубика, костяника, клюква. Только на самом северном конце равнины, где местность вновь делается холмистою, природа на небольшом пространстве, у преддверия в вечно холодное море, точно хочет улыбнуться на прощанье; на карте Крузенштерна, относящейся к этой местности, изображен стройный лиственничный лес.
But however harsh and poor nature may be, the inhabitants of the coastal settlements, according to the testimony of knowledgeable people, still live comparatively better than, say, the people of Arkovo or of Alexandrovsk.
Но как ни сурова и ни бедна природа, жителям береговых селений, по свидетельству сведущих людей, все-таки живется сравнительно лучше, чем, например, арковцам или александровцам.
This is explained by the fact that there are few of them, and the benefits available to them have to be divided among fewer people. For them grain farming and harvests are not obligatory; they are left to themselves and choose their own occupations and trades. A winter road from Alexandrovsk to Nikolayevsk passes through the settlements; in winter Gilyaks and Yakut traders come here for commercial dealings, and the settlers sell and trade with them without the mediation of agents. There are no shopkeepers here, no market traders, no Jewish middlemen, and no clerks who trade spirits for splendid fox furs and then show them off to their guests with a blissful smile.
Объясняется это тем, что их мало, и те блага, какие имеются в их распоряжении, приходится делить между немногими. Для них не обязательны хлебопашество и урожаи, они предоставлены самим себе и сами выбирают для себя занятия и промыслы. Через селения проходит зимняя дорога из Александровска в Николаевск; сюда приезжают зимою гиляки и якуты-промышленники для торговых операций, и поселенцы продают им и меняют без посредства комиссионеров. Здесь нет лавочников, майданщиков, жидов-перекупщиков и нет канцеляристов, которые выменивают за спирт роскошные лисьи меха и потом с блаженною улыбкой показывают их своим гостям.
No new settlements are founded to the south. South of Alexandrovsk along the western coast there is only one inhabited point – Duye, a frightful, hideous, and in every respect wretched place, where by their own free will only saints or deeply corrupted people could live. This is a post; the population calls it a port. It was founded in 1857; its name, Duye, or Dui, existed earlier and referred generally to that part of the coast where the Duye mines are now located. In the narrow valley where it is situated flows the shallow river Khoinji. From Alexandrovsk two roads lead to Duye: one through the mountains, the other along the seashore. Cape Jonquière rests its whole mass upon the coastal sandbar, and passage along it would have been altogether impossible had a tunnel not been dug. It was dug without consulting an engineer, without any finesse, and the result is dark, crooked, and dirty. This structure cost a great deal but proved unnecessary, since, given the existence of a good mountain road, there is no need to travel the coastal one, passage along which is constrained by the conditions of ebb and flood. In this tunnel the Russian propensity to spend one’s last resources on all manner of extravagances, while the most pressing needs go unmet, found splendid expression. While the tunnel was being dug, the men in charge of the works rode about on rails in a railcar marked "Alexandrovsk-Landing," while the convicts meanwhile lived in filthy, damp yurts, because there were not enough men to build barracks.
По направлению к югу новых селений не основывают. Южнее Александровска по западному побережью есть только один населенный пункт – Дуэ, страшное, безобразное и во всех отношениях дрянное место, в котором по своей доброй воле могут жить только святые или глубоко испорченные люди. Это пост; население называет его портом. Основан он в 1857 г., название же его Дуэ, или Дуи, существовало раньше и относилось вообще к той части берега, где находятся теперь дуйские копи. В узкой долине, где он расположен, протекает мелкая речка Хойнджи. Из Александровска в Дуэ ведут две дороги: одна – горная, а другая – по берегу моря. Мыс Жонкиер всею своею массой навалился на береговую отмель, и проезд по ней был бы невозможен вовсе, если бы не прорыли туннеля. Рыли его, не посоветовавшись с инженером, без затей, и в результате вышло темно, криво и грязно. Сооружение это стоило очень дорого, но оно оказалось ненужным, так как, при существовании хорошей горной дороги, нет нужды ездить по береговой, проезд по которой стеснен условиями отлива и прилива. На этом туннеле превосходно сказалась склонность русского человека тратить последние средства на всякого рода выкрутасы, когда не удовлетворены самые насущные потребности. Рыли туннель, заведующие работами катались по рельсам в вагоне с надписью "Александровск-Пристань", а каторжные в это время жили в грязных, сырых юртах, потому что для постройки казарм не хватало людей.
Just past the tunnel exit, by the coastal road, stand a salt-works and the cable house, from which a telegraph cable runs down through the sand into the sea. In the house lives a convict joiner, a Pole, with his common-law wife, who, according to accounts, gave birth when she was twelve years old, after some convict raped her during a prisoner transport. All along the way to Duye the steep, sheer bank shows outcrops on which, here and there, black patches and streaks, from an arshin to a sazhen wide, show darkly. This is coal. The coal seams here, according to specialists’ descriptions, are compressed between layers of sandstone, clay shale, shale clay, and clayey sands, uplifted, bent, displaced, or thrown down by basalt, diorite, and porphyry rocks that have emerged in many places in great masses. It must be strangely beautiful, but the prejudice against the place is so deeply lodged that one looks with pity not only on the people but even on the plants that grow here rather than elsewhere. Some seven versts on, the shore is broken by a ravine. This is Voyevodsk Gorge; here stands, in isolation, the terrible Voyevodsk prison, in which grave offenders are held, including those chained to wheelbarrows. Sentries walk about the prison; apart from them, not a single living soul is to be seen anywhere around, and it seems as though they were guarding some extraordinary treasure in the wilderness.
Тотчас по выходе из туннеля у береговой дороги стоят солеварня и кабельный домик, из которого спускается по песку в море телеграфный кабель. В домике живет каторжный столяр, поляк, со своею сожительницей, которая, по рассказам, родила, когда ей было 12 лет, после того, как какой-то арестант изнасиловал ее в этапе. На всем пути к Дуэ обрывистый, отвесный берег представляет осыпи, на которых там и сям чернеют пятна и полосы, шириною от аршина до сажени. Это уголь. Пласты угля здесь, по описанию специалистов, сдавлены пластами песчаников, глинистых сланцев, сланцевых глин и глинистых песков, приподнятых, изогнутых, сдвинутых или сброшенных породами базальтовыми, диоритовыми и порфировыми, вышедшими во многих местах большими массами. Должно быть, это своеобразно красиво, но предубеждение против места засело так глубоко, что не только на людей, но даже на растения смотришь с сожалением, что они растут именно здесь, а не в другом месте. Верстах в семи берег прерывается расщелиной. Это Воеводская падь; здесь одиноко стоит страшная Воеводская тюрьма, в которой содержатся тяжкие преступники и между ними прикованные к тачкам. Около тюрьмы ходят часовые; кроме них, кругом не видно ни одного живого существа, и кажется, что они стерегут в пустыне какое-то необыкновенное сокровище.
Farther on, a verst away, the coal workings begin, then one rides for about a verst more along a bare, uninhabited shore, and, finally, another ravine, in which stands Duye, once the capital of Sakhalin’s penal servitude. In the first moments, as you ride into the street, Duye gives the impression of a small old fortress: a level, smooth street like a parade ground, clean white cottages, a striped sentry box, striped posts – only a drumroll is needed to complete the picture. In the cottages live the commander of the military detachment, the superintendent of the Duye prison, the priest, officers, and so forth. Where the short street ends, a gray wooden church stands crosswise, screening from the visitor’s eye the unofficial part of the port; here the ravine forks in the shape of the letter Y, sending off ditches to the right and left. In the left one lies the settlement formerly called the Jewish quarter, and in the right one, all manner of prison buildings and a nameless settlement. In both, especially in the left one, it is cramped, filthy, and cheerless; here there are no more clean white cottages; the huts are dilapidated, without yards, without greenery, without porches, huddled in disorder below along the road, along the mountainside, and on the mountain itself. The house-plots, if in Duye one can call them house-plots, are very small: for four householders the household census records only four square sazhens each. It is cramped, there is no room for an apple to fall, but in this crowding and stench the Duye executioner Tolstykh has still found himself a little spot and is building himself a house. Not counting the military detachment, the free population, and the prison, Duye has 291 inhabitants: 167 men and 124 women. There are 46 householders, with 6 co-owners among them. Most householders are convicts. What induces the administration to settle them and their families here, precisely in this ravine, and not elsewhere, is impossible to understand. Arable land is recorded in the household census for the whole of Duye at only one-eighth of a desyatina, and there are no hayfields at all. Granted the men are occupied with convict labor – but what do the 80 adult women do? On what does the time go, which here, thanks to poverty, bad weather, the ceaseless clank of chains, the constant spectacle of desolate mountains and the roar of the sea, thanks to the groans and weeping that often carry from the overseer’s quarters, where men are punished with the lash and the birch, seems many times longer and more tormenting than in Russia? This time the women spend in complete idleness. In one hut, most often consisting of a single room, you find the family of a convict, together with a soldier’s family, two or three convict lodgers or guests, adolescents besides, two or three cradles in the corners, chickens, a dog, and outside the hut refuse, puddles of slops – nothing to do, nothing to eat, sick of talking and quarreling, and going out into the street is dreary – how monotonously dismal, dirty, what anguish it all is! In the evening the convict husband comes back from work; he wants to eat and sleep, and the wife begins to weep and wail: "You’ve ruined us, curse you! My poor head is done for, the children are done for!" – "Well, there she goes howling again!" the soldier grumbles from atop the stove. Everyone has long since fallen asleep, the children have cried themselves out and quieted down too, but the woman still does not sleep, thinking and listening to the roar of the sea; now anguish torments her: she pities her husband, is ashamed of herself for not holding her tongue and reproaching him. And the next day the same story again.
Дальше, в версте, начинаются каменноугольные ломки, потом с версту еще едешь голым, безлюдным берегом и, наконец, другая расщелина, в которой и находится Дуэ, бывшая столица сахалинской каторги. В первые минуты, когда въезжаешь на улицу, Дуэ дает впечатление небольшой старинной крепости: ровная и гладкая улица, точно плац для маршировки, белые чистенькие домики, полосатая будка, полосатые столбы; для полноты впечатления не хватает только барабанной дроби. В домиках живут начальник военной команды, смотритель дуйской тюрьмы, священник, офицеры и проч. Там, где короткая улица кончается, поперек ее стоит серая деревянная церковь, которая загораживает от зрителя неофициальную часть порта; тут расщелина двоится в виде буквы "игрек", посылая от себя канавы направо и налево. В левой находится слободка, которая прежде называлась Жидовской, а в правой – всякие тюремные постройки и слободка без названия. В обеих, особенно в левой, тесно, грязно, неуютно; тут уже нет белых чистеньких домиков; избушки ветхие, без дворов, без зелени, без крылец, в беспорядке лепятся внизу у дороги, по склону горы и на самой горе. Участки усадебной земли, если только в Дуэ можно назвать ее усадебной, очень малы: у четырех хозяев в подворной описи показано ее только по 4 кв. саж. Тесно, яблоку упасть негде, но в этой тесноте и вони дуйский палач Толстых все-таки нашел местечко и строит себе дом. Не считая команды, свободного населения и тюрьмы, в Дуэ жителей 291: 167 м. и 124 ж. Хозяев 46 и при них совладельцев 6. Большинство хозяев – каторжные. Что побуждает администрацию сажать на участки их и их семьи именно здесь, в расщелине, а не в другом месте, понять невозможно. Пахотной земли в подворной описи показано на всё Дуэ только 1/8 дес., а сенокосов нет вовсе. Допустим, что мужчины заняты на каторжных работах, но что же делают 80 взрослых женщин? На что уходит у них время, которое здесь благодаря бедности, дурной погоде, непрерывному звону цепей, постоянному зрелищу пустынных гор и шуму моря, благодаря стонам и плачу, которые часто доносятся из надзирательской, где наказывают плетьми и розгами, кажется длиннее и мучительнее во много раз, чем в России? Это время женщины проводят в полном бездействии. В одной избе, состоящей чаще всего из одной комнаты, вы застаете семью каторжного, с нею солдатскую семью, двух-трех каторжных жильцов или гостей, тут же подростки, две-три колыбели по углам, тут же куры, собака, а на улице около избы отбросы, лужи от помоев, заняться нечем, есть нечего, говорить и браниться надоело, на улицу выходить скучно – как всё однообразно уныло, грязно, какая тоска! Вечером с работ возвращается муж-каторжный; он хочет есть и спать, а жена начинает плакать и причитывать: "Погубил ты нас, проклятый! Пропала моя головушка, пропали дети!" – "Ну, завыла!" – проворчит на печке солдат. Уже все позаснули, дети переплакали и тоже угомонились давно, а баба всё не спит, думает и слушает, как ревет море; теперь уж ее мучает тоска: жалко мужа, обидно на себя, что не удержалась и попрекнула его. А на другой день опять та же история.
If one judges by Duye alone, the agricultural colony on Sakhalin is burdened with a surplus of women and family convicts. For lack of room in the huts, 27 families live in old buildings long since condemned for demolition, extremely filthy and hideous, called "barracks for families." These are no longer rooms but cells with plank beds and slop pails, as in a prison. In their makeup the population of these cells is marked by extreme diversity. In one cell, its windows broken and the air choked with the stench of the privy, live: a convict and his wife of free status; a convict, his wife of free status, and a daughter; a convict, his settler-wife, and a daughter; a convict and his wife of free status; a Polish settler and his convict common-law partner – all of them, with their belongings, are crowded into one cell and sleep side by side on a single continuous plank bed. In another: a convict, his wife of free status, and a son; a Tatar convict woman and her daughter; a Tatar convict man, his wife of free status, and two little Tatar children in skullcaps; a convict, his wife of free status, and a son; a settler, on penal servitude for 35 years but still spry, with a black mustache, going barefoot for want of boots, but a passionate card player He told me that when playing shtos he had "electricity in his veins": his hands would cramp with excitement. One of his most pleasant memories is of once, in the days of his youth, lifting a watch off the very chief of police himself. He talks of the game of shtos with real zest. I recall a phrase – "poked it, didn’t land where I meant!" – which he uttered with the despair of a hunter who has missed his shot. For enthusiasts I noted down some of his expressions: the transport is eaten up! nape! naperipe! corner! a ruble a point, mazed! suit and color, artillery!; beside him on the plank bed his convict mistress – a limp, sleepy, pitiful-looking creature; further on a convict, his wife of free status, and three children; a convict with no family; a convict, his wife of free status, and two children; a settler; a convict, a tidy little old man with a shaven face. A piglet wanders about the cell, smacking its lips; on the floor is slippery filth, and it reeks of bugs and something sour; there is, they say, no living with the bedbugs. In the third: a convict, his wife of free status, and two children; a convict, his wife of free status, and a daughter; a convict, his wife of free status, and seven children – one daughter 16, another 15 years old; a convict, his wife of free status, and a son; a convict, his wife of free status, and a son; a convict, his wife of free status, and four children. In the fourth: a non-commissioned overseer, his 18-year-old wife, and a daughter; a convict and his wife of free status; a settler; a convict, and so on. From these barbarous quarters and their furnishings, in which fifteen- and sixteen-year-old girls are forced to sleep beside convicts, the reader may judge with what disregard and contempt the women and children here are treated, who voluntarily followed their husbands and fathers into penal servitude, how little they are valued here, and how little thought is given to the agricultural colony.
Если судить только по одному Дуэ, то сельскохозяйственная колония на Сахалине обременена излишком женщин и семейных каторжных. За недостатком места в избах, 27 семейств живут в старых, давно уже обреченных на снос постройках, в высшей степени грязных и безобразных, которые называются "казармами для семейных". Тут уже не комнаты, а камеры с нарами и парашами, как в тюрьме. По составу своему население этих камер отличается крайним разнообразием. В одной камере с выбитыми стеклами в окнах и с удушливым запахом отхожего места живут: каторжный и его жена свободного состояния; каторжный, жена свободного состояния и дочь; каторжный, жена-поселка и дочь; каторжный и его жена свободного состояния; поселенец-поляк и его сожительница-каторжная; все они со своим имуществом помещаются водной камере и спят рядом на одной сплошной наре. В другой: каторжный, жена свободного состояния и сын; каторжная-татарка и ее дочь; каторжный-татарин, его жена свободного состояния и двое татарчат в ермолках; каторжный, жена свободного состояния и сын; поселенец, бывший на каторге 35 лет, но еще молодцеватый, с черными усами, за неимением сапог ходящий босиком, но страстный картежник Он говорил мне, что во время игры в штос у него "в жилах электричество": от волнения руки сводит. Одно из самых приятных воспоминаний у него то, как он когда-то в дни молодости вытащил часы у самого полицеймейстера. Про игру в штос рассказывает он с азартом. Помню фразу – "ткнешь, не туда попало!" – проговорил он с отчаянием охотника, сделавшего промах. Для любителей я записал некоторые его выражения: транспорт скушан! напе! наперипе! угол! по рублю очко маз! в цвет и в масть, артиллерия!; рядом с ним на нарах его любовница-каторжная – вялое, сонное и жалкое на вид существо; далее каторжный, жена свободного состояния и трое детей; каторжный не семейный; каторжный, жена свободного состояния и двое детей; поселенец; каторжный, чистенький старичок с бритым лицом. Тут же по камере ходит поросенок и чавкает; на полу осклизлая грязь, воняет клопами и чем-то кислым; от клопов, говорят, житья нет. В третьей; каторжный, жена свободного состояния и двое детей; каторжный, жена свободного состояния и дочь; каторжный, жена свободного состояния и семеро детей: одна дочь 16, другая 15 лет; каторжный, жена свободного состояния и сын; каторжный, жена свободного состояния и сын; каторжный, жена свободного состояния и четверо детей. В четвертой: надзиратель унтер-офицер, его жена 18 лет и дочь; каторжный и его жена свободного состояния; поселенец; каторжный и т. д. По этим варварским помещениям и их обстановке, где девушки 15 и 16 лет вынуждены спать рядом с каторжниками, читатель может судить, каким неуважением и презрением окружены здесь женщины и дети, добровольно последовавшие на каторгу за своими мужьями и отцами, как здесь мало дорожат ими и как мало думают о сельскохозяйственной колонии.
The Duye prison is smaller, older, and many times filthier than the Alexandrovsk one. Here too there are common cells and continuous plank beds, but the conditions are poorer and the order worse. The walls and floors are equally filthy and have darkened so much already from age and damp that they would scarcely grow cleaner even if washed. According to the medical report for 1889, each convict here has 1.12 cubic sazhens of air. If in summer, with the windows and doors open, it smells of slops and the privy, I can only imagine what hell it is here in winter, when frost and icicles are found inside the prison in the mornings. The superintendent of the prison here is a former army medical assistant, a Pole by birth, holding the rank of office clerk. Besides the Duye prison, he is also in charge of the Voyevodsk prison, the mines, and the post of Duye – a scope of duties quite out of keeping with his rank.
Дуйская тюрьма меньше, старее и во много раз грязнее Александровской. Здесь тоже общие камеры и сплошные нары, но обстановка беднее и порядки хуже. Стены и полы одинаково грязны и до такой степени потемнели уже от времени и сырости, что едва ли станут чище, если их помыть. По данным медицинского отчета за 1889 г., на каждого арестанта приходится здесь воздуха 1,12 куб. саж. Если летом, при открытых окнах и дверях, пахнет помоями и отхожим местом, то, воображаю, какой ад бывает здесь зимою, когда внутри тюрьмы по утрам находят иней и сосульки. Смотрителем тюрьмы здесь бывший военный фельдшер из поляков, состоящий в чине канцелярского служителя. Кроме Дуйской, он заведует также еще Воеводскою тюрьмой, рудниками и постом Дуэ. Дистанция совсем не по чину.
In the Duye punishment cells are held grave offenders, mostly repeat offenders and men under investigation. To look at, these are the most ordinary people, with good-natured and somewhat simple-minded faces, expressing only curiosity and a wish to answer me as respectfully as possible. And the crimes of most of them are no cleverer or more cunning than their faces. They are usually sent here for killing someone in a brawl, for terms of five to ten years, then they run; they are caught, they run again, and so it goes, until they end up among the incorrigible lifers. The crimes of almost all of them are dreadfully uninteresting, ordinary, at least from the point of view of outward entertainment value, and I purposely gave above Yegor’s account, so that the reader might judge the colorlessness and poverty of content of the hundred stories, autobiographies, and anecdotes I had occasion to hear from convicts and from people close to the penal system.
В дуйских карцерах содержатся тяжкие преступники, большею частью рецидивисты и подследственные. На вид это самые обыкновенные люди с добродушными и глуповатыми физиономиями, которые выражали только любопытство и желание ответить мне возможно почтительнее. И преступления у большинства из них не умнее и не хитрее их физиономий. Обыкновенно присылаются за убийство в драке лет на 5 – 10, потом бегут; их ловят, они опять бегут, и так, пока не попадут в бессрочные и неисправимые. Преступления почти у всех ужасно неинтересны, ординарны, по крайней мере со стороны внешней занимательности, и я нарочно привел выше Рассказ Егора, чтобы читатель мог судить о бесцветности и бедности содержания сотни рассказов, автобиографий и анекдотов, какие мне приходилось слышать от арестантов и людей, близких к каторге.
However, one gray-haired old man of about 60 to 65, by the name of Terekhov, sitting in a dark punishment cell, made on me the impression of a true villain. The day before my arrival he had been flogged, and when we spoke of it he showed me his buttocks, blue-purple with bruises. According to the convicts, this old man killed sixty people in his lifetime; he is said to have had a particular method: he would spy out newly arrived, well-to-do convicts and entice them to escape together, then kill them in the taiga and rob them, and, to hide the traces of the crime, cut the bodies into pieces and throw them into the river. The last time he was caught, he fought off the guards with a club. Looking at his dull, leaden eyes and his large, half-shaven, angular skull, like a cobblestone, I was ready to believe all these stories. A Ukrainian, also sitting in a dark cell, moved me with his frankness; he made a request to the superintendent – to return to him 195 rubles taken from him in a search. "And where did you get this money?" the superintendent asked. – "Won it at cards," he answered, and swore it was true, and, turning to me, began to assure me that there was nothing surprising in this, since almost the whole prison plays cards, and it is not rare among the card-playing convicts to find men who command sums of two or three thousand rubles. In the punishment cells I also saw a tramp who had cut off two of his own fingers; the wound was bound with a dirty rag. Another tramp had a bullet wound clean through; the bullet had passed fortunately along the outer edge of the seventh rib. This man’s wound, too, was bound with a dirty rag I have met a good many wounded men and men suffering from ulcers, but I never once caught the smell of iodoform, although Sakhalin spends more than half a pood of it every year..
Впрочем, один седой старик лет 60 – 65, по фамилии Терехов, сидящий в темном карцере, произвел на меня впечатление настоящего злодея. Накануне моего приезда он был наказан плетьми и, когда у нас зашла речь об этом, показал мне свои ягодицы, сине-багровые от кровоподтеков. По рассказам арестантов, этот старик убил на своем веку 60 человек; у него будто бы такая манера: он высматривает арестантов-новичков, какие побогаче, и сманивает их бежать вместе, потом в тайге убивает их и грабит, а чтобы скрыть следы преступления, режет трупы на части и бросает в реку. В последний раз, когда его ловили, он отмахивался от надзирателей дубиной. Глядя на его мутные оловянные глаза и большой, наполовину бритый, угловатый, как булыжник, череп, я готов был верить всем этим рассказам. Один хохол, сидящий тоже в темном карцере, тронул меня своею откровенностью; он обратился с просьбой к смотрителю – возвратить ему 195 рублей, отобранные у него при обыске. "А где ты взял эти деньги?" – спросил смотритель. – "Выиграл в карты", – ответил он и побожился, и, обращаясь ко мне, стал уверять, что в этом нет ничего удивительного, так как почти вся тюрьма играет в карты и между картежниками-арестантами не редкость такие, которые располагают суммами в две и три тысячи рублей. В карцерах же я видел бродягу, который отрубил себе два пальца; рана повязана грязною тряпочкой. У другого бродяги сквозная огнестрельная рана: пуля счастливо прошла по наружному краю седьмого ребра. Рана и у этого тоже перевязана грязной тряпкой Я встречал немало раненых и страдающих язвами, но ни разу не слышал запаха иодоформа, хотя на Сахалине ежегодно расходуется его больше полупуда..
In Duye it is always quiet. The ear quickly grows accustomed to the steady clank of shackles, the noise of the sea surf, and the hum of the telegraph wires, and against these sounds the impression of dead silence grows only stronger. A stamp of severity lies not only on the striped posts. If someone in the street were to burst out laughing unexpectedly, it would sound harsh and unnatural. From its very founding, life in Duye has taken the form that can be conveyed only in relentlessly cruel, hopeless sounds, and the fierce cold wind that blows in from the sea into the ravine on winter nights is the only one that sings precisely what is needed. It is strange, therefore, when amid the silence the singing of Duye’s local eccentric, Shkandyba, suddenly rings out. He is a convict, an old man who, from the very first day of his arrival on Sakhalin, refused to work, and before whose invincible, purely animal stubbornness every measure of compulsion has proven powerless; he was put in the dark cell, flogged several times, but he stoically withstood the punishment and after every flogging exclaimed: "And still I won’t work!" They struggled with him and in the end gave up. Now he walks about Duye and sings With the public, Duye enjoys an exaggeratedly bad reputation. On board the Baikal I was told that one passenger, an elderly, official-looking man, when the steamer stopped at the Duye roadstead, gazed long at the shore and finally asked: "Tell me, please, where on the shore is the post on which they hang the convicts and then throw them into the water?" Duye is the cradle of Sakhalin’s penal system. There is a belief that the idea of choosing this place for the exile colony first occurred to the convicts themselves: supposedly a certain Ivan Lapshin, convicted of patricide and serving his sentence in the town of Nikolayevsk, asked the local authorities for permission to move to Sakhalin, and in September 1858 was brought here. Settling not far from the Duye post, he took up gardening and grain farming and, by Mr. Vlasov’s account, served out his convict tasks there. He was probably not brought to the island alone, since coal near Duye was already being mined with the help of convicts in 1858 (see "From the Amur and the Shores of the Great Ocean" in the Moscow Gazette, 1874, No. 207). Vysheslavtsev, in his "Sketches with Pen and Pencil," writes that in April 1859 he found about 40 men in Duye, along with two officers and one engineering officer in charge of the works. "What splendid gardens," he marvels, "surround their cozy, tidy little houses! And the vegetables ripen twice a summer.").
В Дуэ всегда тихо. К мерному звону кандалов, шуму морского прибоя и гуденью телеграфных проволок скоро привыкает ухо, и от этих звуков впечатление мертвой тишины становится сильнее. Печать суровости лежит не на одних только полосатых столбах. Если бы на улице кто-нибудь невзначай засмеялся громко, то это прозвучало бы резко и неестественно. С самого основания Дуэ здешняя жизнь вылилась в форму, какую можно передать только в неумолимо-жестоких, безнадежных звуках, и свирепый холодный ветер, который в зимние ночи дует с моря в расщелину, только один поет именно то, что нужно. Бывает поэтому странно, когда среди тишины раздается вдруг пение дуйского чудака Шкандыбы. Это каторжный, старик, который с первого же дня приезда своего на Сахалин отказался работать, и перед его непобедимым, чисто звериным упрямством спасовали все принудительные меры; его сажали в темную, несколько раз секли, но он стоически выдерживал наказание и после каждой экзекуции восклицал: "А все-таки я не буду работать!" Повозились с ним и в конце концов бросили. Теперь он гуляет по Дуэ и поет У публики Дуэ пользуется преувеличенно дурною репутацией. На "Байкале" мне рассказывали, что один пассажир, человек уже пожилой и чиновный, когда пароход остановился на дуйском рейде, долго всматривался в берег и наконец спросил: – Скажите, пожалуйста, где же тут на берегу столб, на котором вешают каторжников и потом бросают их в воду? Дуэ – колыбель сахалинской каторги. Существует мнение, что мысль избрать это место для ссыльной колонии пришла впервые самим каторжным: будто бы некий Иван Лапшин, осужденный за отцеубийство и отбывавший каторгу в г. Николаевске, попросил у местных властей позволения переселиться на Сахалин и в сентябре 1858 г. был доставлен сюда. Поселившись недалеко от Дуйского поста, он стал заниматься огородничеством и хлебопашеством и, по словам г. Власова, отбывал тут каторжные уроки. Вероятно, он был доставлен на остров не один, так как в 1858 г. уголь близ Дуэ добывался уже при участии каторжных (см. "С Амура и ‹с› берегов Великого океана" в "Московских ведомостях", 1874 г., No 207). Вышеславцев в своих "Очерках пером и карандашом" пишет, что в апреле 1859 г. он застал в Дуэ около 40 человек и при них двух офицеров и одного инженерного офицера, заведующего работами. "Какие славные огороды, – восторгается он, – окружают их уютные, чистенькие домики! А овощи вызревают два раза в лето".
The true origin of Sakhalin’s penal-labor system dates to the 1860s, when the disorders of our deportation system reached their highest pitch. It was a time when the head of a department of the executive police, Collegiate Councillor Vlasov, struck by everything he encountered on the convict island, declared outright that the structure and system of our punishments served to foster grave criminal offenses and to lower civic morality. A rough survey of the convict labor on the spot brought him to the conviction that it almost does not exist in Russia at all (see his "A Brief Sketch of the Disorders Existing in Penal Servitude"). The Chief Prison Administration, giving in its ten-year report a critical survey of the penal system, remarks that at the period in question penal servitude had ceased to be the highest punitive measure. Yes, it was the highest measure of disorder that ignorance, indifference, and cruelty have ever created. Here are the chief causes of the disorders that once prevailed: a) Neither the drafters of the laws on exiles nor those who carried them out had any clear idea of what penal servitude actually was, what it ought to consist of, or what it was for. And practice, for all its long duration, yielded not only no system but not even material for a legal definition of penal servitude. b) Correctional and criminal aims of punishment were sacrificed to considerations of an economic and financial kind. The convict was looked upon as a labor force that ought to bring revenue to the state treasury. If his labor did not turn a profit, or ran at a loss, it was preferred to keep him idle in prison. Unprofitable idleness was given preference over unprofitable labor. Colonization aims, moreover, also had to be reckoned with. c) Unfamiliarity with local conditions, and hence the absence of any settled view on the character and essence of the work, as is evident from the only recently abolished division into labor in mines, factories, and fortresses. In practice a man sentenced for life to mine labor sat idle in prison, a man sentenced to four years’ penal servitude at factories worked in a mine, and in the Tobolsk penal prison convicts occupied themselves with carrying cannonballs from one place to another, shoveling sand, and the like. In society, and partly in literature, the view took hold that real, gravest, most shameful penal servitude could exist only in the mines. Had the hero of Nekrasov’s "The Russian Woman," instead of working in a mine, fished for the prison or cut timber, many readers would have felt cheated. d) The backwardness of our statute on exiles. On very many questions daily raised by practice it gives no answer at all, hence the wide field for arbitrary interpretation and unlawful acts; in the most difficult circumstances it is often a wholly useless book, and it is partly for this reason, probably, that Mr. Vlasov found no statute at all in some of the administrations attached to the penal prisons. e) The absence of any unity in the administration of penal servitude. f) The remoteness of the convict labor sites from Petersburg and the complete absence of publicity. Official reports began to be printed only recently, since the establishment of the Chief Prison Administration. g) A considerable hindrance to setting exile and penal servitude in order was also the mood of our society. When society has no settled views on a matter, one is forced to reckon with its mood. Society has always been outraged by prison conditions, and at the same time has met every step toward improving the prisoners’ lot with protest, of the kind, for example: "It would not do for a peasant to live better in prison or at penal labor than at home." If a peasant often lives worse at home than at penal labor, then by the logic of such a remark, penal servitude ought to be hell. When convicts were given kvass instead of water in the railway carriages, this was called "coddling murderers and arsonists," and so on. And yet, as though in counterbalance to such a mood, our best writers showed a tendency to idealize convicts, vagabonds, and runaways.
Время возникновения настоящей сахалинской каторги относится к шестидесятым годам, когда неустройства нашей депортационной системы достигли своего высшего напряжения. Время было таково, что начальник отделения департамента полиции исполнительной, коллежский советник Власов, пораженный всем, что он встретил на каторге, прямо заявил, что строй и система наших наказаний служат развитию важных уголовных преступлений и понижают гражданскую нравственность. Приблизительное исследование каторжных работ на месте привело его к убеждению, что их в России почти не существует (см. его "Краткий очерк неустройств, существующих на каторге"). Главное тюремное управление, давая в своем десятилетнем отчете критический обзор каторги, замечает, что в описываемое время каторга перестала быть высшею карательною мерой. Да, то была высочайшая мера беспорядка, какой когда-либо создавали невежество, равнодушие и жестокость. Вот главные причины бывших неустройств: а) Ни составители законов о ссыльных, ни исполнители их не имели ясного представления о том, что такое каторга, в чем она должна заключаться, для чего она нужна. И практика, несмотря на свою продолжительность, не дала не только системы, но даже материала для юридического определения каторги. b) Исправительные и уголовные цели наказания приносились в жертву разного рода экономическим и финансовым соображениям. На каторжного смотрели как на рабочую силу, которая должна была приносить доход государственному казначейству. Если его труд не давал выгоды или шел в убыток, то предпочитали держать его в тюрьме без всякого дела. Убыточному безделью отдавалось предпочтение перед убыточною работой. Приходилось также считаться еще с колонизационными целями. c) Незнакомство с местными условиями и потому отсутствие определенного взгляда на характер и сущность работ, что видно хотя бы из недавно упраздненного деления на работы в рудниках, заводах и крепостях. На практике бессрочный, приговоренный к работам в рудниках, сидел без дела в тюрьме, приговоренный к четырехлетней каторге на заводах работал в руднике, а в тобольской каторжной тюрьме арестанты занимались переноскою с одного места на другое ядер, пересыпкой песка и т. п. В обществе и отчасти в литературе установился взгляд, что настоящая, самая тяжкая и самая позорная каторга может быть только в рудниках. Если бы в "Русской женщине" Некрасова герой, вместо того чтобы работать в руднике, ловил для тюрьмы рыбу или рубил лес, то многие читатели остались бы неудовлетворенными. d) Отсталость нашего устава о ссыльных. На очень многие вопросы, ежедневно возбуждаемые практикой, он совсем не дает ответа, отсюда широкое поле для произвольных толкований и незаконных действий; в самых затруднительных положениях он является часто совершенно бесполезною книгой, и отчасти поэтому, вероятно, г. Власов в некоторых управлениях при каторжных тюрьмах совсем не нашел устава. e) Отсутствие единства в управлении каторгой. f) Отдаленность каторжных работ от Петербурга и полное отсутствие гласности. Официальные отчеты стали печататься только недавно, со времени учреждения главного тюремного управления. g) Немалою помехой к упорядочению ссылки и каторги служило также настроение нашего общества. Когда у общества нет определенных взглядов на что-нибудь, то приходится считаться с его настроением. Общество всегда возмущалось тюремными порядками и в то же время всякий шаг к улучшению быта арестантов встречало протестом, вроде, например, такого замечания: "Нехорошо, если мужик в тюрьме или на каторге будет жить лучше, чем дома". Если мужик часто живет дома хуже, чем на каторге, то по логике такого замечания каторга должна быть адом. Когда арестантам давали в вагонах вместо воды квас, то это называлось "нянчиться с убийцами и поджигателями" и т. п. Впрочем, как бы в противовес такому настроению, у лучших русских писателей замечалось стремление к идеализации каторжных, бродяг и беглых.
In 1868 a committee was confirmed by the highest authority, with the aim of seeking out and pointing to measures for organizing penal labor on sounder principles. The committee recognized that it was necessary "to send grave offenders to a remote colony for use there in compulsory labor, with the primary aim of settlement at the place of exile." And, choosing among remote colonies, the committee settled on Sakhalin. A priori it recognized the following advantages in Sakhalin’s favor: 1) a geographical position that secures the mainland against escapes; 2) the punishment acquires proper repressive force, since exile to Sakhalin may be regarded as irrevocable; 3) scope for the activity of an offender who has resolved to begin a new, working life; 4) from the point of view of state advantage, the concentration of exiles on Sakhalin represents a guarantee for strengthening our possession of the island; 5) the coal deposits can be profitably exploited given the enormous demand for coal. It was also supposed that concentrating the whole contingent of penal exiles on the island would reduce the costs of maintaining them..
В 1868 г. был высочайше утвержден комитет, имевший целью изыскать и указать меры для организации каторжных работ на более правильных началах. Комитет признал, что необходимо "высылать тяжких преступников в отдаленную колонию для употребления там в принудительные работы с преимущественною целью водворения в месте ссылки". И, выбирая между отдаленными колониями, комитет остановился на Сахалине. A priori он признал за Сахалином следующие достоинства: 1) географическое положение, обеспечивающее материк от побегов; 2) наказание получает надлежащую репрессивную силу, так как ссылка на Сахалин может быть признана безвозвратною; 3) простор для деятельности преступника, решившего начать новую, трудовую жизнь; 4) с точки зрения государственной пользы, сосредоточение ссыльных на Сахалине представляется залогом для упрочения обладания нашего островом; 5) угольные залежи могут быть с выгодою эксплуатируемы ввиду громадной потребности в угле. Предполагалось также, что сосредоточение на острове всего контингента ссыльнокаторжных сократит расходы на содержание их..
The extraction of coal, as I have already said, takes place a verst from the post. I was in the mine; I was led through gloomy, damp corridors and given a thorough explanation of how the business is set up, but it is very hard to describe all this without being a specialist. I shall refrain from technical detail, and whoever is interested in it may read the special work of the mining engineer Mr. Kеppen, who once managed the local mines here "Sakhalin Island, Its Coal Deposits and the Coal Industry Developing There," 1875. Besides Mr. Кeppen, the coal has also been written about by the mining engineers: I. Nosov, Notes on Sakhalin Island and the Coal Workings Carried On There – "Mining Journal," 1859, No. 1. I. A. Lopatin, Extract from a Letter, Appendix to the Report of the Siberian Section of the Imperial Russian Geographical Society for 1868. The same author, Report to the Governor-General of Eastern Siberia – "Mining Journal," 1870, No. 10. Deichman, Sakhalin Island in Its Mining-Industrial Aspect – "Mining Journal," 1871, No. 3. K. Skalkovsky, Russian Trade in the Pacific Ocean, 1883. The qualities of Sakhalin coal have at various times been written about by the commanders of the ships of the Siberian flotilla in their reports, which were printed in the "Naval Miscellany." For completeness, one might also mention the articles of Ya. N. Butkovsky: "Sakhalin Island" – "Historical Herald," 1882, No. 10, and "Sakhalin and Its Significance" – "Naval Miscellany," 1874, No. 4..
Добыча каменного угля, как я уже сказал, производится в версте от поста. Я был в руднике, меня водили по мрачным, сырым коридорам и предупредительно знакомили с постановкой дела, но очень трудно описать всё это, не будучи специалистом. Я воздержусь от технических подробностей, и тот, кто интересуется ими, пусть прочтет специальное сочинение горного инженера г. Кеппена, когда-то заведовавшего здешними копями "Остров Сахалин, его каменноугольные месторождения и развивающаяся на нем каменноугольная промышленность", 1875 г. Об угле, кроме г. Кеппена, писали еще горные инженеры: Носов И. Заметки об острове Сахалине и каменноугольных ломках, на нем производимых. – "Горный журнал", 1859 г., No 1. И. А. Лопатин. Извлечение из письма. Приложение к отчету Сибирского отдела имп. Рус‹ского› географ. общества за 1868 г. Его же. Рапорт к генерал-губернатору Восточной Сибири. – "Горный журнал", 1870 г., No 10. Дейхман. Остров Сахалин в горнопромышленном отношении. – "Горный журнал", 1871 г., No 3. К. Скальковский. Русская торговля в Тихом океане. 1883 г. О качествах сахалинского угля писали в разное время командиры судов сибирской флотилии в своих рапортах, которые печатались в "Морском сборнике". Для полноты, пожалуй, можно упомянуть еще о статьях Я. Н. Бутковского: "Остров Сахалин" – "Исторический вестник", 1882 г., X, и "Сахалин и его значение" – "Морской сборник", 1874 г., No 4..
At present the Duye mines are in the exclusive use of the private "Sakhalin" company, whose representatives live in Petersburg. Under a contract concluded in 1875 for 24 years, the company holds a plot on the western coast of Sakhalin two versts along the shore and one verst inland; it is granted, free of charge, convenient vacant sites for coal storage in the Maritime Province and the islands adjoining it; the building materials needed for construction and works are likewise provided to the company free of charge; the import of all items necessary for technical and household works and for setting up the mines is granted duty-free; for every pood of coal purchased by the naval department the company receives from 15 to 30 kopecks; every day no fewer than 400 convicts are placed at the company’s disposal for work; and if fewer than this number should be sent to the works, the treasury pays the company a fine of one ruble a day for every worker short; the number of men needed by the company may also be released for the night.
В настоящее время дуйские копи находятся в исключительном пользовании частного общества "Сахалин", представители которого живут в Петербурге. По контракту, заключенному в 1875 г. на 24 года, общество пользуется участком на западном берегу Сахалина на две версты вдоль берега и на одну версту в глубь острова; ему предоставляются бесплатно свободные удобные места для склада угля в Приморской области я прилегающих к ней островах; нужный для построек и работ строительный материал общество получает также бесплатно; ввоз всех предметов, необходимых для технических и хозяйственных работ и устройства рудников, предоставляется беспошлинно; за каждый пуд угля, покупаемый морским ведомством, общество получает от 15 до 30 коп.; ежедневно в распоряжение общества командируется для работ не менее 400 каторжных; если же на работы будет выслано меньше этого числа, то за каждого недостающего рабочего казна платит обществу штрафу один рубль в день; нужное обществу число людей может быть отпускаемо и на ночь.
In order to fulfill the obligations it has undertaken and to protect the company’s interests, the treasury maintains two prisons near the mines, the Duye and the Voyevodsk, and a military detachment of 340 men, which costs it 150,000 rubles a year. It follows that if, as they say, the company’s representatives living in Petersburg number only five, then the protection of the income of each of them costs the treasury 30,000 a year, not to mention that, for the sake of this income, contrary to the tasks of the agricultural colony and as though in mockery of hygiene, more than 700 convicts, their families, soldiers, and staff must be kept in such dreadful pits as the Voyevodsk and Duye ravines, and not to mention that, in handing convicts over into the service of a private company for money, the administration sacrifices the corrective aims of punishment to industrial considerations, that is, repeats the very error it has itself condemned.
Чтоб исполнять принятые на себя обязательства и охранять интересы общества, казна содержит около рудников две тюрьмы, Дуйскую и Воеводскую, и военную команду в 340 человек, что ежегодно обходится ей в 150 тысяч рублей. Стало быть, если, как говорят, представителей общества, живущих в Петербурге, только пять, то охранение доходов каждого из них обходится ежегодно казне в 30 тысяч, не говоря уже о том, что из-за этих доходов приходится, вопреки задачам сельскохозяйственной колонии и точно в насмешку над гигиеной, держать более 700 каторжных, их семьи, солдат и служащих в таких ужасных ямах, как Воеводская и Дуйская пади, и не говоря уже о том, что, отдавая каторжных в услужение частному обществу за деньги, администрация исправительные цели наказания приносит в жертву промышленным соображениям, то есть повторяет старую ошибку, которую сама же осудила.
For all this, the company, for its part, answers with three serious obligations: it must conduct the working of the Duye mines properly and keep in Duye a mining engineer who would oversee the correctness of the workings; it must punctually, twice a year, pay the rent for the coal and the fee for the convicts’ labor; in working the mines it must use exclusively convict labor for every type of work connected with this enterprise. All three of these obligations exist only on paper and appear to have long since been forgotten. The working of the mines is carried on dishonestly, on fist-tightening principles. "No improvements in production technique, nor any surveys to secure a stable future for it, have been undertaken," we read in the memorandum of one official person, "the works, in the sense of their economic organization, bore every mark of plunder, as the last report of the district engineer also attests." There is no mining engineer, whom the company is obliged by contract to keep, and the mines are managed by a mere overman. As for the payments, here too one can only speak of what the just-mentioned official calls "marks of plunder." The company makes use of both the mines and the convicts’ labor free of charge. It is obliged to pay but for some reason does not; the representatives of the other party, in view of such an obvious violation of the law, are long since obliged to exercise their authority, but for some reason they delay, and, what is more, go on spending 150,000 a year to protect the company’s income, and both sides conduct themselves in such a way that it is hard to say when these abnormal relations will end. The company has entrenched itself on Sakhalin as firmly as Foma in the village of Stepanchikovo, and is just as implacable as Foma. As of January 1, 1890, it owed the treasury 194,337 rubles 15 kopecks; a tenth part of this money is by law owed to the convicts, as payment for their labor. When and how the Duye convicts are settled with, who pays them, and whether they receive anything at all, I do not know.
На всё это общество, с своей стороны, отвечает тремя серьезными обязательствами: оно должно вести разработку дуйских копей правильно и держать в Дуэ горного инженера, который наблюдал бы за правильностью разработки; аккуратно два раза в год взносить арендную плату за уголь и плату за труд каторжных; при разработке копей пользоваться исключительно трудом каторжных по всем видам работ, соединенных с этим предприятием. Все эти три обязательства существуют только на бумаге и, по-видимому, давно уже забыты. Разработка копей ведется недобросовестно, на кулаческих началах. "Никаких улучшений в технике производства или изысканий для обеспечения ему прочной будущности не предпринималось, – читаем в докладной записке одного официального лица, – работы, в смысле их хозяйственной постановки, имели все признаки хищничества, о чем свидетельствует и последний отчет окружного инженера". Горного инженера, которого общество обязано иметь по контракту, нет, и копями заведует простой штейгер. Что касается платежей, то и тут приходится говорить только о том, что в своем докладе только что упомянутое официальное лицо именует "признаками хищничества". И копями, и трудом каторжных общество пользуется бесплатно. Оно обязано платить, но почему-то не платит; представители другой стороны, ввиду такого явного правонарушения, давно уже обязаны употребить власть, но почему-то медлят и, мало того, продолжают еще расходовать 150 тысяч в год на охрану доходов общества, и обе стороны ведут себя так, что трудно сказать, когда будет конец этим ненормальным отношениям. Общество засело на Сахалине так же крепко, как Фома в селе Степанчикове, и неумолимо оно, как Фома. К 1 января 1890 г. оно состояло должным казне 194337 р. 15 к.; десятая же часть этих денег по закону приходится на долю каторжных, как вознаграждение за труд. Когда и как рассчитываются с дуйскими каторжниками, кто им платит и получают ли они что-нибудь, мне неизвестно.
Every day 350 to 400 convicts are assigned to the works; the remaining 350 to 400 of those living in the Duye and Voyevodsk prisons make up the reserve. And a reserve cannot be dispensed with, since the contract stipulates "able-bodied" convicts for every day. Those assigned to work in the mine, at five in the morning, at the so-called muster, pass into the charge of the mine administration, that is, of a small group of private persons making up the "office." It is at this office’s discretion that assignment to work, and the amount and intensity of labor for each day and for each individual convict, depend; it is this office’s business, by the very arrangement of things, to see that the convicts bear the punishment equally; while the prison administration reserves for itself only the oversight of behavior and the prevention of escapes, and in everything else, of necessity, washes its hands of the matter.
Ежедневно назначается на работы 350 – 400 каторжных, остальные 350 – 400 из живущих в Дуйской и Воеводской тюрьмах составляют резерв. Без резерва же не обойтись, так как в контракте оговорены на каждый день "способные к труду" каторжные. Назначенные на работы в руднике в пятом часу утра, на так называемой раскомандировке, поступают в ведение рудничной администрации, то есть небольшой группы частных лиц, составляющих "контору". От усмотрения этой последней зависит назначение на работы, количество и степень напряжения труда на каждый день и для каждого отдельного каторжного; от нее, по самой постановке дела, зависит наблюдать за тем, чтобы арестанты несли наказание равномерно; тюремная же администрация оставляет за собою только надзор за поведением и предупреждение побегов, в остальном же, по необходимости, умывает руки.
There are two mines: an old one and a new one. The convicts work in the new one; here the height of the coal seam is about two arshins, and the width of the corridors is the same; the distance from the entrance to the place where work is now being carried on equals 150 sazhens. A worker with a sledge, which weighs a pood, crawls up a dark, damp corridor: this is the hardest part of the work; then, having loaded the sledge with coal, he goes back down. At the entrance the coal is loaded into small wagons and delivered along rails to the storage yards. Each convict must climb up with his sledge at least 13 times a day – this constitutes the task. In 1889-90 each convict extracted, on average, 10.8 poods a day, 4.2 poods below the norm set by the mine administration. On the whole, the productivity of the mine and of the mine convict labor is not great: it fluctuates between 1 1/2 and 3 thousand poods a day.
Имеются два рудника: старый и новый. Каторжные работают в новом; тут вышина угольного пласта около 2 аршин, ширина коридоров такая же; расстояние от выхода до места, где теперь происходит разработка, равняется 150 саж. Рабочий с санками, которые весят пуд, взбирается ползком вверх темным и сырым коридором: это самая тяжкая часть работы; потом, нагрузив сани углем, возвращается назад. У выхода уголь нагружается в вагонетки и по рельсам доставляется в склады. Каждый каторжный должен подняться вверх с санками не менее 13 раз в день – в этом заключается урок. В 1889-90 г. каждый каторжный добывал, в среднем, 10,8 п. в день, на 4,2 пуда менее нормы, установленной рудничною администрацией. В общем производительность рудника и рудничных каторжных работ невелика: она колеблется между 1 1/2 и 3 тыс. пудов в день.
Settlers also work for hire in the Duye mines. They are placed in harder conditions than the convicts. In the old mine, where they work, the seam is no higher than an arshin, the place of working is 230 sazhens from the entrance, and the upper layer of the seam produces a strong leak, so that the work must be done in constant damp; they live on their own provisions, in quarters many times worse than the prison. But, despite all this, their labor is far more productive than the convicts’ – by 70 and even 100 percent. Such are the advantages of hired labor over compulsory labor. Hired workers are more profitable for the company than those it is obliged to have under contract, and therefore, when, as is customary here, a convict hires a settler or another convict to take his place, the mine administration readily tolerates this irregularity. The third obligation has long since been cracking at the seams. From the very founding of Duye it has been the custom that poor and simple men work for themselves and for others, while the sharpers and moneylenders meanwhile drink tea, play cards, or loiter idly about the pier, jingling their chains and chatting with a bribed overseer. On this ground the most outrageous affairs constantly play out here. Thus, a week before my arrival, one wealthy convict, a former Petersburg merchant, sent here for arson, was flogged with birch rods supposedly for refusing to work. This is a rather stupid man, who does not know how to hide money, and, having grown weary of paying out 5 rubles here to the overseer and 3 there to the executioner, at some unlucky moment flatly refused both. The overseer complained to the superintendent that so-and-so refused to work; the latter ordered 30 strokes given, and the executioner, naturally, did his best. The merchant, while being flogged, cried out: "I have never been flogged in my life!" After the flogging he submitted, paid the overseer and the executioner, and, as though nothing had happened, went on hiring a settler to take his place.
В дуйских копях работают также поселенцы по вольному найму. Поставлены они в более тяжелые условия, чем каторжные. В старом руднике, где они работают, пласт не выше аршина, место разработки находится в 230 саж. от выхода, верхний слой пласта дает сильную течь, отчего работать приходится в постоянной сырости; живут они на собственном продовольствии, в помещении, которое во много раз хуже тюрьмы. Но, несмотря на всё это, труд их гораздо производительнее каторжного – на 70 и даже 100%. Таковы преимущества вольнонаемного труда перед принудительным. Наемные рабочие выгоднее для общества, чем те, которых оно обязано иметь по контракту, и потому, если, как здесь принято, каторжный нанимает вместо себя поселенца или другого каторжного, то рудничная администрация охотно мирится с этим беспорядком. Третье обязательство давно уже трещит по швам. С самого основания Дуэ ведется, что бедняки и простоватые работают за себя и за других, а шулера и ростовщики в это время пьют чай, играют в карты или без дела бродят по пристани, позвякивая кандалами, и беседуют с подкупленным надзирателем. На этой почве здесь постоянно разыгрываются возмутительные истории. Так, за неделю до моего приезда один богатый арестант, бывший петербургский купец, присланный сюда за поджог, был высечен розгами будто бы за нежелание работать. Это человек глуповатый, не умеющий прятать деньги, неумеренно подкупавший, наконец утомился давать то надзирателю 5, то палачу 3 рубля и как-то в недобрый час наотрез отказал обоим. Надзиратель пожаловался смотрителю, что вот-де такой-то не хочет работать, этот приказал дать 30 розог, и палач, разумеется, постарался. Купец, когда его секли, кричал: "Меня еще никогда не секли!" После экзекуции он смирился, заплатил надзирателю и палачу и как ни в чем не бывало продолжает нанимать вместо себя поселенца.
The exceptional hardship of the mine work does not lie in having to work underground in dark, damp corridors, now crawling, now bent double; building and road work in rain and wind demand greater exertion of physical strength from a worker. And anyone familiar with the arrangements in our Donets mines will not find the Duye mine terrible. The whole exceptional hardship lies not in the labor itself, but in the setting, in the dullness and dishonesty of every petty official, when at every step one must suffer insolence, injustice, and arbitrary treatment. The rich drink tea while the poor work, the overseers cheat their superiors before everyone’s eyes, the inevitable clashes between the mine administration and the prison administration bring a mass of squabbles, gossip, and every sort of petty disorder into life, which fall with their full weight, first of all, on the powerless, according to the saying: when lords fight, it’s the servants’ forelocks that get pulled. And yet the convict, however deeply corrupted and unjust he may be himself, loves justice above all else, and if he finds none in those placed above him, he sinks year by year into embitterment, into extreme disbelief. How many pessimists there are on the convict island because of this, how many gloomy satirists, who, with serious, malicious faces, talk without end about people, about the authorities, about a better life, while the prison listens and laughs, because it really does come out funny. Work in the Duye mines is also hard because the convict here, for many years without a break, sees nothing but the mine, the road to the prison, and the sea. His whole life has, as it were, receded into this narrow coastal strip between the clay bank and the sea.
Исключительная тяжесть рудничных работ заключается не в том, что приходится работать под землей в темных и сырых коридорах, то ползком, то согнувшись; строительные и дорожные работы под дождем и на ветре требуют от работника большего напряжения физических сил. И кто знаком с постановкой дела в наших донецких шахтах, тому дуйский рудник не покажется страшным. Вся исключительная тяжесть не в самом труде, а в обстановке, в тупости и недобросовестности всяких мелких чинов, когда на каждом шагу приходится терпеть от наглости, несправедливости и произвола. Богатые чай пьют, а бедняки работают, надзиратели у всех на глазах обманывают свое начальство, неизбежные столкновения рудничной и тюремной администраций вносят в жизнь массу дрязг, сплетней и всяких мелких беспорядков, которые ложатся своею тяжестью прежде всего на людей подневольных, по пословице: паны дерутся – у хлопцев чубы болят. А между тем каторжник, как бы глубоко он ни был испорчен и несправедлив, любит всего больше справедливость, и если ее нет в людях, поставленных выше его, то он из года в год впадает в озлобление, в крайнее неверие. Сколько благодаря этому на каторге пессимистов, угрюмых сатириков, которые с серьезными, злыми лицами толкуют без умолку о людях, о начальстве, о лучшей жизни, а тюрьма слушает и хохочет, потому что в самом деле выходит смешно. Работа в дуйских рудниках тяжела также потому, что каторжник здесь в продолжение многих лет без перерыва видит только рудник, дорогу до тюрьмы и море. Вся жизнь его как бы ушла в эту узкую береговую отмель между глинистым берегом и морем.
Near the mine office stands a barrack for the settlers working in the mines, a small old shed somehow fitted out for sleeping. I was there at five in the morning, when the settlers had just gotten up. What a stench, what darkness, what crowding! Heads disheveled, as though these people had been in a fight all night, faces sallow-gray, and, still half asleep, their expressions like those of the sick or insane. It was plain that they had slept in their clothes and boots, pressed tightly against one another, some on the plank bed and some under it, right on the filthy earthen floor. According to the doctor who accompanied me that morning, one cubic sazhen of air here goes for every three or four people. And this was, moreover, exactly the time when cholera was expected on Sakhalin and a quarantine had been ordered for ships.
Около рудничной конторы стоит барак для поселенцев, работающих в копях, небольшой старый сарай, кое-как приспособленный для ночевки. Я был тут в 5 часов утра, когда поселенцы только что встали. Какая вонь, темнота, давка! Головы разлохмаченные, точно всю ночь у этих людей происходила драка, лица желто-серые и, спросонья, выражения как у больных или сумасшедших. Видно, что они спали в одежде и в сапогах, тесно прижавшись друг к другу, кто на наре, а кто и под нарой, прямо на грязном земляном полу. По словам врача, ходившего со мной в это утро, здесь 1 куб. саж. воздуха приходится на 3 – 4 человека. Между тем это было как раз то время, когда на Сахалине ожидали холеру и для судов был назначен карантин.
That same morning I was in the Voyevodsk prison. It was built in the 1870s, and to form the site on which it now stands, it was necessary to cut away the hilly bank over an area of 480 square sazhens. At present it is the most hideous of all the Sakhalin prisons, one that has survived the reforms entirely untouched, so that it can serve as an exact illustration of descriptions of the old order and the old prisons that once aroused revulsion and horror in eyewitnesses. The Voyevodsk prison consists of three main buildings and one small one, in which the punishment cells are located. Of course there is no speaking here of cubic air content or ventilation. When I entered the prison, the floors had just been washed, and the damp, clammy air had not yet had time to clear after the night and was heavy. The floors were wet and unpleasant to look at. The first thing I heard here was complaints about bedbugs. There is, they say, no living with the bedbugs. They used to be exterminated with bleaching powder, frozen out during hard frosts, but now even this no longer helps. In the quarters where the overseers live, there is likewise a heavy smell of the privy and of sourness, and likewise complaints of bedbugs.
В это же утро я был в Воеводской тюрьме. Она была построена в семидесятых годах, и для образования площади, на которой она теперь стоит, пришлось срывать гористый берег на пространстве 480 кв. саж. В настоящее время из всех сахалинских тюрем это самая безобразная, которая уцелела от реформ вполне, так что может служить точною иллюстрацией к описаниям старых порядков и старых тюрем, возбуждавших когда-то в очевидцах омерзение и ужас. Воеводская тюрьма состоит из трех главных корпусов и одного малого, в котором помещаются карцеры. Конечно, о кубическом содержании воздуха или вентиляциях говорить не приходится. Когда я входил в тюрьму, там кончали мыть полы и влажный, промозглый воздух еще не успел разредиться после ночи и был тяжел. Полы были мокры и неприятны на вид. Первое, что я услышал здесь, – это жалобы на клопов. От клопов житья нет. Прежде их изводили хлорною известью, вымораживали во время сильных морозов, но теперь и это не помогает. В помещениях, где живут надзиратели, тоже тяжкий запах отхожего места и кислоты, тоже жалобы на клопов.
The Voyevodsk prison holds the men chained to wheelbarrows. There are eight of them in all. They live in the common cells with the other prisoners and spend their time in complete idleness. At least in the "Register of the Distribution of Penal Exiles by Type of Work" those chained to wheelbarrows are listed among the non-working. Each of them is fettered in hand and foot shackles; from the middle of the hand shackles runs a long chain, three or four arshins, which is fastened to the bottom of a small wheelbarrow. The chains and the wheelbarrow constrain the prisoner, who tries to make as few movements as possible, and this undoubtedly affects his musculature. His hands grow so accustomed to the feeling that every, even the slightest, movement is bound up with a sense of heaviness, that after he is finally freed from the wheelbarrow and the hand shackles, the prisoner long continues to feel clumsiness in his hands and makes needlessly strong, jerky movements; when, for instance, he takes hold of a cup, he spills the tea, like a sufferer from chorea minor minor chorea (Lat.).. At night, during sleep, the prisoner keeps the wheelbarrow under the plank bed, and, to make this easier, he is usually placed at the edge of the common bed.
В Воеводской тюрьме содержатся прикованные к тачкам. Всех их здесь восемь человек. Живут они в общих камерах вместе с прочими арестантами и время проводят в полном бездействии. По крайней мере в "Ведомости о распределении ссыльнокаторжных по родам работ" прикованные к тачкам показаны в числе неработающих. Каждый из них закован в ручные и ножные кандалы; от середины ручных кандалов идет длинная цепь аршина в 3 – 4, которая прикрепляется ко дну небольшой тачки. Цепи и тачка стесняют арестанта, он старается делать возможно меньше движений, и это, несомненно, отражается на его мускулатуре. Руки до такой степени привыкают к тому, что всякое даже малейшее движение сопряжено с чувством тяжести, что арестант после того уж, как наконец расстается с тачкой и ручными кандалами, долго еще чувствует в руках неловкость и делает без надобности сильные, резкие движения; когда, например, берется за чашку, то расплескивает чай, как страдающий chorea minor малой хореей (лат.).. Ночью во время сна арестант держит тачку под нарой, и, чтобы это было удобнее и легче сделать, его помещают обыкновенно на краю общей нары.
All eight men are repeat offenders, who have already been tried several times in their lives. One of them, an old man of 60, is chained for escapes, or, as he himself puts it, "for foolishness." He is ill, apparently with consumption, and the former prison superintendent, out of pity, ordered him placed closer to the stove. Another, once a conductor on the railway, was sent here for sacrilege and, on Sakhalin, was caught forging 25-ruble notes. When someone walking through the cells with me began to reproach him for robbing a church, he said: "Well? God doesn’t need money." And, noticing that the other convicts did not laugh and that this remark had made an unpleasant impression on everyone, he added: "At least I never killed anyone." A third, a former naval sailor, was sent to Sakhalin for a disciplinary offense: he threw himself at an officer with raised fists. On the convict island he threw himself at someone in just the same way; the last time, he threw himself at the prison superintendent when the latter ordered him punished with birch rods. His defender at the military field court explained this habit of throwing himself at people as a morbid condition; the court sentenced him to death, but Baron A. N. Korf commuted this punishment to penal servitude for life, the lash, and chaining to a wheelbarrow. All the rest are chained for murder.
Все восемь человек – рецидивисты, которые на своем веку судились уже по нескольку раз. Один из них, старик 60 лет, прикован за побеги, или, как сам он говорит, "за глупости". Он болен, по-видимому, чахоткой, и бывший смотритель тюрьмы из жалости распорядился поместить его поближе к печке. Другой, когда-то служивший кондуктором на железной дороге, прислан за святотатство и на Сахалине попался в подделке 25-рублевых бумажек. Когда кто-то из ходивших вместе со мной по камерам стал журить его за то, что он ограбил церковь, то он сказал: "Что ж? Богу деньги не нужны". И, заметив, что арестанты не смеются и что эта фраза произвела на всех неприятное впечатление, он добавил: "Зато я людей не убивал". Третий, бывший военный матрос, прислан на Сахалин за дисциплинарное преступление: он бросился на офицера с поднятыми кулаками. На каторге он точно так же бросался на кого-то; в последний раз бросился на смотрителя тюрьмы, когда тот приказал наказать его розгами. Его защитник на военно-полевом суде объяснял эту его манеру бросаться на людей болезненным состоянием; суд приговорил его к смертной казни, а барон А. Н. Корф заменил это наказание пожизненною каторгой, плетьми и прикованием к тачке. Остальные все прикованы за убийство.
The morning was damp, overcast, cold. The sea rumbled restlessly. I recall that on the road from the old mine to the new we stopped for a minute by an old Caucasian man who lay on the sand in a deep faint; two of his countrymen held him by the arms, looking about helplessly and in confusion. The old man was pale, his hands cold, his pulse weak. We talked for a moment and went on, without giving him any medical help. The doctor accompanying me, when I remarked to him that it would not hurt to give the old man at least some valerian drops, said that the medical assistant at the Voyevodsk prison had no medicines of any kind.
Утро было сырое, пасмурное, холодное. Беспокойно шумело море. Помнится, по дороге от старого рудника к новому мы на минутку остановились около старика-кавказца, который лежал на песке в глубоком обмороке; два земляка держали его за руки, беспомощно и растерянно поглядывая по сторонам. Старик был бледен, руки холодные, пульс слабый. Мы поговорили и пошли дальше, не подав ему медицинской помощи. Врач, который сопровождал меня, когда я заметил ему, что не мешало бы дать старику хоть валериановых капель, сказал, что у фельдшера в Воеводской тюрьме нет никаких лекарств.
IX
IX
The Tym, or Tymi. – Lieut. Boshnyak. – Polyakov. – Upper Armudan. – Lower Armudan. – Derbinskoye. – A trip along the Tym. – Uskovo. – Gypsies. – A walk through the taiga. – Voskresenskoye.
Тымь, или Тыми. – Лейт. Бошняк. – Поляков. – Верхний Армудан. – Нижний Армудан. – Дербинское. – Прогулка по Тыми. – Усково. – Цыгане. – Прогулка по тайге. – Воскресенское.
The second district of Northern Sakhalin lies on the far side of the watershed ridge and is called Tymovsk district, since most of its settlements lie on the river Tym, which flows into the Sea of Okhotsk. When you travel from Alexandrovsk to Novo-Mikhailovka, the ridge rises in the foreground, blocking the horizon, and the part of it visible from there is called Pilinga. From the height of this Pilinga a magnificent panorama opens out, on one side onto the valley of the Duika and the sea, and on the other onto a broad plain, which for more than 200 versts to the northeast is watered by the Tym and its tributaries. This plain is many times larger and more interesting than the Alexandrovsk one. The abundance of water, the varied timber forest, grass taller than a man, the fabulous plenty of fish, and the coal deposits suggest the well-fed, contented existence of a whole million people. So it might have been, but the cold currents of the Sea of Okhotsk and the ice floes that drift along the eastern shore even in June testify with merciless clarity that when nature created Sakhalin, it had man and his good least of all in mind. If not for the mountains, the plain would be tundra, colder and more hopeless than around Viakhtu.
Второй округ Сев‹ерного› Сахалина находится по ту сторону водораздельного хребта и называется Тымовским, так как большинство его селений лежит на реке Тыми, впадающей в Охотское море. Когда из Александровска едешь в Ново-Михайловку, то на переднем плане возвышается хребет, загораживая собою горизонт, и та его часть, которая видна отсюда, называется Пилингой. С высоты этой Пилинги открывается роскошная панорама, с одной стороны на долину Дуйки и море, а с другой – на широкую равнину, которая на протяжении более чем 200 верст к северо-востоку орошается Тымью и ее притоками. Эта равнина во много раз больше и интереснее Александровской. Богатство воды, разнообразный строевой лес, трава выше человеческого роста, баснословное изобилие рыбы и залежи угля предполагают сытое и довольное существование целого миллиона людей. Так бы оно могло быть, но холодные течения Охотского моря и льдины, которые плавают у восточного берега даже в июне, свидетельствуют с неумолимою ясностью, что когда природа создавала Сахалин, то при этом она меньше всего имела в виду человека и его пользу. Если бы не горы, то равнина была бы тундрою, холоднее и безнадежнее, чем около Виахту.
The first man on the river Tym, and the one who described it, was Lieutenant Boshnyak. In 1852 he was sent here by Nevelskoy to verify information about coal deposits obtained from the Gilyaks, and then to cross the island and come out on the shore of the Sea of Okhotsk, where, it was said, a fine harbor was to be found. He was given a dog-sled, hardtack for some 35 days, tea and sugar, a small hand compass, and, along with Nevelskoy’s cross, the encouragement that "if there is a crust of hardtack to still one’s hunger, and a mug of water to drink, then with God’s help the task can still be done." Having traveled the Tym to the eastern shore and back, he somehow made his way to the western shore, quite ragged, starving, with sores on his legs. The dogs refused to go on, being themselves hungry. On Easter itself he lay hidden in a corner of a Gilyak yurt, utterly spent. There was no hardtack, nothing to break the fast with, his leg ached terribly. What is most interesting in Boshnyak’s researches is, of course, the personality of the explorer himself, his youth – he was then in his 21st year – and his selfless, heroic devotion to the task. The Tym was then covered with deep snow, since it was March, but even so this journey gave him material of the highest interest for his notes Four years later L. I. Schrenck descended the Tym to the eastern shore and returned by the same route. But this too took place in winter, when the river was covered with snow..
Первый был на р. Тыми и описал ее лейт. Бошняк. В 1852 г. он был послан сюда Невельским, чтобы проверить сведения насчет залежей каменного угля, полученные от гиляков, затем пересечь поперек остров и выйти на берег Охотского моря, где, как говорили, находится прекрасная гавань. Ему даны были нарта собак, дней на 35 сухарей, чаю да сахару, маленький ручной компас и вместе с крестом Невельского ободрение, что "если есть сухарь, чтоб утолить голод, и кружка воды напиться, то с божией помощью дело делать еще возможно". Проехавшись по Тыми до восточного берега и обратно, он кое-как добрался до западного берега, весь ободранный, голодный, с нарывами на ногах. Собаки отказывались идти дальше, так как были голодны. В самую Пасху он притаился в уголке (гиляцкой) юрты, решительно выбившись из сил. Сухарей не было, разговеться нечем, нога болела страшно. В исследованиях Бошняка самое интересное, конечно, личность самого исследователя, его молодость, – ему шел тогда 21-й год, – и его беззаветная, геройская преданность делу. Тымь тогда была покрыта глубоким снегом, так как на дворе стоял март, но всё же это путешествие дало ему в высшей степени интересный материал для записок Четыре года спустя по Тыми спустился на восточный берег Л. И. Шренк и тем же путем вернулся назад. Но дело происходило тоже зимой, когда река была покрыта снегом..
A serious and thorough investigation of the Tym, for scientific and practical purposes, was carried out in 1881 by the zoologist Polyakov He is no longer among the living. He died shortly after his journey to Sakhalin. Judging by his hastily written sketch-notes, he was a talented and broadly educated man. Here are his articles: 1) "A Journey to Sakhalin Island in 1881-1882" (letters to the secretary of the society), supplement to vol. XIX of the "Bulletin of the Imperial Russian Geographical Society," 1883; 2) "Report on Investigations on Sakhalin Island and in the South Ussuri Region." Supplement No. 6 to vol. XLVIII of the "Notes of the Imperial Academy of Sciences," 1884; and 3) "On Sakhalin" – "Nov’," 1886, No. 1.. Setting out from Alexandrovsk, on July 24, on oxen and with great difficulty, he crossed over Pilinga. There were only footpaths here, along which the convicts who then carried provisions on their backs from Alexandrovsk district into Tymovsk district went up and down. The height of the ridge here is two thousand feet. On the Tym’s tributary the Admvo, the nearest to Pilinga, stood the Vedernikovsky relay station, of which now only one thing remains – the post of superintendent of the Vedernikovsky station This superintendent, in relation to the station, now cuts the figure of a sort of ex-king, and performs duties that have nothing to do with the station at all.. The tributaries of the Tym are swift, winding, shallow, and full of rapids; travel by boat is impossible, and Polyakov therefore had to make his way on oxen all the way to the Tym itself. At the settlement of Derbinskoye he and his companions got into boats and floated downstream.
Серьезное и тщательное исследование Тыми, с научною и практическою целью, было произведено в 1881 г. зоологом Поляковым Его уже нет в живых. Он умер вскоре после своего путешествия на Сахалин. Если судить по его наскоро написанным эскизным запискам, то это был талантливый и всесторонне образованный человек. Вот его статьи: 1) "Путешествие на остров Сахалин в 1881 – 1882 гг." (письма к секретарю общества), прилож. к XIX т. "Изв‹естий› имп. Рус‹ского› геогр. общества", 1883 г., 2) "Отчет об исследованиях на острове Сахалине и в Южно-Уссурийском крае". Приложение No 6 к XLVIII т. "Записок имп. Академии наук". 1884 г. и 3) "На Сахалине". – "Новь", 1886 г., No 1.. Направляясь из Александровска, он 24 июля на волах, с большими трудностями, перевалил через Пилингу. Были тут только пешеходные тропинки, по которым спускались и поднимались каторжные, таскавшие тогда на своих плечах продовольствие из Александровского округа в Тымовский. Высота хребта здесь две тысячи футов. На притоке Тыми Адмво, ближайшем к Пилинге, стоял Ведерниковский Станок, от которого уцелело теперь только одно – должность смотрителя Ведерниковского Станка Этот смотритель по отношению к Станку изображает из себя теперь нечто вроде экс-короля и несет обязанности, ничего общего со Станком не имеющие.. Притоки Тыми быстры, извилисты, мелководны и порожисты, сообщение на лодках невозможно, и Полякову поэтому пришлось пробираться на волах до самой Тыми. В селении Дербинском он со своими спутниками сел в лодки и поплыл вниз по течению.
It is tedious to read the account of this journey of his, given how conscientiously he counts off every rapid and shoal he encountered along the way. Over the 272 versts from Derbinskoye he had to overcome 110 obstacles: 11 rapids, 89 shoals, and 10 places where the channel was blocked by driftwood and snags. That means the river, on average, is shallow or obstructed every two versts. Near Derbinskoye it is 20 to 25 sazhens wide, and the wider it grows, the shallower. Its frequent bends and turns, the swiftness of its current, and its shallowness give no hope that it will ever be navigable in any serious sense of the word. In Polyakov’s opinion, it is fit only to be a river for floating timber. Only in the last 70 to 100 versts before its mouth, that is, precisely where one should least count on colonization, does it become deeper and straighter, the current here quieter, with no rapids or shoals at all; here a steam launch, or even a shallow-draft tugboat, could run.
Утомительно читать описание этого его путешествия благодаря добросовестности, с какою он пересчитывает все пороги и перекаты, встреченные им на пути. На протяжении 272 верст от Дербинского он должен был побороть 110 препятствий: 11 порогов, 89 перекатов и 10 таких мест, где фарватер был запружен наносными деревьями и карчами. Значит, река средним числом на каждых двух верстах мелководна или засорена. Около Дербинского она имеет в ширину 20 – 25 саж., и чем она шире, тем мельче. Частые ее изгибы и завороты, стремительность течения и мелководье не позволяют надеяться, что она когда-нибудь будет судоходной в серьезном значении этого слова. По мнению Полякова, она годится быть только сплавною рекой. Лишь на последних 70 – 100 верстах до устья, то есть там, где меньше всего следует рассчитывать на колонизацию, она становится глубже и прямее, течение тут тише, порогов и перекатов нет вовсе; здесь может ходить паровой катер и даже мелкосидящий буксирный пароход.
When the rich fisheries here fall into the hands of capitalists, then, in all likelihood, serious attempts will be made to clear and deepen the river’s channel; perhaps even a railway will run along the shore to the mouth, and there is no doubt the river would amply repay all such outlays. But that lies in the distant future. At present, given the existing means, when only the nearest goals can be kept in view, the riches of the Tym are almost illusory. To the exile population it gives distressingly little. At least the Tymovsk settler lives just as hand-to-mouth as the Alexandrovsk one.
Когда здешние богатейшие рыбные ловли попадут в руки капиталистов, то, по всей вероятности, будут сделаны солидные попытки к очистке и углублению фарватера реки; быть может, даже по берегу до устья пройдет железная дорога, и, нет сомнения, река с лихвою окупит все затраты. Но это в далеком будущем. В настоящем же, при существующих средствах, когда приходится иметь в виду лишь ближайшие цели, богатства Тыми почти призрачны. Ссыльному населению она дает до обидного мало. По крайней мере тымовский поселенец живет так же впроголодь, как и александровский.
The valley of the river Tym, as described by Polyakov, is strewn with lakes, oxbows, ravines, and pits; it has no level, smooth stretches overgrown with nourishing forage grasses, no water-meadows subject to flooding, and only here and there does one come across sedge meadows: these are lakes overgrown with grass. On the slopes of the hilly bank grows dense coniferous forest; on the gently sloping bank, birch, willow, elm, aspen, and whole groves of poplar. The poplar grows very tall; near the bank it is undermined, falls into the water, and forms snags and log-jams. Among the shrubs here are bird cherry, willow scrub, wild rose, hawthorn... Mosquitoes in swarms. On the morning of August 1 there was frost.
Долина реки Тыми, по описанию Полякова, усеяна озерами, старицами, оврагами, ямами; на ней нет ровных гладких пространств, заросших питательными кормовыми травами, нет поемных заливных лугов и только изредка попадаются луговины с осокой: это – заросшие травой озера. По склонам гористого берега растет густой хвойный лес, на отлогом берегу – береза, ива, ильма, осина и целые рощи из тополя. Тополь очень высок; у берега он подмывается, падает в воду и образует карчи и запруды. Из кустарников здесь черемуха, ивняк, шиповник, боярышник... Комаров тьма. 1 августа утром был иней.
The nearer the sea, the poorer the vegetation. Little by little the poplar disappears, the willow turns to scrub, and in the general landscape a sandy or peaty shore, with bilberry, cloudberry, and moss, already predominates. Gradually the river widens to 75-100 sazhens; all around now is tundra, the banks low-lying and marshy... A chill blew in from the sea.
Чем ближе к морю, тем растительность беднее. Мало-помалу исчезает тополь, ива обращается в кустарник, в общей картине уже преобладает песчаный или торфяной берег с голубикой, морошкой и мохом. Постепенно река расширяется до 75 – 100 саж., кругом уже тундра, берега низменны и болотисты... С моря подуло холодком.
The Tym flows into Nyisky Bay, or Tro – a small watery wilderness serving as an antechamber to the Sea of Okhotsk, or, which comes to the same thing, to the Pacific Ocean. The first night that Polyakov spent on the shore of this bay was clear and cool, and a small comet with a forked tail shone in the sky. Polyakov does not write what thoughts filled him as he admired the comet and listened to the sounds of the night. Sleep "overcame" him. The next morning fate rewarded him with an unexpected sight: at the mouth, at the entrance to the bay, stood a dark vessel with white sides, beautifully rigged and with a fine deckhouse; on the bow sat a live eagle, tethered At the mouth a two-sazhen pole did not reach the bottom of the river. A vessel of large size could stand in the bay. Had shipping been developed on the Sea of Okhotsk near Sakhalin, ships would have found a quiet and perfectly safe anchorage here in the bay..
Тымь впадает в Ныйский залив, или Тро, – маленькая водная пустыня, служащая преддверием в Охотское море или, что всё равно, в Тихий океан. Первая ночь, которую Поляков провел на берегу этого залива, была ясная, прохладная, и на небе сияла небольшая комета с раздвоенным хвостом. Поляков не пишет, какие мысли наполняли его, пока он любовался на комету и прислушивался к ночным звукам. Сон "превозмог" его. На другой день утром судьба наградила его неожиданным зрелищем: в устье у входа в залив стояло темное судно с белыми бортами, с прекрасною оснасткой и рубкой; на носу сидел живой привязанный орел У устья двухсаженный шест не хватал дна реки. В заливе может стоять судно большого размера. Если бы на Охотском море близ Сахалина было развито судоходство, то суда находили бы себе тут в заливе тихую и вполне безопасную стоянку..
The shore of the bay made a dismal impression on Polyakov; he calls it a typical, characteristic sample of the landscape of the polar countries. The vegetation is sparse and stunted. From the sea the bay is separated by a narrow, long sandy spit of dune origin, and beyond this spit stretches, without limit, for thousands of versts, the sullen, angry sea. When the blanket falls off at night from a boy who has been reading too much Mayne Reid, he grows cold, and it is just such a sea he dreams of then. This is a nightmare. The surface is leaden, and above it "an unbroken gray sky weighs down." Fierce waves beat against the empty shore, on which there are no trees; they roar, and only rarely does a black spot – a whale or a seal – flash briefly among them The mining engineer Lopatin, in mid-June, saw ice here covering the sea; this ice stood until July. On St. Peter’s Day the water froze in the kettle..
Берег залива произвел на Полякова унылое впечатление; он называет его типичным характерным образчиком ландшафта полярных стран. Растительность скудная, корявая. От моря залив отделяется узкою длинною песчаною косой дюнного происхождения, а за этою косой беспредельно, на тысячи верст раскинулось угрюмое злое море. Когда с мальчика, начитавшегося Майн-Рида, падает ночью одеяло, он зябнет, и тогда ему снится именно такое море. Это – кошмар. Поверхность свинцовая, над нею "тяготеет однообразное серое небо". Суровые волны бьются о пустынный берег, на котором нет деревьев, они ревут, и редко-редко черным пятном промелькнет в них кит или тюлень Гор‹ный› инж‹енер› Лопатин в середине июня видел здесь лед, который покрывал море; лед этот простоял до июля. На Петров день в чайнике замерзла вода..
At present, to reach Tymovsk district, there is no need to cross over Pilinga along steep grades and ruts. I have already said that people now travel to Tymovsk district from Alexandrovsk through the Arkovo valley, changing horses at the Arkovo relay station. The roads here are excellent, and the horses travel fast. Sixteen versts from the Arkovo relay station lies the first settlement of Tymovsk district along the route, bearing a name straight out of an oriental fairy tale – Upper Armudan. It was founded in 1884 and consists of two parts, situated on the slope of a mountain near the little river Armudan, a tributary of the Tym. It has 178 inhabitants: 123 men and 55 women. There are 75 householders, with 28 co-owners among them. The settler Vasilyev even has two co-owners. Compared with Alexandrovsk district, most settlements of Tymovsk district, as the reader will see, have a great many co-owners, or half-shareholders, few women, and very few lawful families. In Upper Armudan, of 42 families only 9 are lawful. Wives of free status who came to join their husbands number only 3, that is, as many as in Krasny Yar or Butakovo, settlements not yet a year old. This shortage of women and families in the settlements of Tymovsk district, often striking, out of all proportion to the general number of women and families on Sakhalin, is explained not by any local or economic conditions, but by the fact that all newly arriving parties are sorted in Alexandrovsk, and the local officials, following the proverb that one’s own shirt is closer to the body, hold back most of the women for their own district, and moreover keep "the better ones for ourselves, and whatever’s worse, send on to us," as the Tymovsk officials put it.
В настоящее время, чтобы попасть в Тымовский округ, нет надобности переваливать через Пилингу по крутизнам и ухабам. Я уже говорил, что в Тымовский округ из Александровска ездят теперь через Арковскую долину и меняют лошадей в Арковском Станке. Дороги здесь превосходные, и лошади ездят быстро. В 16 верстах от Арковского Станка находится первое по тракту селение Тымовского округа, с названием точно в восточной сказке – Верхний Армудан. Оно основано в 1884 г. и состоит из двух частей, которые расположились по склону горы около речки Армудан, притока Тыми. Жителей здесь 178: 123 м. и 55 ж. Хозяев 75 и при них совладельцев 28. Поселенец Васильев имеет даже двух совладельцев. В сравнении с Александровским округом в большинстве селений Тымовского, как увидит читатель, очень много совладельцев или половинщиков, мало женщин и очень мало законных семей. В Верхнем Армудане из 42 семей только 9 законные. Жен свободного состояния, пришедших за мужьями, только 3, то есть столько же, как в Красном Яре или Бутакове, существующих не больше года. Этот недостаток женщин и семей в селениях Тымовского округа, часто поразительный, не соответствующий общему числу женщин и семей на Сахалине, объясняется не какими-либо местными или экономическими условиями, а тем, что все вновь прибывающие партии сортируются в Александровске и местные чиновники, по пословице "своя рубашка ближе к телу", задерживают большинство женщин для своего округа, и притом "лучшеньких себе, а что похуже, то нам", как говорили тымовские чиновники.
The huts in Upper Armudan are roofed with straw or bark; in some the windows are not glazed, or are boarded up tight. The poverty is truly appalling. Twenty men are not living at home, having gone off to find work. The cultivated land for all 75 householders and 28 co-owners together amounts to only 60 desyatinas; 183 poods of grain have been sown, that is, less than 2 poods per household. And it is doubtful that one can count on grain farming here at all, however much is sown. The settlement lies high above sea level and is unsheltered from the north winds; the snow melts here two weeks later than, for instance, in the neighboring settlement of Malo-Tymovo. In summer people go 20 to 25 versts to the river Tym to fish, and hunting for fur-bearing animals has the character of a mere pastime and contributes so little to the settler’s economy that it is hardly worth mentioning.
Избы в В. Армудане крыты соломой или корьем, в некоторых окна не вставлены или наглухо забиты. Бедность воистину вопиющая. 20 человек не живут дома, ушли на заработки. Разработанной земли на всех 75 хозяев и 28 совладельцев приходится только 60 дес.; посеяно зерна 183 пуда, то есть меньше, чем по 2 пуда на хозяйство. Да едва ли можно рассчитывать здесь на хлебопашество, сколько бы ни сеяли. Селение лежит высоко над уровнем моря и не защищено от северных ветров; снег тает здесь на две недели позже, чем, например, в соседнем селении Мало-Тымове. Ловить рыбу летом ходят за 20 – 25 верст к реке Тыми, а охота на пушного зверя имеет характер забавы и так мало дает в экономии поселенца, что о ней даже говорить не стоит.
I found the householders and their families at home; all of them were doing nothing, though it was no holiday, and, one would think, in the busy August season everyone, from the smallest to the oldest, might have found work in the field or on the Tym, where the seasonal salmon run was already under way. The householders and their common-law partners were plainly bored and ready to sit and chat about this and that. From boredom they laughed, and for variety’s sake took to crying. These are failures, mostly neurasthenics and complainers, "superfluous people," who have already tried everything to earn a crust of bread, have exhausted what little strength they had, and in the end have given up, because there is "no way at all" and one cannot make a living "by any means." Enforced idleness has gradually turned into habit, and now, as though waiting on the sea for fair weather, they languish, sleep reluctantly, do nothing, and are probably no longer capable of any work at all. Except perhaps for a hand of cards. Strange as it may seem, card playing flourishes in Upper Armudan, and the local players are famous throughout Sakhalin. For lack of means the men of Armudan play for very small stakes, but play without stopping, as in the play "30 Years, or the Life of a Gambler." With one of the most passionate and tireless card players, the settler Sizov, I had the following conversation:
Хозяев и домочадцев я заставал дома; все ничего не делали, хотя никакого праздника не было, и, казалось бы, в горячую августовскую пору все, от мала до велика, могли бы найти себе работу в поле или на Тыми, где уже шла периодическая рыба. Хозяева и их сожительницы, видимо, скучали и были готовы посидеть, поговорить о том о сем. От скуки они смеялись и для разнообразия принимались плакать. Это – неудачники, в большинстве неврастеники и нытики, "лишние люди", которые всё уже испробовали, чтобы добыть кусок хлеба, выбились из сил, которых у них так мало, и в конце концов махнули рукой, потому что нет "никакого способу" и не проживешь "никаким родом". Вынужденное безделье мало-помалу перешло в привычное, и теперь они, точно у моря ждут погоды, томятся, нехотя спят, ничего не делают и, вероятно, уже не способны ни на какое дело. Разве вот только в картишки перекинуться. Как это ни странно, в В. Армудане картежная игра процветает, и здешние игроки славятся на весь Сахалин. За недостатком средств армуданцы играют по очень маленькой, но играют зато без передышки, как в пьесе: "30 лет, или Жизнь игрока". С одним из самых страстных и неутомимых картежников, поселенцем Сизовым, у меня происходил такой разговор:
"Why, Your Excellency, aren’t we let onto the mainland?" he asked.
– Отчего нас, ваше превосходительство, не пускают на материк? – спросил он.
"And what would you want there?" I said, joking. "There’s no one to play cards with there, look."
– А зачем тебе туда? – пошутил я. – Там, гляди, играть не с кем.
"Well, there the game’s a real one."
– Ну, там-то и игра настоящая.
"You play shtos?" I asked, after a pause.
– В штос играете? – спросил я, помолчав.
"That’s right, Your Excellency, shtos."
– Точно так, ваше превосходительство, в штос.
Later, leaving Upper Armudan, I asked my convict driver:
Потом, уезжая из В‹ерхнего› Армудана, я спросил у своего кучера-каторжного:
"They play for stakes, then?"
– Ведь они на интерес играют?
"Of course, for stakes."
– Известно, на интерес.
"But what do they lose?"
– Но что же они проигрывают?
"What do you mean? Their government ration, bread or smoked fish. They gamble away their food and clothes, and sit there themselves hungry and cold."
– Как что? Казенный пай, хлеб там или копченую рыбу. Харчи и одёжу проиграет, а сам голодный и холодный сидит.
"And what does he eat, then?"
– А что же он ест?
"What do you mean? Well, if he wins, he eats; if he doesn’t win, he goes to bed the same way, without eating."
– Чего? Ну, выиграет – и поест, а не выиграет – и так спать ляжет, не евши.
Farther down, on the same tributary, there is another, smaller settlement – Lower Armudan. I arrived here late in the evening and spent the night in the overseer’s quarters, up in the loft, near the stove flue, since the overseer would not let me into his room. "You can’t spend the night here, Your High Nobility; there’s no end of bugs and cockroaches – a real force of them!" he said, spreading his hands helplessly. "Please, up to the loft." I had to climb up to the loft in the dark, along an outside ladder, wet and slippery with rain. When I came down for tobacco, I did indeed see the "force," astonishing, possible perhaps only on Sakhalin. The walls and ceiling seemed covered with a mourning crepe that moved as though in a breeze; by the swiftly and chaotically darting individual points on this crepe one could guess what this seething, shifting mass consisted of. There was a rustling and a loud whispering, as though the cockroaches and bedbugs were hurrying somewhere and conferring together Incidentally, among the Sakhalin people there is a belief that bedbugs and cockroaches are brought from the forest in the moss with which the buildings here are chinked. This belief is derived from the fact that no sooner have the walls been chinked than bedbugs and cockroaches already appear in the cracks. Of course the moss has nothing to do with it; the insects are carried in on the carpenters, who spend the night in the prison or in the settlers’ huts..
Ниже, на том же притоке, есть еще селение поменьше – Нижний Армудан. Сюда я приехал поздно вечером и ночевал в надзирательской на чердаке, около печного борова, так как надзиратель не пустил меня в комнату. "Ночевать здесь нельзя, ваше высокоблагородие; клопов и тараканов видимо-невидимо – сила! – сказал он, беспомощно разводя руками. – Пожалуйте на вышку". На вышку пришлось взбираться в темноте по наружной лестнице, мокрой и скользкой от дождя. Когда я наведался вниз за табаком, то увидел в самом деле "силу", изумительную, возможную, вероятно, на одном только Сахалине. Стены и потолок, казалось, были покрыты траурным крепом, который двигался, как от ветра; по быстро и беспорядочно снующим отдельным точкам на крепе можно было догадаться, из чего состояла эта кипящая, переливающаяся масса. Слышались шуршанье и громкий шёпот, как будто тараканы и клопы спешили куда-то и совещались Кстати, у сахалинцев существует мнение, будто клопов и тараканов приносят из лесу во мхе, которым здесь конопатят постройки. Мнение это выводят из того, что не успеют-де проконопатить стен, как уже в щелях появляются клопы и тараканы. Понятно, мох тут ни при чем; насекомых приносят на себе плотники, ночующие в тюрьме или в поселенческих избах..
Lower Armudan has 101 inhabitants: 76 men and 25 women. There are 47 householders, with 23 co-owners among them. There are 4 lawful families, 15 unlawful ones. Only 2 women of free status. There is not a single inhabitant between the ages of 15 and 20. The people are in want. Only 6 houses are roofed with plank, the rest with bark, and, as in Upper Armudan, here and there windows are not glazed at all, or are boarded up. I recorded not a single laborer; evidently the householders themselves have nothing to do. Twenty-one have gone off to find work. Since the settlement’s founding in 1884, only 37 desyatinas have been cleared for plough and garden, that is, half a desyatina per householder. 183 poods of winter and spring grain have been sown. The settlement does not resemble a grain-farming village at all. The local inhabitants are a disorderly jumble of Russians, Poles, Finns, Georgians, hungry and ragged, thrown together not by their own will and by pure chance, as though after a shipwreck.
Жителей в Нижнем Армудане 101: 76 м. и 25 ж. Хозяев 47 и при них совладельцев 23. Законных семей 4, незаконных 15. Женщин свободного состояния только 2. Нет ни одного жителя в возрасте 15 – 20 лет. Народ бедствует. Только 6 домов покрыты тесом, остальные же корьем, и так же, как в Верхнем Армудане, кое-где окна не вставлены вовсе или наглухо забиты. Я не записал ни одного работника; очевидно, самим хозяевам делать нечего. Ушло на заработки 21. Земли разработано под пашню и огороды с 1884 г., когда селение было основано, только 37 десятин, то есть по 1/2 дес. на каждого хозяина. Посеяно озимого и ярового хлеба 183 пуд. Селение совсем не похоже на хлебопашескую деревню. Здешние жители – это беспорядочный сброд русских, поляков, финляндцев, грузин, голодных и оборванных, сошедшихся вместе не по своей воле и случайно, точно после кораблекрушения.
The next settlement along the route lies right on the Tym itself. It was founded in 1880 and named Derbinskoye in honor of the prison superintendent Derbin, killed by a convict for cruel treatment. He was still a young man, but a hard, harsh, and implacable one. By the recollection of people who knew him, he always walked through the prison and the streets with a cane, which he carried with him for no purpose other than to beat people. He was killed in the bakery; he fought back and fell into the trough, staining the dough with blood. His death brought general rejoicing among the convicts, who collected 60 rubles in small coins for his killer.
Следующее по тракту селение лежит на самой Тыми. Основано оно в 1880 г. и названо Дербинским в честь смотрителя тюрьмы Дербина, убитого арестантом за жестокое обращение. Это был еще молодой, но тяжелый, крутой и неумолимый человек. По воспоминаниям людей, знавших его, он всегда ходил в тюрьму и по улицам с палкой, которую брал с собой для того только, чтобы бить людей. Его убивали в пекарне; он боролся и упал в квашню и окровянил тесто. Его смерть вызвала среди арестантов всеобщую радость, и они собрали его убийце по мелочам 60 рублей.
The past of the settlement of Derbinskoye is, on the whole, not a cheerful one. One part of the plain on which it now stands, a narrow part, was covered with a solid forest of birch and aspen, while on the other part, more spacious but low-lying and marshy, and seemingly unfit for settlement, grew dense spruce and larch forest. No sooner had the felling of the forest and the clearing of the ground for the huts, the prison, and the government stores been finished, and the draining begun, than they had to contend with a misfortune the colonizers had not foreseen: the little river Amga, in the spring flood, used to inundate the whole settlement. A new channel had to be dug for it, giving it a new direction. Now Derbinskoye occupies an area of more than a square verst and has the look of a genuine Russian village. You enter it over a splendid wooden bridge; the river is a cheerful one, with green banks and willows, the streets are wide, the huts have plank roofs and yards. The new prison buildings, all manner of storehouses and barns, and the prison superintendent’s house stand in the midst of the settlement and call to mind not a prison but a squire’s estate. The superintendent goes constantly from barn to barn, jingling his keys – the very image of a landowner of the good old days, day and night solicitous over his stores. His wife sits by the house in the front garden, stately as a marchioness, and keeps watch over order. She can see, right in front of the house, ripe watermelons peeping from the open cold-frame, and near them, with an air of servile zeal, the convict gardener Karataev tending them; she can see how, from the river where the convicts fish, they carry in fine, choice chum salmon, the so-called "silverside," which goes not to the prison but for smoked delicacies for the authorities. Around the front garden young ladies stroll, dressed like little angels; a convict modiste, sent here for arson, sews for them. And all around one feels a quiet, pleasant plenty and contentment; they tread softly, catlike, and their very speech is soft: fish, smoked delicacies, the nice little government ration...
Прошлое у селения Дербинского вообще не радостное. Одна часть равнины, на которой оно теперь стоит, узкая, была покрыта сплошным березовым и осиновым лесом, а на другой части, более просторной, но низменной и болотистой и, казалось бы, негодной для поселения, рос густой еловый и лиственничный лес. Едва покончили с рубкой леса и раскорчевкой под избы, тюрьму и казенные склады, потом с осушкой, как пришлось бороться с бедой, которой не предусмотрели колонизаторы: речушка Амга в весеннее половодье заливала всё селение. Нужно было рыть для нее другое русло и давать ей новое направление. Теперь Дербинское занимает площадь больше чем в квадратную версту и имеет вид настоящей русской деревни. Въезжаешь в него по великолепному деревянному мосту; река веселая, с зелеными берегами, с ивами, улицы широкие, избы с тесовыми крышами и с дворами. Новые тюремные постройки, всякие склады и амбары и дом смотрителя тюрьмы стоят среди селения и напоминают не тюрьму, а господскую экономию. Смотритель всё ходит от амбара к амбару и звенит ключами – точь-в-точь как помещик доброго старого времени, денно и нощно пекущийся о запасах. Жена его сидит около дома в палисаднике, величественная, как маркиза, и наблюдает за порядком. Ей видно, как перед самым домом из открытого парника глядят уже созревшие арбузы и около них почтительно, с выражением рабского усердия, ходит каторжный садовник Каратаев; ей видно, как с реки, где арестанты ловят рыбу, несут здоровую, отборную кету, так называемую "серебрянку", которая идет не в тюрьму, а на балычки для начальства. Около палисадника прогуливаются барышни, одетые, как ангельчики; на них шьет каторжная модистка, присланная за поджог. И кругом чувствуются тихая, приятная сытость и довольство; ступают мягко, по-кошачьи, и выражаются тоже мягко: рыбка, балычки, казенненькое довольствие...
The population of Derbinskoye is 739: 442 men and 297 women, and with the prison it will come to about a thousand in all. There are 250 householders, with 58 co-owners attached to them. Both by outward appearance and by the number of families and women, by the age composition of its inhabitants and, generally, by all the figures pertaining to it, this is one of the few settlements on Sakhalin that can seriously be called a settlement, and not a chance rabble of people. There are 121 lawful families in it, 14 free unions, and among the lawful wives women of free status considerably predominate, there being 103 of them here; children make up a third of the entire population. But the moment one tries to make sense of the economic condition of the Derbinskoye people, one runs up again, first of all, against the various chance circumstances that play here the same principal, subordinating role as in other settlements of Sakhalin. Here too natural and economic laws seem to recede into the background, yielding first place to such accidents as, for example, the greater or lesser number of those unfit for labor, the sick, thieves, or former townspeople who take up farming here only against their will; the number of old-timers, the proximity of the prison, the personality of the district chief, and so on — all these are conditions that can change every five years or even oftener. Those Derbinskoye people who, having served out their hard labor before 1880, settled here first bore on their shoulders the heavy early history of the settlement, grew hardened to it, and little by little seized the best plots and pieces; and those who arrived from Russia with money and families are not living poorly; the 220 desyatinas of land and the annual catch of three thousand poods of fish shown in the reports evidently define the economic position only of these householders; the rest of the inhabitants, that is, more than half of Derbinskoye, are hungry, ragged, and give the impression of being unneeded, superfluous people, not really living and only getting in the way of others’ living. Even after fires, one does not see such a sharp difference in our Russian villages.
Жителей в Дербинском 739: 442 м. и 297 ж., а с тюрьмою будет всего около тысячи. Хозяев 250 и при них совладельцев 58. Как по наружному виду, так и по количеству семей и женщин, по возрастному составу жителей и вообще по всем относящимся к нему цифрам, это одно из немногих селений на Сахалине, которое серьезно можно назвать селением, а не случайным сбродом людей. Законных семей в нем 121, свободных 14, и между законными женами значительно преобладают женщины свободного состояния, которых здесь 103; дети составляют треть всего населения. Но при попытке понять экономическое состояние дербинцев опять-таки наталкиваешься прежде всего на разные случайные обстоятельства, которые здесь играют такую же главную и подчиняющую роль, как и в других селениях Сахалина. И здесь естественные и экономические законы как бы уходят на задний план, уступая свое первенство таким случайностям, как, например, большее или меньшее количество неспособных к труду, больных, воров или бывших горожан, которые здесь занимаются хлебопашеством только поневоле; количество старожилов, близость тюрьмы, личность окружного начальника и т. д. – всё это условия, которые могут меняться через каждые пять лет и даже чаще. Те дербинцы, которые, отбыв каторгу до 1880 г., селились тут первые, вынесли на своих плечах тяжелое прошлое селения, обтерпелись и мало-помалу захватили лучшие места и куски, и те, которые прибыли из России с деньгами и семьями, такие живут не бедно; 220 десятин земли и ежегодный улов рыбы в три тысячи пудов, показываемые в отчетах, очевидно, определяют экономическое положение только этих хозяев; остальные же жители, то есть больше половины Дербинского, голодны, оборваны и производят впечатление ненужных, лишних, не живущих и мешающих другим жить. В наших русских деревнях даже после пожаров не наблюдается такой резкой разницы.
When I arrived in Derbinskoye and afterward went about the huts, it was raining, cold, and muddy. The prison overseer, having no room in his cramped quarters, put me up in a new, recently built storehouse in which Viennese furniture was stacked. They set up a bed and a table for me and fitted a latch to the door so that I could lock myself in from inside. From evening until about two in the morning I read or made extracts from the household surveys and registers. The rain drummed without ceasing on the roof, and only rarely would some belated convict or soldier go splashing past through the mud. It was quiet both in the storehouse and in my soul, but the moment I put out the candle and lay down in bed, there began a rustling, a whispering, knocking, splashing, deep sighs... The drops falling from the ceiling onto the lattice-work of the Viennese chairs made a booming, ringing sound, and after each such sound someone would whisper in despair: "Oh, my God, my God!" Next to the storehouse stood the prison. Could it be convicts crawling toward me through some underground passage? But then a gust of wind, the rain beat harder, somewhere the trees rustled — and again a deep, despairing sigh: "Oh, my God, my God!"
Когда я приехал в Дербинское и потом ходил по избам, шел дождь, было холодно и грязно. Смотритель тюрьмы, за неимением места в его тесной квартире, поместил меня в новом, недавно выстроенном амбаре, в котором была сложена венская мебель. Мне поставили кровать и стол и приделали к дверям завертку, чтобы можно было запираться изнутри. С вечера часов до двух ночи я читал или делал выписки из подворных описей и алфавита. Дождь, не переставая, стучал по крыше и редко-редко какой-нибудь запоздалый арестант или солдат, шлепая по грязи, проходил мимо. Было спокойно и в амбаре и у меня на душе, но едва я тушил свечу и ложился в постель, как слышались шорох, шёпот, стуки, плесканье, глубокие вздохи... Капли, падавшие с потолка на решетки венских стульев, производили гулкий, звенящий звук, и после каждого такого звука кто-то шептал в отчаянии: "Ах, боже мой, боже мой!" Рядом с амбаром находилась тюрьма. Уж не каторжные ли лезут ко мне подземным ходом? Но вот порыв ветра, дождь застучал сильнее, где-то зашумели деревья – и опять глубокий, отчаянный вздох: "Ах, боже мой, боже мой!"
In the morning I go out onto the porch. The sky is gray, dismal, it is raining, muddy. From door to door the overseer hurries with his keys.
Утром выхожу на крыльцо. Небо серое, унылое, идет дождь, грязно. От дверей к дверям торопливо ходит смотритель с ключами.
"I’ll write you up such a note that you’ll be scratching yourself for a week after!" he shouts. "I’ll show you a note!"
– Я тебе пропишу такую записку, что потом неделю чесаться будешь! – кричит он. – Я тебе покажу записку!
These words are addressed to a crowd of some twenty convicts who, as far as I can judge from the few phrases that reached me, are asking to be admitted to the hospital. They are ragged, soaked through by the rain, spattered with mud, shivering; they want to convey through their expressions that they are truly in pain, but on their chilled, frozen faces something crooked and false comes out instead, though perhaps they are not lying at all. "Oh, my God, my God!" sighs one of them, and it seems to me that my nightmare of the night before is still going on. The word "pariahs" comes to mind, meaning in common usage the condition of a human being below which one cannot fall any further. In all the time I was on Sakhalin, it was only in the settlers’ barrack near the mine, and here, in Derbinskoye, on this rainy, muddy morning, that there were moments when it seemed to me I was seeing the extreme, ultimate degree of human degradation, beyond which one cannot go.
Эти слова относятся к толпе человек в двадцать каторжных, которые, как можно судить по немногим долетевшим до меня фразам, просятся в больницу. Они оборваны, вымокли на дожде, забрызганы грязью, дрожат; они хотят выразить мимикой, что им в самом деле больно, но на озябших, застывших лицах выходит что-то кривое, лживое, хотя, быть может, они вовсе не лгут. "Ах, боже мой, боже мой!" – вздыхает кто-то из них, и мне кажется, что мой ночной кошмар всё еще продолжается. Приходит на ум слово "парии", означающее в обиходе состояние человека, ниже которого уже нельзя упасть. За всё время, пока я был на Сахалине, только в поселенческом бараке около рудника да здесь, в Дербинском, в это дождливое, грязное утро, были моменты, когда мне казалось, что я вижу крайнюю, предельную степень унижения человека, дальше которой нельзя уже идти.
In Derbinskoye there lives a convict woman, a former baroness, whom the local wives call "the working lady." She leads a modest working life and is said to be content with her position. One former Moscow merchant, who had once traded on Tverskaya-Yamskaya Street, said to me with a sigh: "And now they’re having the races in Moscow!" — and, turning to the settlers, began telling them what the races were and what a multitude of people moved along Tverskaya-Yamskaya toward the tollgate on Sundays. "Believe me, Your High Honor," he said to me, agitated by his own account, "I would give everything, I would give my life, just to look — not at Russia, not at Moscow, but even just at Tverskaya alone." In Derbinskoye, incidentally, there live two men both named Yemelyan Samokhvalov, unrelated namesakes, and in the yard of one of these Yemelyans I remember seeing a rooster tied by the leg. All the people of Derbinskoye, including the two Yemelyan Samokhvalovs themselves, are amused by this strange and very intricate concatenation of circumstances that brought two men, who had lived at opposite ends of Russia and happened to share a first and last name, here at last, to Derbinskoye.
В Дербинском живет каторжная, бывшая баронесса, которую здешние бабы называют "рабочею барыней". Она ведет скромную рабочую жизнь и, как говорят, довольна своим положением. Один бывший московский купец, торговавший когда-то на Тверской-Ямской, сказал мне со вздохом: "А теперь в Москве скачки!" – и, обращаясь к поселенцам, стал им рассказывать, что такое скачки и какое множество людей по воскресеньям движется к заставе по Тверской-Ямской. "Верите ли, ваше высокородие, – сказал он мне, взволнованный своим рассказом, – я бы всё отдал, жизнь бы свою отдал, чтобы только взглянуть не на Россию, не на Москву, а хоть бы на одну только Тверскую". В Дербинском, между прочим, живут два Емельяна Самохвалова, однофамильцы, и во дворе у одного из этих Емельянов, помнится, я видел петуха, привязанного за ногу. Всех дербинцев, в том числе и самих Емельянов Самохваловых, забавляет эта странная и очень сложная комбинация обстоятельств, которая двух человек, живших в разных концах России и схожих по имени и фамилии, в конце концов привела сюда, в Дербинское.
On the 27th of August General Kononovich, the chief of the Tymovsk district A. M. Butakov, and one more official, a young man — all three intelligent and interesting people — arrived in Derbinskoye. They and I, the four of us, made a small excursion which, however, was attended from beginning to end by such inconveniences that it turned out to be not an excursion but something like a parody of an expedition. To begin with, it was raining hard. Muddy, slippery; whatever you touch is wet. Water runs down the wet back of your neck under your collar, your boots are cold and damp inside. Lighting a cigarette became a complicated, difficult undertaking that we all worked at together. Near Derbinskoye we got into a boat and floated down the Tym. Along the way we stopped to inspect the fishing grounds, a water mill, and the prison’s plowed fields. I will describe the fishing grounds in their proper place; the mill we unanimously pronounced excellent, while the plowed fields present nothing remarkable and attract attention only by their modest size: a serious farmer would call them mere child’s play. The current of the river is swift, four oarsmen and a helmsman worked in unison; thanks to the swiftness and the frequent bends of the river, the views before our eyes changed every minute. We were floating along a mountain, taiga river, but I would gladly have traded all its wild charm, its green banks, its steep slopes, and the lone motionless figures of fishermen, for a warm room and dry footwear, all the more since the scenery was monotonous, not new to me, and, above all, shrouded in a gray rain haze. A. M. Butakov sat in the bow ahead with a gun and shot at the wild ducks that our appearance startled up.
27 августа приехали в Дербинское ген. Кононович, начальник Тымовского округа А. М. Бутаков и еще один чиновник, молодой человек, – все трое интеллигентные и интересные люди. Они и я, вчетвером, совершили небольшую прогулку, которая, однако, от начала до конца была обставлена такими неудобствами, что вышла у нас не прогулка, а как будто пародия на экспедицию. Начать с того, что шел сильный дождь. Грязно, скользко; за что ни возьмешься – мокро. С намокшего затылка течет за ворот вода, в сапогах холодно и сыро. Закурить папиросу – это сложная, тяжелая задача, которую решали все сообща. Мы около Дербинского сели в лодку и поплыли вниз по Тыми. По пути мы останавливались, чтоб осмотреть рыбные ловли, водяную мельницу, тюремные пашни. Ловли я опишу в своем месте; мельницу мы единогласно признали превосходной, а пашни не представляют из себя ничего особенного и обращают на себя внимание разве только своими скромными размерами: серьезный хозяин назвал бы их баловством. Течение реки быстрое, четыре гребца и рулевой работали дружно; благодаря быстроте и частым изгибам реки картины перед нашими глазами менялись каждую минуту. Мы плыли по горной, тайговой реке, но всю ее дикую прелесть, зеленые берега, крутизны и одинокие неподвижные фигуры рыболовов я охотно променял бы на теплую комнату и сухую обувь, тем более что пейзажи были однообразны, не новы для меня, а главное, покрыты серою дождевою мглой. Впереди на носу сидел А. М. Бутаков с ружьем и стрелял по диким уткам, которых мы вспугивали своим появлением.
Along the Tym, to the northeast of Derbinskoye, only two settlements have so far been founded: Voskresenskoye and Uskovo. To settle the whole river down to its mouth, at least 30 such settlements, spaced ten versts apart, would be needed. The administration intends to found one or two of them every year and to connect them by a road, in the expectation that in time a highway will run between Derbinskoye and Nyisky Bay, kept alive and guarded by a whole line of settlements. As we floated past Voskresenskoye, an overseer stood at attention on the bank, evidently waiting for us. A. M. Butakov called out to him that on the way back from Uskovo we would spend the night at his place, and that he should get plenty of straw ready.
По Тыми к северо-востоку от Дербинского пока основано только два селения: Воскресенское и Усково. Чтобы заселить всю реку до устья, таких селений с промежутками в десять верст понадобится по меньшей мере 30. Администрация намерена основывать их ежегодно по одному – по два и соединять их дорогою, в расчете, что со временем между Дербинским и Ныйским заливом проляжет тракт, оживляемый и охраняемый целою линиею селений. Когда мы плыли мимо Воскресенского, на берегу стоял навытяжку надзиратель, очевидно, поджидая нас. А. М. Бутаков крикнул ему, что на обратном пути из Ускова мы будем ночевать у него и чтоб он приготовил побольше соломы.
Soon after this there came a strong smell of rotting fish. We were approaching the Gilyak hamlet of Usk-vo, which gave its name to the present-day Uskovo. On the shore we were met by Gilyaks, their wives, children, and stub-tailed dogs, but we did not observe anything like the astonishment that the arrival of the late Polyakov once aroused here. Even the children and the dogs looked at us with indifference. The Russian settlement lies two versts from the shore. Here, in Uskovo, one sees the same picture as in Krasny Yar. A wide street, badly cleared of stumps, hummocky, overgrown with forest grass, with unfinished huts along its sides, fallen trees, and heaps of refuse. All the newly built Sakhalin settlements make the same impression of villages destroyed by an enemy or long since abandoned, and only by the fresh, bright color of the log walls and the wood shavings can one tell that a process is going on here that is exactly the opposite of destruction. Uskovo has 77 inhabitants: 59 men and 18 women, 33 householders, with 20 supernumerary people, or, in other words, co-owners, attached to them. Only 9 live as families. When the people of Uskovo gathered with their families near the overseer’s quarters, where we were drinking tea, and when the women and children, being more curious, came forward, the crowd began to resemble a gypsy encampment. Among the women there were indeed a few swarthy gypsy women with sly, mock-sorrowful faces, and almost all the children were little gypsies. Several convict gypsies have been settled in Uskovo, and their bitter lot is shared by their families, who followed them here of their own free will. Two or three of the gypsy women were already slightly known to me from before: a week before my arrival in Uskovo I had seen, in Rykovskoye, how they went about with sacks on their backs under people’s windows offering to tell fortunes. One author, who was on Sakhalin some two years after me, saw near Uskovo an entire herd of horses.
Вскоре после этого сильно запахло гниющею рыбой. Мы подходили к гиляцкой деревушке Уск-во, давшей название теперешнему Ускову. На берегу нас встретили гиляки, их жены, дети и куцые собаки, но уж того удивления, какое возбудил здесь когда-то своим прибытием покойный Поляков, мы не наблюдали. Даже дети и собаки глядели на нас равнодушно. Русское селение находится в двух верстах от берега. Здесь, в Ускове, та же картина, что и в Красном Яре. Широкая, дурно раскорчеванная, кочковатая, покрытая лесною травой улица и по сторонам ее неоконченные избы, поваленные деревья и кучи мусора. Все вновь строящиеся сахалинские селения одинаково производят впечатление разрушенных неприятелем или давно брошенных деревень, и только по свежему, ясному цвету срубов и стружек видно, что здесь происходит процесс, как раз противоположный разрушению. В Ускове 77 жителей: 59 м. и 18 ж., хозяев 33 и при них лишних людей, или, иначе, совладельцев, 20. Семейно живут только 9. Когда усковцы со своими семьями собрались около надзирательской, где мы пили чай, и когда женщины и дети, как более любопытные, вышли вперед, то толпа стала походить на цыганский табор. Между женщинами в самом деле было несколько смуглых цыганок с лукавыми, притворно-печальными лицами, и почти все дети были цыганята. В Ускове водворены несколько каторжных цыган, и их горькую участь разделяют их семьи, пришедшие за ними добровольно. Две-три цыганки мне были немножко знакомы и раньше: за неделю до приезда в Усково я видел в Рыковском, как они с мешками за плечами ходили под окнами и предлагали погадать Один автор, бывший на Сахалине года два спустя после меня, видел уже около Ускова целый табун лошадей..
The people of Uskovo live very poorly. Only 11 desyatinas of land have so far been worked for plowland and kitchen garden, that is, almost a fifth of a desyatina per household. Everyone lives at the treasury’s expense, receiving from it the convict ration, which, however, does not come cheaply to them, since for lack of a road they have to carry it on their own backs from Derbinskoye through the taiga.
Усковцы живут очень бедно. Земли под пашню и огород обработано пока только 11 дес., то есть почти 1/5 дес. на хозяйство. Все живут на счет казны, получая от нее арестантское довольствие, которое достается им, впрочем, не дешево, так как по бездорожью они таскают его из Дербинского на своих плечах через тайгу.
Having rested, at about five in the afternoon we set off on foot back to Voskresenskoye. The distance was not great, only six versts, but from being unaccustomed to traveling through the taiga I began to feel tired after the very first verst. It was still raining hard. Right upon leaving Uskovo we had to deal with a stream a sazhen wide, across which three thin, crooked logs had been thrown; everyone got across safely, but I slipped and let water into my boot. Ahead of us lay a long, straight clearing cut for the projected road; on it there was not literally a single sazhen one could walk without balancing and stumbling. Hummocks, pits full of water, stiff bushes or root-stocks, hard as wire, against which you stumbled as against a threshold and which treacherously hid themselves under the water, and — worst of all — the fallen timber and the piles of trees felled here in the cutting of the clearing. You conquer one pile, break into a sweat, and go on through the bog, when there is a new pile that cannot be avoided, and you climb again, while your companions shout to me that I’m going the wrong way, that I need to bear left of the pile or right, and so on. At first I tried only for one thing — not to let water into the other boot — but soon I gave up on that entirely and surrendered myself to the course of events. One hears the labored breathing of three settlers trudging behind, dragging our belongings... One is oppressed by the closeness, by shortness of breath, one wants to drink... We walk without our caps — it’s easier that way.
Отдохнувши, часов в пять пополудни мы пошли пешком назад в Воскресенское. Расстояние небольшое, всего шесть верст, но от непривычки путешествовать по тайге я стал чувствовать утомление после первой же версты. Шел по-прежнему сильный дождь. Тотчас же по выходе из Ускова пришлось иметь дело с ручьем в сажень ширины, через который были перекинуты три тонких кривых бревна; все прошли благополучно, я же оступился и набрал в сапог. Перед нами лежала длинная прямая просека, прорубленная для проектированной дороги; на ней не было буквально ни одного сажня, по которому можно было бы пройти, не балансируя и не спотыкаясь. Кочки, ямы, полные воды, жесткие, точно проволочные, кусты или корневища, о которые спотыкаешься, как о порог, и которые предательски скрылись под водою, а главное, самое неприятное – это валежник и груды деревьев, поваленных здесь при рубке просеки. Победишь одну груду, вспотеешь и продолжаешь идти по болоту, как опять новая груда, которой не минуешь, опять взбираешься, а спутники кричат мне, что я иду не туда, надо взять влево от груды или вправо и т. д. Сначала я старался только об одном – не набрать бы в другой сапог, но скоро махнул на всё рукой и предоставил себя течению обстоятельств. Слышится тяжелое дыхание трех поселенцев, которые плетутся сзади и тащат наши вещи... Томит духота, одышка, хочется пить... Идем без фуражек – этак легче.
The general, gasping for breath, sits down on a thick log. We sit down too. We give the settlers, who dare not sit, a cigarette apiece.
Генерал, задыхаясь, садится на толстое бревно. Садимся и мы. Даем по папироске поселенцам, которые не смеют сесть.
"Phew! Hard going!"
– Уф! Тяжко!
"How many more versts to Voskresenskoye?"
– Сколько верст осталось еще до Воскресенского?
"Oh, about three versts left."
– Да версты три осталось.
A. M. Butakov walks more briskly than any of us. In earlier days he used to go on foot through the taiga and the tundra over great distances, and now some six versts is a mere trifle to him. He told me about his journey along the Poronai River to the Bay of Patience and back: on the first day walking is torment, you exhaust yourself completely; on the next your whole body aches, but walking is still somehow easier; and on the third day, and on the following days, you feel as though you were on wings, as if you were not walking at all but being carried along by some invisible force, even though your legs still catch in the stiff wild rosemary and sink into the marsh.
Бодрее всех идет А. М. Бутаков. Раньше он хаживал пешком по тайге и тундре на далекие расстояния, и теперь какие-нибудь шесть верст составляют для него сущий пустяк. Он рассказывал мне про свое путешествие вдоль реки Пороная к заливу Терпения и обратно: в первый день идти мучительно, выбиваешься из сил, на другой день болит всё тело, но идти все-таки уж легче, а в третий и затем следующие дни чувствуешь себя как на крыльях, точно ты не идешь, а несет тебя какая-то невидимая сила, хотя ноги по-прежнему путаются в жестком багульнике и вязнут в трясине.
Halfway there it began to grow dark, and soon real darkness enveloped us. I had already lost hope that this excursion would ever come to an end, and I walked feeling my way, floundering knee-deep in water and stumbling over logs. Around me and my companions, here and there, wandering lights flickered or glowed motionless; whole puddles and huge rotting trees shone with phosphorescence, and my boots were strewn with moving points of light that burned like fireflies on St. John’s Eve.
На полдороге стало темнеть, и скоро нас окутала настоящая тьма. Я уже потерял надежду, что когда-нибудь будет конец этой прогулке, и шел ощупью, болтаясь по колена в воде и спотыкаясь о бревна. Кругом меня и моих спутников там и сям мелькали или тлели неподвижно блуждающие огоньки; светились фосфором целые лужи и громадные гниющие деревья, а сапоги мои были усыпаны движущимися точками, которые горели, как ивановские светляки.
But then, thank God, a light gleamed in the distance — not a phosphorescent one, but a real one. Someone hailed us, we answered; an overseer appeared with a lantern; striding wide across the puddles in which his lantern was reflected, he led us through the whole of Voskresenskoye, which could barely be made out in the darkness, to his own quarters It took us three hours to cover the six versts from Uskovo to Voskresenskoye. If the reader will picture a foot traveler laden with flour, salt beef, or government supplies, or a sick man walking from Uskovo to the Rykovskoye hospital, he will fully understand what significance the words "there is no road" have on Sakhalin. It is impossible to travel either by cart or on horseback. There have been cases where horses broke their legs in attempts to travel there mounted.. My companions had dry clothes with them for a change and, on reaching the overseer’s quarters, hastened to change; I, however, had nothing with me, although I was soaked absolutely through. We drank tea, talked, and went to bed. There was only one bed in the overseer’s quarters, and the general took it, while we, mere mortals, lay down on the floor on hay.
Но вот, слава богу, вдали заблестел огонь, не фосфорический, а настоящий. Кто-то окликнул нас, мы ответили; показался надзиратель с фонарем; широко шагая через лужи, в которых отсвечивал его фонарь, он через всё Воскресенское, которое едва было видно в потемках, повел нас к себе в надзирательскую На то, чтобы пройти шесть верст из Ускова в Воскресенское, нам понадобилось три часа. Если читатель вообразит пешехода, навьюченного мукой, солониной или казенными вещами, или больного, который идет из Ускова в Рыковскую больницу, то ему станет вполне понятно, какое значение имеют на Сахалине слова: "нет дороги". Проехать невозможно ни на колесах, ни верхом. Бывали случаи, что при попытках проехать верхом лошади ломали себе ноги.. У спутников моих было с собою сухое платье для перемены, и они, придя в надзирательскую, поспешили переодеться, у меня же с собою ничего не было, хотя я промок буквально насквозь. Мы напились чаю, поговорили и легли спать. Кровать в надзирательской была только одна, ее занял генерал, а мы, простые смертные, легли на полу на сене.
Voskresenskoye is nearly twice the size of Uskovo. There are 183 inhabitants: 175 men and 8 women. There are 7 free unions and not a single married couple. There are few children in the settlement: only one little girl. There are 97 householders, with 77 co-owners attached to them.
Воскресенское почти вдвое больше Ускова. Жителей 183: 175 м. и 8 ж. Свободных семей 7 и ни одной венчанной пары. Детей в селении немного: только одна девочка. Хозяев 97, при них совладельцев 77.
X
X
Rykovskoye. — The local prison. — M. N. Galkin-Vraskoy Meteorological Station. — Palevo. — Mikryukov. — Valzy and Longari. — Malo-Tymovo. — Andreye-Ivanovskoye.
Рыковское. – Здешняя тюрьма. – Метеорологическая станция М. Н. Галкина-Враского. – Палево. – Микрюков. – Вальзы и Лонгари. – Мало-Тымово. – Андрее-Ивановское.
At the headwaters of the Tym, in the southernmost part of its basin, we encounter more developed life. Here, be that as it may, it is nonetheless warmer, nature’s tones are softer, and the hungry, chilled man finds conditions more suited to himself than along the middle or lower reaches of the Tym. Here the terrain even resembles Russia. This resemblance, so charming and touching for an exile, is especially noticeable in that part of the plain where the settlement of Rykovskoye is located, the administrative center of the Tymovsk district. Here the plain is as much as six versts wide; from the east it is slightly sheltered by a low ridge running along the Tym, while to the west the spurs of the great watershed range show blue in the distance. There are no hills or elevations on it; it is a perfectly level plain, in appearance an ordinary Russian field with plowland, hayfields, pastures, and green groves. In Polyakov’s time the whole surface of the valley was covered with hummocks, pits, gullies, small lakes, and little streams flowing into the Tym; a saddle horse would sink now to the knee, now to the belly; now, however, everything has been cleared and drained, and from Derbinskoye to Rykovskoye, over a distance of 14 versts, there runs a smart road, remarkable for its smoothness and perfect straightness.
У верховьев Тыми, в самой южной части ее бассейна, мы встречаем более развитую жизнь. Здесь, как бы то ни было, все-таки теплее, тоны у природы мягче, и голодный, озябший человек находит для себя более подходящие естественные условия, чем по среднему или нижнему течению Тыми. Тут даже местность похожа на Россию. Это сходство, очаровательное и трогательное для ссыльного, особенно заметно в той части равнины, где находится селение Рыковское, административный центр Тымовского округа. Здесь равнина имеет до шести верст ширины; с востока слегка защищает ее невысокий хребет, идущий вдоль Тыми, а с западной стороны синеют отроги большого водораздельного хребта. На ней нет холмов и возвышений, это совершенно ровное, по виду обыкновенное русское поле с пашнями, покосами, выгонами и зелеными рощами. При Полякове вся поверхность долины была покрыта кочками, ямами, промоинами, озерками и мелкими речушками, впадавшими в Тымь; верховая лошадь вязла то по колена, то по брюхо; теперь же всё раскорчевано, осушено, и из Дербинского до Рыковского на протяжении 14 верст проходит щегольская дорога, изумительная по своей гладкости и совершенной прямизне.
Rykovskoye, or Rykovo, was founded in 1878; the site for it was chosen and pointed out, quite successfully, by the prison overseer, non-commissioned officer Rykov. It is notable for a rapid growth extraordinary even for a Sakhalin settlement: in the last five years its area and its population have quadrupled. At present it occupies three square versts, and its population is 1,368: 831 men and 537 women, and with the prison and its garrison it will come to more than two thousand. It does not resemble Alexandrovsky Post; that is a little town, a small Babylon, already possessing gambling houses and even family bathhouses run by a Jew, whereas this is a proper gray Russian village with no pretensions whatever to refinement. When you drive or walk along the street, which stretches for some three versts, it soon grows tiresome in its length and monotony. Here the streets are not called, in the Siberian fashion, "slobodkas," as in Alexandrovsk, but streets, and most of them keep the names given to them by the settlers themselves. There is Sizovskaya Street, so named because at its edge stands the hut of the settler woman Sizova; there is Khrebtovaya Street, and Malorossiyskaya Street. In Rykovskoye there are many Ukrainians, and that is probably why nowhere else in any other settlement will you meet such magnificent surnames as here: Zheltonog, Zheludok, nine men all named Bezbozhny, Zaryvai, Reka, Bublik, Sivokobylka, Koloda, Zamozdrya, and so on. In the middle of the settlement there is a large square, on it a wooden church, and around its edge, instead of shops as in our own villages, prison buildings, government offices, and officials’ quarters. When you walk across the square, your imagination pictures a lively fair bustling there, the voices of Uskovo gypsies trading horses, the smell of tar, dung, and smoked fish, cows lowing, and the shrill sound of accordions mixing with drunken songs; but the peaceful picture dissolves into smoke the moment you suddenly hear the hateful clank of chains and the dull tramp of convicts and their guards crossing the square toward the prison.
Рыковское, или Рыково, основано в 1878 г.; место для него довольно удачно выбрал и указал смотритель тюрьмы унтер-офицер Рыков. Оно отличается своим быстрым ростом, необыкновенным даже для сахалинского селения: в последние пять лет площадь его и население увеличились в четыре раза. В настоящее время оно занимает три квадратных версты и жителей в нем 1368: 831 м. и 537 ж., а с тюрьмой и командой будет более двух тысяч. Оно не похоже на Александровский пост; то городок, маленький Вавилон, имеющий уже в себе игорные дома и даже семейные бани, содержимые жидом, это же настоящая серая русская деревня без каких-либо претензий на культурность. Когда едешь или идешь по улице, которая тянется версты на три, то она скоро прискучает своею длиной и однообразием. Тут улицы не называются, по-сибирски, слободками, как в Александровске, а улицами, и большинство их сохраняют названия, данные им самими поселенцами. Есть улица Сизовская, названная так потому, что на краю стоит изба поселки Сизовой, есть улица Хребтовая, Малороссийская. В Рыковском много хохлов, и потому, должно быть, нигде в другом селении вы не встретите столько великолепных фамилий, как здесь: Желтоног, Желудок, девять человек Безбожных, Зарывай, Река, Бублик, Сивокобылка, Колода, Замоздря и т. д. Среди селения большая площадь, на ней деревянная церковь и кругом по краю не лавки, как у нас в деревнях, а тюремные постройки, присутственные места и квартиры чиновников. Когда проходишь по площади, то воображение рисует, как на ней шумит веселая ярмарка, раздаются голоса усковских цыган, торгующих лошадьми, как пахнет дегтем, навозом и копченою рыбой, как мычат коровы и визгливые звуки гармоник мешаются с пьяными песнями; но мирная картина рассеивается в дым, когда слышишь вдруг опостылевший звон цепей и глухие шаги арестантов и конвойных, идущих через площадь в тюрьму.
In Rykovskoye there are 335 householders, with 189 "halvers" attached to them — people who jointly run the households and also consider themselves householders. There are 195 lawful families, 91 free unions; most of the lawful wives are women of free status who came here to join their husbands. There are 155 such women. These are high figures, but one should not take comfort or become carried away by them; they promise little good. Even the number of "halvers" alone, these supernumerary householders, shows how much surplus element there is here — people with no means and no possibility of running a household on their own — and how crowded and hungry it already is here. The Sakhalin administration settles people on their allotments any which way, without regard for circumstances and without looking ahead, and with such an unsophisticated method of creating new inhabited places and households, settlements placed even in comparatively favorable conditions, like Rykovskoye, in the end nonetheless present a picture of complete destitution and arrive at the condition of Upper Armudan. For Rykovskoye, given the present quantity of land suitable for grain farming and the local conditions of harvest, even taking into account possible outside earnings, two hundred householders would be, as they say, more than plenty, whereas here, together with the supernumeraries, there are more than five hundred, and every year the authorities keep piling on more and more.
Хозяев в Рыковском 335 и при них половинщиков, совместно ведущих хозяйства и считающих себя тоже хозяевами, 189. Законных семей 195, свободных 91; большинство законных жен – свободные, пришедшие за мужьями. Их здесь 155. Это высокие цифры, но утешаться и увлекаться ими не следует, они обещают мало хорошего. Уже по количеству половинщиков, этих сверхштатных хозяев, видно, как много здесь лишнего элемента, не имеющего средств и возможности самостоятельно вести хозяйство, и как уже здесь тесно и голодно. Сахалинская администрация сажает людей на участки как-нибудь, не соображаясь с обстоятельствами и не заглядывая в будущее, а при таком нехитром способе создавать новые населенные пункты и хозяйства, селения, поставленные даже в сравнительно благоприятные условия, как Рыковское, в конце концов все-таки дают картину полного обнищания и доходят до положения Верхнего Армудана. Для Рыковского, при существующем количестве земли, годной для хлебопашества, и при условиях здешней урожайности, принимая даже во внимание возможные заработки, двухсот хозяев было бы, как говорится, за глаза, а между тем их тут вместе с сверхштатными более пятисот, и каждый год начальство будет приваливать всё новых и новых.
The prison in Rykovskoye is new. It is built to the type common to all Sakhalin prisons: wooden barracks, cells within them, and the uncleanliness, poverty, and inconveniences characteristic of these buildings intended for herd-like existence. Recently, however, the Rykovskoye prison, thanks to certain features of its own that are hard not to notice, has come to be considered the best prison in all of North Sakhalin. It seemed the best to me too. Since in the area of every prison I had first of all to make use of office materials for reference and the services of literate people, I could not help noticing, especially in the whole of the Tymovsk district and above all in Rykovskoye, from the very first, that the clerks here are well trained and disciplined, as though they had gone through a special school; they keep the household surveys and registers in exemplary order. Then, whenever I was in the prison, the cooks, the bakers, and the like made on me the same impression of order and discipline; even the senior overseers did not seem here as well-fed, majestically dull-witted, and coarse as in Alexandrovsk or Duye.
Тюрьма в Рыковском новая. Построена она по типу, общему для всех сахалинских тюрем: деревянные казармы, камеры в них и нечистота, нищета и неудобства, свойственные этим предназначаемым для стадной жизни помещениям. С недавнего времени, впрочем, рыковская тюрьма, благодаря некоторым своим особенностям, которых трудно не заметить, стала считаться лучшею тюрьмой во всем Сев‹ерном› Сахалине. Мне она тоже показалась лучшею. Так как в районе каждой тюрьмы мне приходилось прежде всего пользоваться канцелярским материалом для справок и услугами грамотных людей, то во всем Тымовском округе, и особенно в Рыковском, я не мог не заметить на первых порах того обстоятельства, что здешние писаря хорошо подготовлены и дисциплинированны, как будто прошли специальную школу; подворные описи и алфавиты они ведут в образцовом порядке. Затем, когда я бывал в тюрьме, то же впечатление порядка и дисциплины производили на меня кашевары, хлебопеки и проч.; даже старшие надзиратели не казались здесь такими сытыми, величаво-тупыми и грубыми, как в Александровске или Дуэ.
In those parts of the prison where cleanliness is at all possible, the demand for neatness seems to have been carried to an extreme. In the kitchen, for instance, and the bakery — in the premises themselves, the furniture, the dishware, the air, the clothing of the staff — there is such cleanliness that it could satisfy the most exacting sanitary inspection, and it is evident that this neatness is maintained here constantly, regardless of anyone’s visits. When I was in the kitchen, they were cooking a fish soup from fresh fish in the coppers — an unhealthy dish, since from the periodic run of fish caught in the upper reaches of the river the convicts fall ill with acute intestinal catarrh; but even despite this circumstance, the whole way the matter was arranged seemed to say that here the convict fully receives that whole quantity of food ration to which he is entitled by law. Because privileged exiles have been recruited for work inside the prison, as managers, overseers, and so on, who are answerable for the quality and quantity of the convicts’ food, I think such disgraceful phenomena as stinking cabbage soup or bread mixed with clay have become impossible here. Of the many daily bread rations prepared for distribution to the convicts I took several at random and weighed them, and each weighed exactly three pounds and a bit over.
В тех частях тюрьмы, где соблюдение чистоты возможно, требование опрятности, по-видимому, доведено до крайности. В кухне, например, и пекарне – в самом помещении, мебели, посуде, воздухе, одежде прислуги – такая чистота, что могла бы удовлетворить самый придирчивый санитарный надзор, и очевидно, что эта опрятность бывает наблюдаема здесь постоянно, независимо от чьих-либо посещений. Когда я был в кухне, там варили в котлах похлебку из свежей рыбы – кушанье нездоровое, так как от периодической рыбы, пойманной в верховьях реки, арестанты заболевают острым катаром кишок; но, несмотря даже на это обстоятельство, вся постановка дела как бы говорила, что здесь арестант полностью получает всё то количество пищевого довольствия, какое ему полагается по закону. Оттого, что для работ внутри тюрьмы, в качестве заведующих, распорядителей и проч., привлечены привилегированные ссыльные, которые отвечают за качество и количество арестантской пищи, я думаю, стали невозможны такие безобразные явления, как вонючие щи или хлеб с глиной. Из множества суточных хлебных порций, приготовленных для выдачи арестантам, я взял несколько наудачу и свесил, и каждая весила непременно три фунта с походцем.
The latrine here too is arranged on the system of cesspits, but it is maintained differently than in other prisons. The demand for neatness has been carried here to a degree perhaps even burdensome for the convicts; the premises are warm and there is a complete absence of any bad smell. The latter is achieved by a special kind of ventilation, described in the well-known manual of Professor Erisman, I believe under the name of reverse draft. In the Rykovskoye prison this draft is arranged as follows: in the room above the cesspit, stoves are heated, and in doing so the doors are shut tight, hermetically, while the draft of air needed for combustion the stoves draw from the pit, since they are connected to it by a pipe. Thus all the foul-smelling gases pass from the pit into the stove and go out through the chimney. The room above the pit is heated by the stoves, and the air passes from it into the pit through holes and then into the chimney; the flame of a match held to one of the holes is noticeably drawn downward.
Отхожее место устроено здесь тоже по системе выгребных ям, но содержится иначе, чем в других тюрьмах. Требование опрятности здесь доведено до степени, быть может, даже стеснительной для арестантов, в помещении тепло и дурной запах совершенно отсутствует. Последнее достигается особого рода вентиляцией, описанной в известном руководстве проф. Эрисмана, кажется, под названием обратной тяги В рыковской тюрьме эта тяга устроена так: в помещении над выгребною ямой топятся печи, и при этом дверцы закрываются вплотную, герметически, а ток воздуха, необходимый для горения, печи получают из ямы, так как соединены с нею трубой. Таким образом все зловонные газы поступают из ямы в печь и по дымовой трубе выходят наружу. Помещение над ямой нагревается от печей, и воздух отсюда идет в яму через дыры и затем в дымовую трубу; пламя спички, поднесенной к дыре, заметно тянется вниз..
The overseer of the Rykovskoye prison, Mr. Livin, is a gifted man, with serious experience and initiative, and the prison owes whatever good is in it chiefly to him. Unfortunately, he has a strong partiality for the birch rod, which has already once been marked by an attempt on his life. A convict flew at him with a knife, like a wild beast, and this attack had ruinous consequences for the attacker. Mr. Livin’s constant solicitude for the men, and at the same time the birch rod, an intoxication with corporal punishment, cruelty, call it what you like — a combination incongruous and inexplicable with anything else. Captain Wenzel in Garshin’s "The Notes of Private Ivanov" was evidently not invented out of nothing.
Смотритель рыковской тюрьмы, г. Ливин, человек даровитый, с серьезным опытом, с инициативой, и тюрьма всем тем, что в ней есть хорошего, обязана главным образом ему. К сожалению, он имеет сильное пристрастие к розге, которое уже однажды было ознаменовано покушением на его жизнь. На него, как на зверя, с ножом бросился арестант, и это нападение имело гибельные последствия для нападавшего. Постоянная заботливость г. Ливина о людях и в то же время розги, упоение телесными наказаниями, жестокость, как хотите, сочетание ни с чем несообразное и необъяснимое. Капитан Венцель в гаршинских "Записках рядового Иванова", очевидно, не выдуман.
In Rykovskoye there is a school, a telegraph office, a hospital, and the M. N. Galkin-Vraskoy meteorological station, unofficially run by a privileged exile, a former midshipman, a man remarkably industrious and kind; he also performs the duties of church warden. In the four years the station has existed, not much data has been gathered, but even so the difference between the two northern districts has already become sufficiently clear. If in the Alexandrovsk district the climate is maritime, in the Tymovsk district it is continental, even though the two stations are no more than 70 versts apart. The fluctuations of temperature and of the number of days with precipitation in the Tymovsk district are already not so great. Summer here is warmer, winter more severe; the mean annual temperature is below zero, that is, lower even than on Solovetsky Island. The Tymovsk district lies higher above sea level than the Alexandrovsk district, but because it is surrounded by mountains and lies as if in a hollow, the average number of windless days in the year here is greater by almost 60, and, in particular, the number of days with cold wind is fewer by 20. There is also a small difference in the number of days with precipitation: in the Tymovsk district there are more — 116 with snow and 76 with rain; but the total precipitation in the two districts shows a much greater difference, almost 300 mm, with the greater share of dampness falling to the Alexandrovsk district.
В Рыковском есть школа, телеграф, больница и метеорологическая станция имени М. Н. Галкина-Враского, которою неофициально заведует привилегированный ссыльный, бывший мичман, человек замечательно трудолюбивый и добрый; он исправляет еще также должность церковного старосты. За четыре года, пока существует станция, собрано не много данных, но все-таки уже достаточно определилась разница между обоими северными округами. Если в Александровском округе климат морской, то в Тымовском он континентальный, хотя между станциями обоих округов не более 70 верст. Колебания температуры и числа дней с осадками в Тымовском уже не так значительны. Лето здесь теплее, зима суровее; средняя температура года ниже нуля, то есть ниже даже, чем на Соловецком острове. Тымовский округ находится выше над уровнем моря, чем Александровский, но благодаря тому, что он окружен горами и лежит как бы в котловине, среднее число безветренных дней в году здесь больше почти на 60 и, в частности, дней с холодным ветром меньше на 20. Наблюдается также небольшая разница в числе дней с осадками: в Тымовском их больше – 116 со снегом и 76 с дождем; сумма же осадков в обоих округах дает более значительную разницу, почти на 300 mm., причем наибольшее количество сырости приходится на долю Александровского.
On the 24th of July, 1889, there was a morning frost that damaged the potato blossom in Derbinskoye; on the 18th of August, frost struck the potato haulm throughout the whole district.
24 июля 1889 г. был утренник, который попортил в Дербинском картофельный цвет; 18 же августа во всем округе побило морозом картофельную ботву.
South of Rykovskoye, on the site of a former Gilyak hamlet called Palvo, on a tributary of the Tym of the same name, stands the settlement of Palevo, founded in 1886. A good country road runs there from Rykovskoye, over a smooth plain, past groves and fields that reminded me extraordinarily of Russia, perhaps because I was passing through in very fine weather. The distance is 14 versts. Along the line from Rykovskoye to Palevo there will soon run the post-and-telegraph highway, long since projected, which will connect North Sakhalin with South Sakhalin. The road is already under construction here.
Южнее Рыковского, на месте бывшей гиляцкой деревушки Пальво, на притоке Тыми того же названия, стоит селение Палево, основанное в 1886 г. От Рыковского ведет сюда хорошая проселочная дорога по гладкой равнине, мимо рощ и полей, чрезвычайно напоминавших мне Россию, быть может, потому, что я проезжал здесь в очень хорошую погоду. Расстояние 14 верст. В направлении от Рыковского до Палева скоро проляжет почтово-телеграфный тракт, давно уже проектированный, который соединит Северный Сахалин с Южным. Дорога здесь уже строится.
Palevo has 396 inhabitants: 345 men and 51 women. There are 183 householders, with 137 "halvers" attached to them, although, given local conditions, 50 owners would have been enough. It is hard to find another settlement on Sakhalin in which so many circumstances unfavorable to an agricultural colony have come together as here. The soil is gravel; once, according to the accounts of the old-timers, on the site of present-day Palevo, Tungus tribesmen grazed their reindeer. Even the settlers claim that this locality was once, in ancient times, the sea bottom, and that the Gilyaks still find things from ships on it. Only 108 desyatinas of land have been worked, counting plowland, kitchen garden, and hayfields together, while there are more than three hundred householders. There are only 30 adult women, one for every 10 people, and, as if in mockery, as though to make one feel more strongly the sad meaning of this proportion, not long ago death looked in on Palevo and carried off three common-law wives in a short space of time. Almost a third of the householders had never engaged in farming before their exile, belonging as they did to the urban estates. Unfortunately, the list of unfavorable circumstances does not end there. For some reason — probably by the proverb that all the misfortune falls on poor Makar — in no other settlement on Sakhalin are there so many thieves as precisely here, in much-suffering, fate-wronged Palevo. Here they steal every night; the day before my arrival three men were sent to the chain gang for stealing rye. Besides those who steal out of need, there are quite a few so-called "mischief-makers" in Palevo, who harm their fellow villagers purely out of love of the art. Without any need whatever they kill livestock at night, pull unripe potatoes out of the ground, take window frames out of houses, and the like. All this brings losses and utterly wears down the wretched, beggarly households and, no less important perhaps, keeps the population in constant fear.
В Палеве 396 жителей: 345 м. и 51 ж. Хозяев 183 и при них половинщиков 137, хотя, по местным условиям, было бы достаточно и 50 владельцев. Трудно найти на Сахалине другое селение, в котором сошлось бы вместе столько разных обстоятельств, неблагоприятных для сельскохозяйственной колонии, как здесь. Почва – галька; когда-то, по рассказам старожилов, на месте нынешнего Палева тунгусы пасли своих оленей. Даже поселенцы толкуют, что эта местность во времена оны была дном морским и будто гиляки теперь находят на ней вещи с кораблей. Земли разработано только 108 дес., считая тут и пашни, и огород, и сенокосы, а хозяев между тем больше трехсот. Взрослых женщин только 30, по одной на 10 человек, и точно в насмешку, чтобы дать сильнее почувствовать печальный смысл этой пропорции, не так давно смерть заглянула в Палево и похитила в короткое время трех сожительниц. Почти третья часть хозяев до ссылки не занималась хлебопашеством, так как принадлежала к городским сословиям. К сожалению, перечень неблагоприятных обстоятельств не кончается на этом. Почему-то еще, вероятно, по пословице – на бедного Макара все шишки валятся, ни в одном селении на Сахалине нет такого множества воров, как именно здесь, в многострадальном, судьбою обиженном Палеве. Тут каждую ночь воруют; накануне моего приезда троих отправили в кандальную за кражу ржи. Кроме таких, которые воруют из нужды, в Палеве немало еще так называемых "пакостников", которые вредят своим односельчанам только из любви к искусству. Без всякой надобности убивают ночью скотину, выдергивают из земли еще не созревший картофель, выставляют из окон рамы и т. п. Всё это влечет за собой потери и истощает вконец жалкие нищенские хозяйства и, что едва ли не менее важно, держит население в постоянном страхе.
The setting of life here speaks only of poverty and of nothing else. The roofs of the huts are covered with bark and straw, there are no yards or outbuildings at all; 49 houses are still unfinished and apparently have been abandoned by their owners. 17 owners have gone off to seek outside earnings.
Обстановка жизни говорит только о бедности и ни о чем другом. Крыши на избах покрыты корьем и соломой, дворов и надворных построек нет вовсе; 49 домов еще не окончены и, по-видимому, брошены своими хозяевами. 17 владельцев ушли на заработки.
When I went about the huts in Palevo, an overseer, himself a settler, a native of Pskov, followed me without letup. I remember asking him whether it was Wednesday or Thursday that day. He answered:
Когда я в Палеве ходил по избам, за мной неотступно следовал надзиратель из поселенцев, родом пскович. Помнится, я спросил у него: среда сегодня или четверг? Он ответил:
"I cannot recall, Your High Nobility."
– Не могу упомнить, ваше высокоблагородие.
In a government house lives the retired quartermaster Karp Yerofeich Mikryukov, the oldest of the Sakhalin overseers. He arrived on Sakhalin in 1860, at the time when Sakhalin hard labor was only just beginning, and of all the Sakhalin old-timers now living he alone could have written its whole history. He is talkative, answers questions with visible pleasure and at old-mannish length; his memory has already begun to fail him, so that he distinctly remembers only what is long past. His household is decent, thoroughly domestic; there are even two portraits done in oil paint: in one, himself, in the other his late wife with a flower on her breast. He is by birth from Vyatka province, and in his face he strikingly resembles the late writer Fet. He conceals his true age, saying he is only 61, when in fact he is over 70. He is married for the second time, to the daughter of a settler, a young woman, by whom he has six children ranging in age from 1 to 9. The youngest is still an infant.
В казенном доме живет отставной квартирмейстер Карп Ерофеич Микрюков, старейший из сахалинских надзирателей. Прибыл он на Сахалин в 1860 г., в ту пору, когда еще только начиналась сахалинская каторга, и из всех ныне здравствующих сахалинцев только он один мог бы написать всю ее историю. Он словоохотлив, на вопросы отвечает с видимым удовольствием и старчески длинно; память уже стала изменять ему, так что отчетливо помнит он только давнопрошедшее. Обстановка у него приличная, вполне хозяйственная, даже есть два портрета, написанных масляными красками: на одном он сам, на другом его покойница жена с цветком на груди. Родом он из Вятской губернии, лицом живо напоминает покойного писателя Фета. Свои настоящие годы он скрывает, говорит, что ему только 61, на самом же деле ему больше 70. Женат он вторым браком на дочери поселенца, молодой женщине, от которой имеет шестерых детей в возрасте от 1 до 9 лет. Младший еще грудной.
My conversation with Karp Yerofeich stretched on well past midnight, and all the stories he told me concerned only hard labor and its heroes — such as, for instance, the prison overseer Selivanov, who in a fit of temper used to knock the locks off doors with his fist and was eventually killed by the convicts for his cruel treatment of them.
Моя беседа с Карпом Ерофеичем затянулась далеко за полночь, и все истории, которые он мне рассказывал, касались только каторги и ее героев, как, например, смотритель тюрьмы Селиванов, который под горячую руку отбивал кулаком замки у дверей и в конце концов был убит арестантами за жестокое с ними обращение.
When Mikryukov went off to his own half of the house, where his wife and children were sleeping, I went outside. It was a very quiet, starry night. A watchman was rapping his clapper, somewhere nearby a brook murmured. I stood a long while looking now at the sky, now at the huts, and it seemed to me some kind of miracle that I was standing ten thousand versts from home, somewhere in Palevo, at this end of the earth, where no one remembers the days of the week, and where indeed there is hardly any need to remember, since here it makes absolutely no difference whether today is Wednesday or Thursday...
Когда Микрюков отправился в свою половину, где спали его жена и дети, я вышел на улицу. Была очень тихая, звездная ночь. Стучал сторож, где-то вблизи журчал ручей. Я долго стоял и смотрел то на небо, то на избы, и мне казалось каким-то чудом, что я нахожусь за десять тысяч верст от дому, где-то в Палеве, в этом конце света, где не помнят дней недели, да и едва ли нужно помнить, так как здесь решительно всё равно – среда сегодня или четверг...
Still further south, along the line of the projected postal highway, there is the settlement of Valzy, founded in 1889. There are 40 men here and not a single woman. A week before my arrival, three families were sent from Rykovskoye still further south to found the settlement of Longari, on one of the tributaries of the Poronai River. These two settlements, in which life is only just beginning, I will leave to whichever author has the opportunity to travel to them by a good road and see them at close hand.
Еще южнее, по линии проектированного почтового тракта, есть селение Вальзы, основанное в 1889 г. Тут 40 мужчин и ни одной женщины. За неделю до моего приезда, из Рыковского были посланы три семьи еще южнее, для основания селения Лонгари, на одном из притоков реки Пороная. Эти два селения, в которых жизнь едва только начинается, я оставлю на долю того автора, который будет иметь возможность проехать к ним по хорошей дороге и видеть их близко.
To finish my survey of the settlements of the Tymovsk district, it remains for me to mention only two more settlements: Malo-Tymovo and Andreye-Ivanovskoye. Both lie on the Malaya Tym River, which rises near Pilinga and flows into the Tym near Derbinskoye. The first, the oldest settlement of the Tymovsk district, was founded in 1877. In former times, when travelers crossed over the Pilinga, the way to the Tym passed through this settlement. It now has 190 inhabitants: 111 men and 79 women. There are 67 householders together with co-owners. Once Malo-Tymovo was the chief settlement and center of the locality now making up the Tymovsk district; now it stands off to one side and resembles a demoted district town in which everything living has gone still; of its former importance only a small prison and the house where the prison overseer lives still speak. At present the post of overseer at Malo-Tymovo is held by a Mr. K., an intelligent and very kind young man, a Petersburger, who evidently pines badly for Russia. A huge government apartment with high, wide rooms in which footsteps ring out hollow and lonely, and a long, dragging expanse of time with nowhere to spend it, oppress him to such a degree that he feels as though he were in captivity. As if on purpose, the young man wakes early, at four or five in the morning. He gets up, drinks his tea, goes to the prison... and then what? Then he walks about his labyrinth, glancing at the wooden, oakum-caulked walls, walks and walks, then drinks tea again and occupies himself with botany, and then walks again, and hears nothing but his own footsteps and the howling of the wind. In Malo-Tymovo there are many old-timers. Among them I met the Tatar Furazhiyev, who once traveled with Polyakov to Nyisky Bay; he now recalls both the expedition and Polyakov with pleasure. Among the old men, perhaps of some interest from the standpoint of local customs, is also the settler Bogdanov, an Old Believer engaged in moneylending. He long refused to let me in, and having let me in, expatiated at length on the theme that all sorts of people go about nowadays — let one in, and, God forbid, they’ll rob you, and so on.
Чтобы кончить с обзором селений Тымовского округа, мне остается упомянуть еще только о двух селениях: Мало-Тымове и Андрее-Ивановском. Оба они расположены на реке Малой Тыми, берущей начало около Пилинги и впадающей в Тымь около Дербинского. Первое, самое старое селение Тымовского округа, основано в 1877 г. В былое время, когда переваливали через Пилингу, путь к Тыми шел через это селение. В нем теперь 190 жителей: 111 м. и 79 ж. Хозяев с совладельцами 67. Когда-то Мало-Тымово было главным селением и центром местности, составляющей нынешний Тымовский округ, теперь же оно стоит в стороне и похоже на заштатный городок, в котором замерло всё живое; о прежнем величии говорят здесь только небольшая тюрьма да дом, где живет тюремный смотритель. В настоящее время в должности мало-тымовского смотрителя состоит г. К., интеллигентный и добрейший молодой человек, петербуржец, по-видимому, сильно тоскующий по России. Громадная казенная квартира с высокими и широкими комнатами, в которых гулко и одиноко раздаются шаги, и длинное, тягучее время, которое некуда девать, угнетают его до такой степени, что он чувствует себя как в плену. Как нарочно, молодой человек просыпается рано, в четвертом или пятом часу. Встал, напился чаю, сходил в тюрьму... а потом что делать? Потом ходит по своему лабиринту, поглядывая на деревянные с паклею стены, ходит, ходит, потом опять чаю напьется и займется ботаникой, а потом ходит опять, и ничего ему не слышно, кроме собственных шагов и завывания ветра. В Мало-Тымове много старожилов. Между ними я встретил татарина Фуражиева, который вместе с Поляковым ездил когда-то к Ныйскому заливу; он с удовольствием вспоминает теперь и об экспедиции и о Полякове. Из стариков, пожалуй, в бытовом отношении может показаться интересным еще поселенец Богданов, раскольник, занимающийся ростовщичеством. Он долго не впускал меня к себе, а впустивши, распространился на тему о том, что теперь много всякого народу ходит, – впусти, так, чего доброго, ограбят и т. д.
The settlement of Andreye-Ivanovskoye is so named because someone was once called Andrei Ivanovich. It was founded in 1885, on a bog. There are 382 inhabitants: 277 men and 105 women. There are 231 householders together with co-owners, though here too, as in Palevo, 50 would be quite enough. Nor can the composition of the local population be called a fortunate one. Just as in the population of Palevo one observes an excess of townsmen and déclassé persons who had never been farmers, so here, in Andreye-Ivanovskoye, there are many who are not Orthodox; they make up a quarter of the whole population: 47 Catholics, an equal number of Mohammedans, and 12 Lutherans. And even among the Orthodox there are not a few of other nationalities, for example Georgians. Among others, there live here two former Kutaisi noblemen, brothers named Chikovani, Aleksei and Teimuraz. There was a third brother too, but he died of consumption. There is no furniture at all in their hut, only a feather bed lying on the floor. One of them is ill. Such a motley composition gives the population the character of a chance rabble and prevents it from coalescing into a rural community.
Селение Андрее-Ивановское названо так потому, что кого-то звали Андреем Ивановичем. Основано оно в 1885 г., на болоте. Жителей 382: 277 м. и 105 ж. Хозяев вместе с совладельцами 231, хотя и здесь, как в Палеве, было бы совершенно достаточно 50. Состав здешнего населения тоже нельзя назвать удачным. Как в населении Палева наблюдается избыток мещан и разночинцев, никогда не бывших хлебопашцами, так здесь, в Андрее-Ивановском, много неправославных; они составляют четверть всего населения: 47 католиков, столько же магометан и 12 лютеран. А среди православных немало инородцев, например, грузин Между прочим, живут здесь бывшие кутаисские дворяне, братья Чиковани, Алексей и Теймурас. Был еще третий брат, но тот умер от чахотки. В их избе нет никакой мебели, и только на полу лежит перина. Один из них болен.. Такая пестрота придает населению характер случайного сброда и мешает ему слиться в сельское общество.
XI
XI
The projected district. — The Stone Age. — Was there ever free colonization? — The Gilyaks. — Their numbers, appearance, build, food, clothing, dwellings, hygienic conditions. — Their character. — Attempts to Russify them. — The Orochi.
Проектированный округ. – Каменный век. – Была ли вольная колонизация? – Гиляки. – Их численный состав, наружность, сложение, пища, одежда, жилища, гигиеническая обстановка. – Их характер. – Попытки к их обрусению. – Орочи.
Both northern districts, as the reader may see from the survey of settlements just concluded, occupy an area equal to a small Russian county. To calculate the space they occupy in square versts is scarcely possible at present, since the extent of both districts to north and south is bounded by no fixed borders. Between the administrative centers of the two districts, Alexandrovsky Post and Rykovskoye, the shortest road, crossing over the Pilinga, is reckoned at 60 versts, or 74 by way of the Arkovo valley. By local standards this is not close. Not to speak of Tangi and Vangi, even Palevo is considered a distant settlement, and the founding of new settlements a little south of Palevo, along the tributaries of the Poronai, has already raised the question of establishing a new district. As an administrative unit, a district here corresponds to a county; by Siberian notions, that name properly belongs only to a respectable distance that one cannot ride around in a whole month — the Anadyr district, for instance — and to an official working alone, Siberian-style, over a space of two or three hundred versts, the breaking up of Sakhalin into small districts might seem an extravagance. But the Sakhalin population lives under exceptional conditions, and the machinery of administration here is far more complex than in the Anadyr district. The breaking up of the exile colony into small administrative units is called for by practice itself, which, among much else that will still have to be discussed, has shown, first, that the shorter the distances within the exile colony, the easier and more convenient it is to administer it, and, second, that the division into districts brought about an increase in staff and an influx of new people, which unquestionably had a beneficial effect on the colony. With the increase in the number of educated people, there came a considerable improvement in quality as well.
Оба северные округа, как может видеть читатель из только что конченного обзора селений, занимают площадь, равную небольшому русскому уезду. Вычислить пространство, занимаемое ими, в квадратных верстах в настоящее время едва ли возможно, так как протяжение обоих округов к югу и северу не обусловлено никакими границами. Между административными центрами обоих округов, Александровским постом и Рыковским, по кратчайшей дороге с перевалом через Пилингу считается 60, а через Арковскую долину 74 версты. По-здешнему, это не близко. Не говоря уже про Танги и Ванги, даже Палево считается далеким селением, а основание новых селений немного южнее Палева, по притокам Пороная, поставило даже на очередь вопрос об учреждении нового округа. Как административная единица округ соответствует уезду; по сибирским понятиям, так может называться только почтенная дистанция, которую в целый месяц не объедешь, например Анадырский округ, и чиновнику-сибиряку, работающему в одиночку на пространстве двух-трех сот верст, дробление Сахалина на мелкие округа может показаться роскошью. Но сахалинское население живет при исключительных условиях, и механизм управления здесь гораздо сложнее, чем в Анадырском округе. Дробление ссыльной колонии на мелкие административные участки вызывается самою практикой, которая, кроме многого другого, о чем еще придется говорить, указала, во-первых, что чем короче расстояния в ссыльной колонии, тем легче и удобнее управлять ею, и, во-вторых, дробление на округа вызвало усиление штатов и прилив новых людей, а это, несомненно, имело на колонию благотворное влияние. С усилением состава интеллигентных людей в количественном отношении, получилась значительная прибавка и в качественном.
On Sakhalin I found talk going on about the new projected district; people spoke of it as of the land of Canaan, because on the plan a road ran southward the whole length of this district, along the Poronai River; and it was supposed that the convicts now living in Duye and the Voyevodskoye prison would be transferred to the new district, that after their removal nothing but a memory would remain of these dreadful places, that the coal mines would be taken away from the "Sakhalin" company, which had long ago broken its contract, and that coal extraction would then be carried out no longer by convicts but by settlers on a cooperative, artel basis. Among General Kononovich’s orders there is one concerning the long-desired abolition of Duye and the Voyevodskoye prison: "Having inspected the Voyevodskoye prison, I have personally satisfied myself that neither the conditions of the locality in which it stands, nor the character of the criminals held in it, most of them long-term prisoners or men imprisoned for new offenses, can justify the state of supervision, or rather the absence of any actual observation, in which this prison has found itself since its very founding. The present state of affairs is as follows: the prison is built in a narrow valley about a verst and a half north of Duye Post; communication with the post exists only along the seashore and is cut off twice a day by the tides; communication over the mountains is difficult in summer and impossible in winter; the prison overseer resides in Duye, and so does his assistant; the local guard company, from which the watch is maintained and the necessary escort supplied for various works, is stationed, under the agreement with the ’Sakhalin’ company, likewise at the aforementioned post, while at the prison itself there is no one except a few overseers and the guard that comes daily for changeover, which likewise remains outside any constant, immediate observation by the military authorities. Without going into an examination of the circumstances that caused the prison to be built in so unsuitable a place and left outside any possibility of direct supervision, I, pending the seeking of permission to abolish the Duye and Voyevodskoye prisons entirely and transfer them elsewhere, must at least in part correct the existing shortcomings," and so on (Order No. 348, 1888).
На Сахалине я застал разговор о новом проектированном округе; говорили о нем, как о земле Ханаанской, потому что на плане через весь этот округ вдоль реки Пороная лежала дорога на юг; и предполагалось, что в новый округ будут переведены каторжники, живущие теперь в Дуэ и в Воеводской тюрьме, что после переселения останется одно только воспоминание об этих ужасных местах, что угольные копи отойдут от общества "Сахалин", которое давно уже нарушило контракт, и добыча угля будет производиться уже не каторжными, а поселенцами на артельных началах Между приказами ген. Кононовича есть один, касающийся давно желанного упразднения Дуэ и Воеводской тюрьмы: "Осмотрев Воеводскую тюрьму, я лично убедился в том, что ни условия местности, в которой она находится, ни значение содержащихся в ней преступников, большею частью долгосрочных или заключенных за новые преступления, не могут оправдать того порядка надзора или, лучше сказать, отсутствия всякого фактического наблюдения, в котором эта тюрьма находится с самого ее основания. Положение дел в настоящее время таково: тюрьма выстроена в узкой долине севернее поста Дуэ версты на полторы, сообщение с постом существует только по берегу моря и прерывается два раза в сутки приливами, сообщение горами летом затруднительно, зимою невозможно; смотритель тюрьмы имеет пребывание в Дуэ, помощник его тоже; местная команда, от которой содержится караул и высылается потребное число конвоя для различных работ, по условию с обществом "Сахалин", расположена также в упомянутом посту, а при тюрьме – никого, кроме нескольких надзирателей и ежедневно приходящего на смену караула, который тоже остается вне постоянного ближайшего наблюдения военного начальства. Не входя в разбор обстоятельств, причиною которых было устройство тюрьмы в столь несоответствующем месте и оставление ее вне всякой возможности непосредственного надзора, я, впредь до испрошения разрешения вовсе упразднить как Дуйскую, так равно и Воеводскую тюрьмы и перевести их в другие местности, должен хотя отчасти исправить существующие недостатки" и т. д. (приказ No 348, 1888 г.)..
Before finishing with North Sakhalin, I think it not superfluous to say a little about those people who lived here at various times, and now live, independently of the exile colony. In the valley of the Duika, Polyakov found a knife-shaped splinter of obsidian, stone arrowheads, whetstones, stone axes, and the like; these finds gave him grounds to conclude that in the Duika valley, in remote times, there lived people who knew no metals; these were dwellers of the Stone Age. Potsherds, the bones of bears and dogs, and net-sinkers found on the site of their former dwellings indicate that they were acquainted with pottery, hunted bears, and caught fish with nets, and that the dog helped them in the hunt. Their flint implements — flint not being found on Sakhalin — they evidently obtained from neighbors, from the mainland and the nearest islands; it may well be that in their travels the dog played the same role it plays now, that is, was used for hauling. In the valley of the Tym, too, Polyakov found remains of primitive structures and crude implements. His conclusion is that in North Sakhalin "existence is possible even for tribes standing at a relatively low level of mental development; evidently people lived here and worked out, over the centuries, ways of defending themselves against cold, thirst, and hunger; it is quite likely, moreover, that the ancient inhabitants lived here in comparatively small communities and were not a fully settled people."
Прежде чем покончить с Северным Сахалином, считаю не лишним сказать немного о тех людях, которые жили здесь в разное время и теперь живут независимо от ссыльной колонии. В долине Дуйки Поляков нашел ножеобразный осколок обсидиана, наконечники стрел из камня, точильные камни, каменные топоры и проч.; эти находки дали ему право заключить, что в долине Дуйки, в отдаленные времена, жили люди, которые не знали металлов; это были жители каменного века. Черепки, медвежьи и собачьи кости и грузила от неводов, находимые на месте их бывшего жилья, указывают на то, что они знакомы были с гончарным делом, охотились на медведей и ловили неводом рыбу и что на охоте им помогала собака. Поделки из кремня, которого нет на Сахалине, они получали, очевидно, от соседей, с материка и ближайших островов; очень может быть, что во время их передвижений собака играла ту же роль, что и теперь, то есть была езжалой. И в долине Тыми Поляков находил также остатки первобытных сооружений и грубых орудий. Вывод его таков, что в Северном Сахалине "возможно существование для племен, стоящих даже на относительно низкой степени умственного развития; очевидно, здесь жили люди и веками выработали способы защищаться от холода, жажды и голода; весьма вероятно при этом, что древние обитатели жили здесь сравнительно небольшими общинами и не были народом вполне оседлым".
In sending Boshnyak to Sakhalin, Nevelskoy instructed him, among other things, also to verify a rumor concerning men left behind on Sakhalin by Lieutenant Khvostov, who, as the Gilyaks reported, were living on the Tym River. See Davydov’s "The Twofold Voyage to America of the Naval Officers Khvostov and Davydov, Written by the Latter, with a Foreword by Shishkov, 1810." In his foreword, Admiral Shishkov says that "Khvostov combined in his soul two opposites: the meekness of a lamb and the fervor of a lion," while Davydov, in his words, "was by nature more hot-tempered and quick than Khvostov, but yielded to him in firmness and courage." The meekness of a lamb, however, did not prevent Khvostov from destroying Japanese warehouses in 1806 and taking four Japanese prisoner in South Sakhalin on the shore of Aniva, and in 1807 he, together with his friend Davydov, wrecked Japanese trading posts on the Kuril Islands and once more went raiding along South Sakhalin. These bold officers waged war on Japan without the government’s knowledge, in the full expectation of going unpunished. Both of them ended their lives in a not entirely ordinary way: they drowned in the Neva, which they were hurrying to cross at the very moment the bridge was being raised. Their exploits, which caused a great deal of noise in their day, aroused in society a certain interest in Sakhalin; people talked of it, and who knows, perhaps the fate of this sad, imagination-frightening island had already been decided even then. In his foreword, Shishkov expresses an opinion, groundless in every respect, that the Russians in the past century had wished to seize the island and had founded a colony there. Boshnyak succeeded in finding the trail of these men. In one of the settlements along the Tym, the Gilyaks traded him, for 3 arshins of Chinese cotton cloth, 4 pages torn from a prayer book, explaining to him that the book had belonged to Russians who had lived there. On one of the pages, which was the title page of the book, there was written, in an almost illegible hand: "We, Ivan, Danilo, Pyotr, Sergei, and Vasily, were put ashore at the Aniva settlement of Tomari-Aniva by Khvostov on the 17th of August, 1805, moved to the Tym River in 1810, at the time when the Japanese came to Tomari." Having then inspected the place where the Russians had lived, Boshnyak concluded that they had occupied three huts and had kitchen gardens. The natives told him that the last of the Russians, Vasily, had died not long before, that the Russians had been good people, that they had gone with them on fishing and hunting expeditions and had dressed as they did, but had cropped their hair. In another place the natives reported this further detail: two of the Russians had had children by native wives. At present the Russians left behind by Khvostov are already forgotten in North Sakhalin, and nothing is known of their children.
Посылая Бошняка на Сахалин, Невельской, между прочим, поручил ему также проверить слух относительно людей, оставленных на Сахалине лейт. Хвостовым и живших, как передавали гиляки, на р. Тыми См. Давыдова "Двукратное путешествие в Америку морских офицеров Хвостова и Давыдова, писанное сим последним. С предуведомлением Шишкова, 1810 г.". В своем предисловии адм. Шишков говорит, что "Хвостов соединял в душе своей две противности: кротость агнца и пылкость льва", Давыдов же, по его словам, "нравом вспыльчивее и горячее Хвостова, но уступал ему в твердости и мужестве". Кротость агнца, однако, не помешала Хвостову в 1806 г. уничтожить японские магазины и взять в плен четырех японцев в Южном Сахалине на берегу Анивы, а в 1807 г. он вместе со своим другом Давыдовым разгромил японские фактории на Курильских островах и еще раз поразбойничал на Южном Сахалине. Эти храбрые офицеры воевали с Японией без ведома правительства, в полной надежде на безнаказанность. Оба они кончили жизнь не совсем обыкновенно: утонули в Неве, через которую торопились перейти в то самое время, когда разводили мост. Их подвиги, наделавшие в свое время очень много шуму, возбудили в обществе некоторый интерес к Сахалину, о нем говорили, и, кто знает, быть может, уже тогда была предрешена участь этого печального, пугавшего воображение, острова. В своем предуведомлении Шишков высказывает мнение, ни на чем не основанное, будто русские в прошедшем столетии хотели завладеть островом и будто основали там колонию.. Бошняку удалось напасть на след этих людей. В одном из селений по Тыми гиляки выменяли ему за 3 арш. китайки 4 листа, вырванных из молитвенника, и объяснили ему при этом, что книга принадлежала жившим здесь русским. На одном из листов, который был в книге заглавным, едва разборчивым почерком было написано: "Мы, Иван, Данила, Петр, Сергей и Василий, высажены в анивском селении Томари-Анива Хвостовым 17 августа 1805 года, перешли на реку Тыми в 1810 году, в то время, когда пришли в Томари японцы". Осмотрев затем место, где жили русские, Бошняк пришел к заключению, что помещались они в трех избах и имели огороды. Туземцы говорили ему, что последний из русских, Василий, умер недавно, что русские были хорошие люди, вместе с ними ходили на рыбный и звериный промыслы и одевались так же, как и они, но волосы стригли. В другом месте туземцы сообщили такую подробность: двое русских имели детей от жен-туземок. В настоящее время русские, оставленные Хвостовым, на Северном Сахалине уже забыты, и об их детях ничего не известно.
Boshnyak writes, among other things, in his notes, that in the course of his constant inquiries as to whether there might be somewhere on the island Russians who had settled there, he learned the following from the natives in the settlement of Tangi: some 35 or 40 years earlier, a ship had wrecked off the eastern shore; the crew survived, built themselves a house, and after some time a ship as well; on this ship the unknown men passed through the Strait of La Pérouse into the Tatar Strait, and there met with a second wreck near the village of Mgachi, and this time only one man survived, who called himself Kemts. Soon afterward two Russians, Vasily and Nikita, arrived from the Amur. They joined Kemts and built themselves a house in Mgachi; they engaged in hunting fur-bearing animals as a trade, and traveled to trade with the Manchus and the Japanese. One of the Gilyaks showed Boshnyak a mirror said to have been given by Kemts to his father; the Gilyak would not sell this mirror for anything, saying he kept it as a precious memento of his father’s friend. Vasily and Nikita were greatly afraid of the Russian tsar, from which it was evident that they belonged among the fugitives. All three ended their lives on Sakhalin.
Бошняк пишет, между прочим, в своих записках, что, разузнавая постоянно, нет ли где-нибудь на острове поселившихся русских, он узнал от туземцев в селении Танги следующее: лет 35 или 40 назад у восточного берега разбилось какое-то судно, экипаж спасся, выстроил себе дом, а через несколько времени и судно; на этом судне неизвестные люди через Лаперузов пролив прошли в Татарский и здесь опять потерпели крушение близ села Мгачи, и на этот раз спасся только один человек, который называл себя Кемцем. В скором времени после этого прибыли с Амура двое русских, Василий и Никита. Они присоединились к Кемцу и в Мгачах выстроили себе дом; они занимались охотой на пушных зверей, как промыслом, и ездили для торговли к маньчжурам и японцам. Один из гиляков показывал Бошняку зеркало, подаренное будто бы Кемцем его отцу; гиляк не хотел продать ни за что этого зеркала, говоря, что хранит его, как драгоценный памятник друга своего отца. Василий и Никита очень боялись русского царя, из чего видно было, что они принадлежали к числу беглых. Все трое кончили свою жизнь на Сахалине.
The Japanese Mamiya Rinzo His work is called "Todatsu Kikō." I, of course, have not read it, and in this instance make use of the citations of L. I. Schrenck, author of the book "On the Natives of the Amur Region." heard in 1808, on Sakhalin, that Russian ships often appeared along the western side of the island and that the Russians, through their brigandage, eventually forced the natives to drive out one part of themselves and kill another. Mamiya Rinzo gives the names of these Russians: Kamutsi, Simena, Momu, and Vashire. "In the last three," says Schrenck, "one can easily recognize the Russian names Semyon, Foma, and Vasily. As for Kamutsi, in his opinion, it closely resembles Kemts."
Японец Мамиа-Ринзо Его сочинение называется "To-tats Ki Ko". Я, конечно, его не читал и в данном случае пользуюсь цитатами Л. И. Шренка, автора книги "Об инородцах Амурского края". слышал в 1808 г. на Сахалине, что по западную сторону острова часто появлялись русские суда и что русские в конце концов своими разбойничествами заставили туземцев одну их часть изгнать, другую перебить. Мамиа-Ринзо называет имена этих русских: Камуци, Симена, Мому и Васире. "В трех последних, – говорит Шренк, – нетрудно узнать русские имена: Семен, Фома и Василий. А Камуци, по его мнению, очень похож на Кемца".
With this very brief history of eight Sakhalin Robinsons, all the data relating to the free colonization of North Sakhalin are exhausted. If the extraordinary fate of the five sailors left by Khvostov, and of Kemts with his two fugitive companions, resembles an attempt at free colonization, then that attempt must be admitted to have been trifling and, in any case, unsuccessful. It is instructive for us, perhaps, only in this respect: that all eight men, who lived on Sakhalin for a long time, to the end of their days, occupied themselves not with farming but with fishing and hunting.
Этою очень короткою историей восьми сахалинских Робинзонов исчерпываются все данные, относящиеся к вольной колонизации Северного Сахалина. Если необыкновенная судьба пяти хвостовских матросов и Кемца с двумя беглыми похожа на попытку к вольной колонизации, то эту попытку следует признать ничтожною и во всяком случае неудавшеюся. Поучительна она для нас разве в том отношении, что все восемь человек, жившие на Сахалине долго, до конца дней своих, занимались не хлебопашеством, а рыбным и звериным промыслом.
Now, to complete the picture, it remains to say something about the local native population — the Gilyaks. They live in North Sakhalin, along the western and eastern coasts and along the rivers, chiefly along the Tym. The Gilyaks, in the form of a small tribe, live along both banks of the Amur, in its lower course, beginning roughly from Sofiysk, then along the Liman, along the adjoining coast of the Sea of Okhotsk, and in the northern part of Sakhalin; throughout the whole time for which historical information about this people exists, that is, for 200 years, no significant change has occurred in the position of their boundaries. It is supposed that at one time the sole homeland of the Gilyaks was Sakhalin alone, and that only afterward did they cross over from there to the nearby part of the mainland, pressed from the south by the Ainu, who were in turn moving in from Japan, pressed in their turn by the Japanese. The settlements are old, and those names of theirs mentioned by old authors have been preserved to this day, but even so their life cannot be called fully settled, since the Gilyaks feel no attachment either to their birthplace or, in general, to any fixed place; they often leave their yurts and go off to their trades, wandering with their families and dogs about North Sakhalin. But in their wanderings, even when they have to undertake distant journeys to the mainland, they remain faithful to the island, and a Sakhalin Gilyak differs in language and customs from a mainland Gilyak, perhaps, by no less than a Little Russian differs from a Muscovite. In view of this, it seems to me, it would not be very difficult to count the Sakhalin Gilyaks separately and not confuse them with those who come here for their trades from the Tatar shore. And it would not be amiss to count them at least once every 5 to 10 years; otherwise the important question of the influence of the exile colony on their numbers will long remain open and be decided arbitrarily. According to information gathered by Boshnyak, the total number of Gilyaks on Sakhalin in 1856 was 3,270. Some 15 years or so later, Mitsul was already writing that the total number of Gilyaks on Sakhalin could be put at 1,500, while according to the most recent data, relating to 1889 and taken by me from the official "Register of the Number of Natives," there are, in both districts together, only 320 Gilyaks in all. That means that, if one is to believe the figures, in 5 to 10 years there will not be a single Gilyak left on Sakhalin. I cannot judge how accurate the figures of Boshnyak and Mitsul are, but the official figure of 320, fortunately, cannot for certain reasons have any significance at all. The registers on the natives are compiled by clerks who have neither scientific nor practical training and are not even furnished with any instructions; if the information is gathered by them on the spot, in the Gilyak settlements, this is naturally done in a commanding tone, roughly, with irritation, whereas the delicacy of the Gilyaks, their code of manners, which does not permit a haughty and imperious attitude toward people, and their aversion to every kind of census and registration, require a particular tact in dealing with them. Besides that, the information is gathered by the administration without any definite purpose, only in passing, and the investigator does not check himself at all against any ethnographic map but acts arbitrarily. Into the register of the Alexandrovsk district there entered only those Gilyaks who live south of the settlement of Vangi, while in the Tymovsk district they were counted only in the vicinity of the settlement of Rykovskoye, where they do not actually live but only pass through.
Теперь для полноты остается упомянуть еще о местном коренном населении – гиляках. Живут они в Северном Сахалине, по западному и восточному побережью и по рекам, главным образом по Тыми Гиляки в виде немногочисленного племени живут по обоим берегам Амура, в нижнем его течении, начиная, примерно, с Софийска, затем по Лиману, по смежному с ним побережью Охотского моря и в северной части Сахалина; в продолжение всего того времени, за которое имеются исторические сведения об этом народе, то есть за 200 лет, никаких сколько-нибудь значительных изменений в положении их границ не произошло. Предполагают, что когда-то родиной гиляков был один только Сахалин и что только впоследствии они перешли оттуда на близлежащую часть материка, теснимые с юга айнами, которые двигались из Японии, в свою очередь теснимые японцами.; селения старые, и те их названия, какие упоминаются у старых авторов, сохранились и по сие время, но жизнь все-таки нельзя назвать вполне оседлой, так как гиляки не чувствуют привязанности к месту своего рождения и вообще к определенному месту, часто оставляют свои юрты и уходят на промыслы, кочуя вместе с семьями и собаками по Северному Сахалину. Но в своих кочевьях, даже когда приходится предпринимать далекие путешествия на материк, они остаются верными острову, и гиляк-сахалинец по языку и обычаям отличается от гиляка, живущего на материке, быть может, не меньше, чем малоросс от москвича. Ввиду этого, мне кажется, было бы не очень трудно сосчитать гиляков-сахалинцев и не смешать их с теми, которые приезжают сюда для промысла с Татарского берега. А их не мешало бы считать хотя бы раз в 5 – 10 лет, иначе важный вопрос о влиянии ссыльной колонии на их численный состав долго еще будет открытым и решаться произвольно. По сведениям, собранным Бошняком, всех гиляков на Сахалине в 1856 г. было 3270. Приблизительно этак лет через 15 Мицуль уже писал, что число всех гиляков на Сахалине можно принять до 1500, а по новейшим данным, относящимся к 1889 г. и взятым мною из казенной "Ведомости о числе инородцев", в обоих округах гиляков всего только 320. Значит, если верить цифрам, через 5 – 10 лет на Сахалине не останется ни одного гиляка. Не могу судить, насколько верны цифры Бошняка и Мицуля, но официальная – 320, к счастью, по некоторым причинам не может иметь никакого значения. Ведомости об инородцах составляются канцеляристами, не имеющими ни научной, ни практической подготовки и даже не вооруженными никакими инструкциями; если сведения собираются ими на месте, в гиляцких селениях, то делается это, конечно, начальническим тоном, грубо, с досадой, между тем как деликатность гиляков, их этикет, не допускающий высокомерного и властного отношения к людям, и их отвращение ко всякого рода переписям и регистрациям требуют особенного искусства в обращении с ними. Помимо того, сведения собираются администрацией без всякой определенной цели, лишь мимоездом, причем исследователь вовсе не соображается с этнографическою картой, а действует произвольно. В ведомость Александровского округа вошли лишь те гиляки, которые живут южнее селения Ванги, а в Тымовском округе их считали только вблизи селения Рыковского, где они не живут, а бывают мимоходом.
There is no doubt that the number of Sakhalin Gilyaks is constantly decreasing, but one can only judge this by eye. And how great is this decrease? What is causing it? Is it that the Gilyaks are dying out, or that they are resettling on the mainland or the northern islands? For lack of reliable numerical data, even our talk about the ruinous influence of the Russian incursion rests on mere analogies, and it is quite possible that this influence has so far been negligible, close to zero, since the Sakhalin Gilyaks live chiefly along the Tym and the eastern coast, where there are as yet no Russians. On Sakhalin there is a post entitled "Interpreter of the Gilyak and Ainu Languages." Since this interpreter does not know a single word of Gilyak or Ainu, and the Gilyaks and Ainu for the most part understand Russian, this unnecessary post can serve as a fine pendant to the aforementioned overseer of the nonexistent Vedernikovsky Stantsiya. If, instead of an interpreter, the staff included an official scientifically acquainted with ethnography and statistics, that would be far better.
Несомненно, что численность сахалинских гиляков постоянно уменьшается, но судить об этом приходится только на глаз. И как велико это уменьшение? Отчего оно происходит? Оттого ли, что гиляки вымирают, или оттого, что они переселяются на материк или северные острова? За неимением надежных цифровых данных и наши толки о губительном влиянии русского нашествия основаны на одних лишь аналогиях, и очень возможно, что влияние это до сих пор было ничтожно, равно почти нолю, так как сахалинские гиляки живут преимущественно по Тыми и восточному побережью, где русских еще нет На Сахалине есть должность: переводчик гилякского и аинского языков. Так как этот переводчик ни одного слова не знает по-гиляцки и аински, а гиляки и айны в большинстве понимают по-русски, то эта ненужная должность может служить хорошим pendant’ом к вышеупомянутому смотрителю несуществующего Ведерниковского Станка. Если бы, вместо переводчика, значился по штату чиновник, научным образом знакомый с этнографией и статистикой, то это было бы куда лучше..
The Gilyaks belong neither to the Mongol nor to the Tungus race, but to some unknown tribe which, perhaps, was once mighty and held sway over the whole of Asia, and which now lives out its last centuries on a small patch of land, as a small but still handsome and vigorous people. Thanks to their extraordinary sociability and mobility, the Gilyaks have long since intermarried with all their neighboring peoples, and it is therefore almost impossible now to meet a Gilyak pur sang of pure blood (French)., free of any admixture of Mongol, Tungus, or Ainu elements. The Gilyak’s face is round, flat, moon-shaped, of a yellowish color, high-cheekboned, unwashed, with a slanting cut to the eyes and a sparse, sometimes barely visible beard; the hair is smooth, black, coarse, gathered at the back into a small braid. The expression of his face does not betray a savage; it is always intelligent, gentle, naively attentive; it is either broadly, blissfully smiling, or else pensively sorrowful, like a widow’s. When he stands in profile, with his sparse little beard and his braid, with his soft, womanish expression, one could paint him as a model for Kuteikin, and one can partly understand why some travelers have classed the Gilyaks among the Caucasian races.
Гиляки принадлежат не к монгольскому и не к тунгусскому, а к какому-то неизвестному племени, которое, быть может, когда-то было могущественно и владело всей Азиею, теперь же доживает свои последние века на небольшом клочке земли в виде немногочисленного, но всё еще прекрасного и бодрого народа. Благодаря своей необыкновенной общительности и подвижности гиляки издавна успели породниться со всеми соседними народами, и потому встретить теперь гиляка pur sang чистокровного (франц.)., без примеси монгольских, тунгусских или аинских элементов, почти невозможно. Лицо у гиляка круглое, плоское, лунообразное, желтоватого цвета, скуластое, немытое, с косым разрезом глаз и с жидкою, иногда едва заметною бородкой; волосы гладкие, черные, жесткие, собранные на затылке в косичку. Выражение лица не выдает в нем дикаря; оно у него всегда осмысленное, кроткое, наивно-внимательное; оно или широко, блаженно улыбается, или же задумчиво-скорбно, как у вдовы. Когда он со своею жидкою бородкой и с косичкой, с мягким, бабьим выражением стоит в профиль, то с него можно писать Кутейкина, и отчасти становится понятным, почему некоторые путешественники относили гиляков к кавказскому племени.
Those wishing to become thoroughly acquainted with the Gilyaks I refer to specialists in ethnography, for instance to L. I. Schrenck. Attached to his excellent work "The Natives of the Amur Region" are an ethnographic map and two plates with drawings by Mr. Dmitriyev-Orenburgsky; on one of the plates, Gilyaks are depicted. I shall confine myself only to those particulars that are characteristic of the local natural conditions and that may offer indications, directly or indirectly, of practical use to newcomer colonists.
Желающих обстоятельно познакомиться с гиляками я отсылаю к специалистам-этнографам, например к Л. И. Шренку К его превосходному сочинению "Инородцы Амурского края" приложены этнографическая карта и две таблицы с рисунками г. Дмитриева-Оренбургского; на одной из таблиц изображены гиляки.. Я же ограничусь лишь теми частностями, которые характерны для местных естественных условий и которые могут дать прямо или косвенно указания, практически полезные для новичков-колонистов.
The Gilyak has a sturdy, thickset build; he is of medium, even short, stature. A tall stature would hamper him in the taiga. His bones are thick and are marked by strong development of all the processes, ridges, and protuberances to which muscles attach, which suggests strong, powerful muscles and a constant, strenuous struggle with nature. His body is lean, sinewy, without a fatty layer; one does not meet stout, corpulent Gilyaks. Evidently all the fat is expended on the warmth that the body of a Sakhalin native must generate in such quantity in order to make up for the losses caused by the low temperature and excessive dampness of the air. It is understandable why the Gilyak consumes so much fat in his food. He eats fatty seal meat, salmon, sturgeon and whale fat, meat with blood, all this in great quantity, in raw, dried, and often frozen form, and because he eats coarse food, the points of attachment of the chewing muscles in him are extraordinarily developed and all his teeth are badly worn down. His food is exclusively animal, and only rarely, when he happens to dine at home or at a feast, is Manchurian garlic or berries added to the meat and fish. According to the testimony of Nevelskoy, the Gilyaks consider agriculture a great sin: whoever begins to dig the earth or plants anything will surely die. But bread, with which the Russians have acquainted them, they eat with pleasure, as a delicacy, and it is now not uncommon to meet, in Alexandrovsk or in Rykovskoye, a Gilyak carrying a loaf of bread under his arm.
У гиляка крепкое, коренастое сложение; он среднего, даже малого роста. Высокий рост стеснял бы его в тайге. Кости у него толсты и отличаются сильным развитием всех отростков, гребней и бугорков, к которым прикрепляются мышцы, а это заставляет предполагать крепкие, сильные мышцы и постоянную, напряженную борьбу с природой. Тело у него худощаво, жилисто, без жировой подкладки; полные и тучные гиляки не встречаются. Очевидно, весь жир расходуется на тепло, которого так много должно вырабатывать в себе тело сахалинца, чтобы возмещать потери, вызываемые низкою температурой и чрезмерною влажностью воздуха. Понятно, почему гиляк потребляет в пище так много жиров. Он ест жирную тюленину, лососей, осетровый и китовый жир, мясо с кровью, всё это в большом количестве, в сыром, сухом и часто мерзлом виде, и оттого, что он ест грубую пищу, места прикрепления жевательных мышц у него необыкновенно развиты и все зубы сильно пообтерлись. Пища исключительно животная, и редко, лишь когда случается обедать дома или на пирушке, к мясу и рыбе прибавляются маньчжурский чеснок или ягоды. По свидетельству Невельского, гиляки считают большим грехом земледелие: кто начнет рыть землю или посадит что-нибудь, тот непременно умрет. Но хлеб, с которым их познакомили русские, едят они с удовольствием, как лакомство, и теперь не редкость встретить в Александровске или в Рыковском гиляка, несущего под мышкой ковригу хлеба.
The Gilyak’s clothing is adapted to the cold, damp, and sharply changeable climate. In summertime he wears a shirt of blue Chinese cotton or dabá cloth, and trousers of the same, while over his shoulders, kept ready just in case, is thrown a short fur coat or jacket of sealskin or dogskin; his feet are shod in fur boots. In winter he wears fur trousers. Even his warmest clothing is cut and sewn so as not to hamper his agile, quick movements in the hunt and while driving dogs. Sometimes, out of a wish to cut a fine figure, he wears a convict’s dressing gown. Krusenstern, 85 years ago, saw a Gilyak in splendid silk garb, "with many flowers worked upon it"; today, on Sakhalin, you could not find such a dandy even with a lantern.
Одежда гиляка приспособлена к холодному, сырому и резко переменчивому климату. В летнее время он бывает одет в рубаху из синей китайки или дабы и в такие же штаны, а на плечи про запас, на всякий случай, накинут полушубок или куртка из тюленьего или собачьего меха; ноги обуты в меховые сапоги. Зимою же он носит меховые штаны. Даже самая теплая одежда скроена и сшита так, чтобы не стеснять его ловких и быстрых движений на охоте и во время езды на собаках. Иногда из франтовства он носит арестантский халат. Крузенштерн 85 лет назад видел гиляка в пышном, шёлковом платье, "со многими истканными на нем цветами"; теперь же на Сахалине такого щеголя и с огнем не сыщешь.
As for the Gilyak yurts, here too the requirements of the damp, cold climate come first. There are summer and winter yurts. The former are built on posts, the latter are a kind of dugout, with walls of poles laid horizontally, in the shape of quadrangular truncated pyramids; on the outside the pole-work is covered over with earth. Boshnyak spent a night in a yurt that consisted of a pit a sazhen and a half deep, dug in the ground and covered with thin logs after the fashion of a roof, the whole then banked over with earth. These yurts are made of cheap material, always at hand, which it is no great loss to abandon in case of need; they are warm and dry inside, and in any case they leave far behind those damp, cold bark shelters in which our convicts live when working on the roads or in the fields. The summer yurts might well be recommended to kitchen gardeners, charcoal burners, fishermen, and, in general, to all those convicts and settlers who work away from the prison and away from home.
Что касается гиляцких юрт, то и тут на первом плане требования сырого и холодного климата. Существуют летние и зимние юрты. Первые построены на столбах, вторые представляют из себя землянки, со стенами из накатника, имеющие форму четырехугольных усеченных пирамид; снаружи накатник посыпан землей. Бошняк ночевал в юрте, которая состояла из ямы в 1 1/2 арш. глубиной, вырытой в земле и покрытой тонкими бревнами наподобие кровли, и всё это было обвалено землей. Эти юрты сделаны из дешевого материала, который всегда под руками, при нужде их не жалко бросить; в них тепло и сухо, и во всяком случае они оставляют далеко за собой те сырые и холодные шалаши из коры, в которых живут наши каторжники, когда работают на дорогах или в поле. Летние юрты положительно следовало бы рекомендовать огородникам, угольщикам, рыбакам и вообще всем тем каторжным и поселенцам, которые работают вне тюрьмы и не дома.
The Gilyaks never wash themselves, so that even ethnographers find it hard to name the true color of their complexion; they do not wash their linen, and their fur clothing and footwear look as though they had just been stripped off a dead dog. The Gilyaks themselves give off a heavy, pungent odor, and the proximity of their dwellings can be told by the disgusting, sometimes almost unbearable, smell of dried fish and rotting fish refuse. Beside every yurt there usually stands a drying rack, filled to the top with split fish, which from a distance, especially when lit by the sun, look like strings of coral. Around these drying racks Krusenstern saw swarms of small worms covering the ground for an inch deep. In winter the yurt is full of acrid smoke from the hearth, and besides, the Gilyaks, their wives, and even their children smoke tobacco. Nothing is known about the rate of illness and mortality among the Gilyaks, but one must suppose that this unhealthy hygienic setting does not fail to have a bad effect on their health. Perhaps it is to this that they owe their short stature, the puffiness of their faces, a certain sluggishness and laziness in their movements; perhaps to this, in part, must also be attributed the fact that the Gilyaks have always shown weak resistance to epidemics. It is known, for instance, what devastation smallpox once wrought on Sakhalin. At the northern tip of Sakhalin, between Cape Elizabeth and Cape Maria, Krusenstern came upon a settlement consisting of 27 houses; P. P. Glehn, a participant in the famous Siberian expedition, who was here in 1860, already found only traces of the settlement, and elsewhere on the island too, by his account, he came only upon traces of what had once been a denser population. The Gilyaks told him that in the course of the preceding 10 years, that is, after 1850, the population of Sakhalin had considerably decreased because of smallpox. And it is scarcely likely that the dreadful smallpox epidemics that in bygone years devastated Kamchatka and the Kuril Islands passed Sakhalin by. It stands to reason that it is not the smallpox itself that is so terrible, but the weak power of resistance, and if typhus or diphtheria were ever brought into the colony and penetrated into the Gilyak yurts, the result would be the same as from smallpox. I did not happen to hear of any epidemics on Sakhalin; one may say that in the last 20 years there have been none here at all, except, indeed, for an epidemic conjunctivitis that is observed even now.
Гиляки никогда не умываются, так что даже этнографы затрудняются назвать настоящий цвет их лица; белья не моют, а меховая одежда их и обувь имеют такой вид, точно они содраны только что с дохлой собаки. Сами гиляки издают тяжелый, терпкий запах, а близость их жилищ узнается по противному, иногда едва выносимому запаху вяленой рыбы и гниющих рыбных отбросов. Около каждой юрты обыкновенно стоит сушильня, наполненная доверху распластанною рыбой, которая издали, особенно когда она освещена солнцем, бывает похожа на коралловые нити. Около этих сушилен Крузенштерн видел множество мелких червей, которые на дюйм покрывали землю. Зимою юрта бывает полна едкого дыма, идущего из очага, и к тому же еще гиляки, их жены и даже дети курят табак. О болезненности и смертности гиляков ничего не известно, но надо думать, что эта нездоровая гигиеническая обстановка не остается без дурного влияния на их здоровье. Быть может, ей они обязаны своим малым ростом, одутловатостью лица, некоторою вялостью и ленью своих движении; быть может, ей отчасти следует приписать и то обстоятельство, что гиляки всегда проявляли слабую стойкость перед эпидемиями. Известно, например, какие опустошения производила на Сахалине оспа. На северной оконечности Сахалина, между мысами Елизаветы и Марии, Крузенштерн встретил селение, состоявшее из 27 домов; П. П. Глен, участник знаменитой сибирской экспедиции, бывший здесь в 1860 г., уже застал одни только следы селения, да и в других местах острова, по его словам, ему встречались лишь следы прежнего более густого народонаселения. Гиляки говорили ему, что в течение последних 10 лет, то есть после 1850 г., народонаселение Сахалина значительно уменьшилось благодаря оспе. И едва ли те страшные оспенные эпидемии, которые в былые годы опустошали Камчатку и Курильские острова, миновали Сахалин. Понятно, что страшна не сама оспа, а слабая способность сопротивления, и если в колонию будет завезен сыпной тиф или дифтерит и проникнет в гиляцкие юрты, то получится тот же эффект, что и от оспы. Мне не приходилось слышать на Сахалине ни про какие эпидемии; можно сказать, что за последние 20 лет их не было тут вовсе, кроме, впрочем, эпидемического конъюнктивита, который наблюдается и в настоящее время.
General Kononovich has permitted sick natives to be admitted to the district infirmary and kept there at the treasury’s expense (Order No. 335, 1890). We have no direct observations on the rate of illness among the Gilyaks, but one can form some idea of it from the presence of disease-producing causes, such as uncleanliness, immoderate use of alcohol, long-standing contact with the Chinese and Japanese Our Amur natives and the Kamchadals got syphilis from the Chinese and Japanese; the Russians had nothing to do with it. One Chinese merchant, a great lover of opium, told me that one grandmother, that is, wife, lives with him in Chefoo, while another grandmother, a Gilyak woman by birth, lives near Nikolayevsk. With such arrangements it is not hard to infect the whole of the Amur and Sakhalin., constant proximity to dogs, injuries, and so on and so forth. There is no doubt that they often fall ill and need medical help, and if circumstances allow them to take advantage of the permission to seek treatment, then the local doctors will get the opportunity to observe them more closely. Medicine is powerless to stay their fated dying-out, but perhaps the doctors will manage to study the conditions under which our intervention in the life of this people might bring it the least harm.
Ген. Кононович разрешил принимать больных инородцев в окружной лазарет и содержать их тут на счет казны (приказ No 335-й 1890 г.). Прямых наблюдений над болезненностью гиляков у нас нет, но о ней можно составить себе некоторое понятие по наличности болезнетворных причин, как неопрятность, неумеренное употребление алкоголя, давнее общение с китайцами и японцами Наши приамурские инородцы и камчадалы получили сифилис от китайцев и японцев, русские же тут ни при чем. Один китаец, купец, большой любитель опия, говорил мне, что одна бабушка, то есть жена, живет у него в Чифу, а другая бабушка, родом гилячка, – около Николаевска. При таких порядках нетрудно перезаразить весь Амур и Сахалин., постоянная близость собак, травмы, и проч. и проч. Нет сомнения, что они часто болеют и нуждаются в медицинской помощи, и если обстоятельства позволят им воспользоваться разрешением лечиться, то местные врачи получат возможность наблюдать их поближе. Медицина не в силах задержать рокового вымирания, но, быть может, врачам удастся изучить условия, при которых наше вмешательство в жизнь этого народа могло бы принести ему наименее вреда.
Authors differ in their accounts of the Gilyaks’ character, but all agree on one point: that this is a people not warlike, not fond of quarrels and fights, and living peacefully with its neighbors. Toward the arrival of new people they have always been suspicious, apprehensive for their own future, but they have every time met them courteously, without the slightest protest, and at most, if they lied at all in doing so, it was in describing Sakhalin in gloomy colors, thinking thereby to scare foreigners away from the island. With Krusenstern’s companions they embraced, and when L. I. Schrenck fell ill, word of it quickly spread among the Gilyaks and caused sincere grief. They lie only when trading or talking with a suspicious person whom they consider dangerous, but before telling a lie they exchange glances with one another — a purely childish manner. Any lying and boasting outside of business dealings is repugnant to them. I remember how once, in Rykovskoye, two Gilyaks, who thought I had lied to them, managed to convince me of it. It was toward evening. Two Gilyaks — one with a small beard, the other with a plump, womanish face — were lying on the grass in front of a settler’s hut. I was passing by. They called me over and began asking me to go into the hut and bring out their outer garments, which they had left there that morning with the settler; they themselves did not dare to do this. I said that I too had no right to enter someone else’s hut when the owner was not home. There was a silence.
О характере гиляков авторы толкуют различно, но все сходятся в одном, что это народ не воинственный, не любящий ссор и драк и мирно уживающийся со своими соседями. К приезду новых людей они относились всегда подозрительно, с опасением за свое будущее, но встречали их всякий раз любезно, без малейшего протеста, и самое большее, если они при этом лгали, описывая Сахалин в мрачных красках и думая этим отвадить иностранцев от острова. Со спутниками Крузенштерна они обнимались, а когда заболел Л. И. Шренк, то весть об этом быстро разнеслась среди гиляков и вызвала искреннюю печаль. Они лгут только когда торгуют или беседуют с подозрительным и, по их мнению, опасным человеком, но, прежде чем сказать ложь, переглядываются друг с другом – чисто детская манера. Всякая ложь и хвастовство в обычной, не деловой сфере им противны. Помнится, как-то в Рыковском два гиляка, которым показалось, что я солгал им, убедили меня в этом. Дело было под вечер. Два гиляка – один с бородкой, другой с пухлым бабьим лицом – лежали на траве перед избой поселенца. Я проходил мимо. Они подозвали меня к себе и стали просить, чтобы я пошел в избу и вынес оттуда их верхнее платье, которое они оставили у поселенца утром; сами они не смели сделать этого. Я сказал, что я тоже не имею права входить в чужую избу, когда нет хозяина. Помолчали.
"Are you politichka [that is, a political]?" asked the Gilyak with the womanish face.
– Ты политичка (то есть политический)? – спросил меня гиляк с бабьим лицом.
"No."
– Нет.
"Then you write-write [that is, a clerk]?" he asked, having noticed the paper in my hands.
– Значит, ты пиши-пиши (то есть писарь)? – спросил он, увидев в моих руках бумагу.
"Yes, I write."
– Да, я пишу.
"And how much salary do you get?"
– А сколько ты получаешь жалованья?
I was earning about three hundred rubles a month. I gave this figure. One had to see what an unpleasant, even painful impression my answer produced. Both Gilyaks suddenly clutched their bellies and, bending down toward the ground, began to sway, as though from a sharp pain in the stomach. Their faces expressed despair.
Я зарабатывал около трехсот рублей в месяц. Эту цифру я и назвал. Надо было видеть, какое неприятное, даже болезненное впечатление произвел мой ответ. Оба гиляка вдруг схватились за животы и, пригнувшись к земле, стали покачиваться, точно от сильной боли в желудке. Лица их выражали отчаяние.
"Ah, why can you say such a thing?" I heard. "Why did you speak so badly? Ah, that is bad! Do not speak so!"
– Ах, зачем ты можешь так говорить? – услышал я. – Зачем ты так нехорошо говорил? Ах, нехорошо так! Не надо так!
"What was so bad about what I said?" I asked.
– Что же дурного я сказал? – спросил я.
"Butakov, the district chief, a big man, gets two hundred, and you, no chief at all, just a little bit write-write — you get three hundred! You spoke badly! Do not speak so!"
– Бутаков, окружной начальник, большой человек, получает двести, а ты никакой начальник, мало-мало пиши – тебе триста! Нехорошо говорил! Не надо так!
I began explaining to them that the district chief, though a big man, sits in one place and therefore gets only two hundred, whereas I, though only a write-write, have come from far away, have traveled more than ten thousand versts, have more expenses than Butakov, and so need more money. This calmed the Gilyaks. They exchanged glances, talked a little among themselves in Gilyak, and stopped tormenting themselves. One could see by their faces that they now believed me.
Я стал объяснять им, что окружной начальник хотя и большой человек, но сидит на одном месте и потому получает только двести, а я хотя только пиши-пиши, но зато приехал издалека, сделал больше десяти тысяч верст, расходов у меня больше, чем у Бутакова, потому и денег мне нужно больше. Это успокоило гиляков. Они переглянулись, поговорили между собой по-гиляцки и перестали мучиться. По их лицам видно было, что они уже верили мне.
"True, true..." the bearded Gilyak said briskly. "Good. Go on."
– Правда, правда... – живо сказал гиляк с бородкой. – Хорошо. Ступай.
"True," nodded the other. "Go."
– Правда, – кивнул мне другой. – Иди.
Any commission entrusted to them the Gilyaks carry out punctually, and there has not yet been a single case of a Gilyak abandoning the mail halfway or squandering something entrusted to him. Polyakov, who had occasion to deal with Gilyak boatmen, wrote that they prove to be precise fulfillers of an undertaking accepted, a quality by which they distinguish themselves in the delivery of government cargo. They are lively, quick-witted, cheerful, easy in manner, and feel no constraint whatever in the company of the powerful and the rich. They recognize no authority over themselves, and, it seems, do not even have the concepts of "elder" and "younger." In I. Fischer’s "History of Siberia" it is said that the famous Poyarkov came upon Gilyaks who at that time "were subject to no foreign power whatever." They have a word, "janchin," meaning superiority, but by it they call generals and rich merchants who have much cotton cloth and tobacco all alike. Looking, in Nevelskoy’s presence, at a portrait of the tsar, they said that he must be a physically strong man, one who gives out much tobacco and cotton cloth. The chief of the island wields enormous, even fearsome, power on Sakhalin, but once, when I was riding with him from Upper Armudan to Arkovo, a Gilyak we met did not hesitate to shout at us commandingly, "Stop!" — and then to ask whether we had come across his white dog on the way. Among the Gilyaks, as is said and written, seniority within the family is likewise not respected. A father does not think himself older than his son, and a son does not honor his father but lives as he pleases; an old woman, the mother, has no more authority in the yurt than an adolescent girl. Boshnyak writes that he more than once happened to see a son beat and drive his own mother out of the house, and no one dared say a word to him for it. The male members of a family are equal among themselves; if you treat Gilyaks to vodka, you must offer it to the very smallest as well. The female members, on the other hand, are equally without rights, be they grandmother, mother, or infant girl; they are treated as domestic animals, as a thing that can be thrown out, sold, kicked, treated like a dog. Dogs the Gilyaks do at least caress; women, never. Marriage is considered a trivial matter, less important, for instance, than a drinking bout, and is attended by no religious or superstitious rites at all. A Gilyak trades a spear, a boat, or a dog for a girl, takes her home to his yurt, and lies down with her on a bearskin — and that is all. Polygamy is permitted, but has not become widespread, though women, it would seem, outnumber men. Contempt for woman as a lowly being or a thing reaches such a degree among the Gilyaks that in the sphere of the woman question they do not consider even outright, crude slavery reprehensible. According to Schrenck’s testimony, the Gilyaks often bring back Ainu women with them as slaves; evidently a woman is, for them, an article of trade in just the same way as tobacco or dabá cloth. The Swedish writer Strindberg, the well-known misogynist who wishes that woman be nothing but a slave serving the whims of man, is, in essence, a fellow-thinker of the Gilyaks; had he chanced to visit North Sakhalin, they would have embraced him for a long time.
Принятые на себя поручения гиляки исполняют аккуратно, и не было еще случая, чтобы гиляк бросил на полдороге почту или растратил чужую вещь. Поляков, которому приходилось иметь дело с гиляками-лодочниками, писал, что они оказываются точными исполнителями принятого обязательства, чем отличаются при доставке казенных грузов. Они бойки, смышлены, веселы, развязны и не чувствуют никакого стеснения в обществе сильных и богатых. Ничьей власти над собой не признают, и кажется, у них нет даже понятий "старший" и "младший". В "Истории Сибири" И. Фишера говорится, что известный Поярков приходил к гилякам, которые тогда "ни под какою чужою властью не состояли". У них есть слово "джанчин", означающее превосходство, но так они называют одинаково и генералов и богатых купцов, у которых много китайки и табаку. Глядя у Невельского на портрет государя, они говорили, что это должен быть физически сильный человек, который дает много табаку и китайки. Начальник острова пользуется на Сахалине огромною и даже страшною властью, но однажды, когда я ехал с ним из Верхнего Армудана в Арково, встретившийся гиляк не постеснялся крикнуть нам повелительно: "Стой!" – и потом спрашивать, не встречалась ли нам по дороге его белая собака. У гиляков, как говорят и пишут, не уважается также и семейное старшинство. Отец не думает, что он старше своего сына, а сын не почитает отца и живет, как хочет; старуха мать в юрте имеет не больше власти, чем девочка-подросток. Бошняк пишет, что ему не раз случалось видеть, как сын колотит и выгоняет из дому родную мать, и никто не смел сказать ему слова. Члены семьи мужского пола равны между собой; если вы угощаете гиляков водкой, то должны подносить также и самым маленьким. Члены же женского пола одинаково бесправны, будь то бабка, мать или грудная девочка; они третируются, как домашние животные, как вещь, которую можно выбросить вон, продать, толкнуть ногой, как собаку. Собак гиляки все-таки ласкают, но женщин никогда. Брак считается пустым делом, менее важным, чем, например, попойка, его не обставляют никакими религиозными или суеверными обрядами. Копье, лодку или собаку гиляк променивает на девушку, везет ее к себе в юрту и ложится с ней на медвежью шкуру – вот и всё. Многоженство допускается, но широкого развития оно не получило, хотя женщин, по-видимому, больше, чем мужчин. Презрение к женщине, как к низкому существу или вещи, доходит у гиляка до такой степени, что в сфере женского вопроса он не считает предосудительным даже рабство в прямом и грубом смысле этого слова. По свидетельству Шренка, гиляки часто привозят с собой аинских женщин в качестве рабынь; очевидно, женщина составляет у них такой же предмет торговли, как табак или даба. Шведский писатель Стриндберг, известный женоненавистник, желающий, чтобы женщина была только рабыней и служила прихотям мужчины, в сущности единомышленник гиляков; если б ему случилось приехать на Северный Сахалин, то они долго бы его обнимали.
General Kononovich told me that he wants to Russify the Sakhalin Gilyaks. I do not know what this is needed for. This Russification, however, began long before the general’s arrival. It began with the fact that certain officials, drawing even quite small salaries, began to appear in expensive fox and sable coats, while Russian vodka vessels began to appear in the Gilyak yurts. The chief of Duye Post, Major Nikolayev, told a correspondent in 1866:
Ген. Кононович говорил мне, что он хочет обрусить сахалинских гиляков. Не знаю, для чего это нужно. Впрочем, обрусение началось еще задолго до приезда генерала. Началось оно с того, что у некоторых чиновников, получающих даже очень маленькое жалованье, стали появляться дорогие лисьи и собольи шубы, а в гиляцких юртах появилась русская водочная посуда Начальник Дуйского поста, майор Николаев, говорил одному корреспонденту в 1866 г.:
"In summer I have no dealings with them, but in winter I often buy furs from them, and buy them quite advantageously; often for a bottle of vodka or a loaf of bread one can get from them a pair of excellent sables."
– Летом я с ними дела не имею, а зимой зачастую скупаю у них меха, и скупаю довольно выгодно; часто за бутылку водки или ковригу хлеба от них можно достать пару отличных соболей.
The correspondent was astonished at the great quantity of furs he saw at the major’s (Lukashevich, "My Acquaintances in Duye, on Sakhalin" — "Kronstadt Herald," 1868, Nos. 47 and 49). More will have to be said of this legendary major. — then the Gilyaks were invited to take part in the capture of fugitives, a monetary reward being set for every fugitive killed or caught. General Kononovich has ordered that Gilyaks be hired as overseers; in one of his orders it is stated that this is being done in view of an urgent need for people well acquainted with the locality, and in order to facilitate relations between the local authorities and the natives; but by word of mouth he told me that this innovation was also intended to serve the aim of Russification. First to be confirmed in the rank of prison overseer were the Gilyaks Vaska, Ibalka, Orkun, and Pavlinka (Order No. 308, 1889); later Ibalka and Orkun were dismissed "for a prolonged failure to appear to receive instructions," and Sofronka was confirmed in their place (Order No. 426, 1889). I saw these overseers; they have badges and revolvers. Of them, the Gilyak Vaska is especially popular and catches the eye more often than the rest — a nimble, sly, and drunken man. Once, coming into the shop of the colonization fund, I found there a whole crowd of educated people; Vaska was standing at the door; someone, pointing at the shelves of bottles, said that if all this were drunk one could get very drunk indeed, and Vaska smirked servilely and beamed all over with the joy of a toady. Not long before my arrival, a Gilyak overseer, in the line of duty, killed a convict, and the local sages were debating the question of how he had fired — from in front or from behind — that is, whether to bring the Gilyak to trial or not.
Корреспондента изумило то большое количество мехов, какое он увидел у майора (Лукашевич. Мои знакомцы в Дуэ, на Сахалине. – "Кронштадтский вестник", 1868 г., NoNo 47 и 49). Об этом легендарном майоре еще придется говорить.; затем гиляки были приглашены к участию в поимке беглых, причем за каждого убитого или пойманного беглого положено было денежное вознаграждение. Ген. Кононович приказал нанимать гиляков в надзиратели; в одном из его приказов сказано, что это делается ввиду крайней необходимости в людях, хорошо знакомых с местностью, и для облегчения сношений местного начальства с инородцами; на словах же он сообщил мне, что это нововведение имеет целью также и обрусение. Сначала были утверждены в звании тюремных надзирателей гиляки Васька, Ибалка, Оркун и Павлинка (приказ No 308-й 1889 г.), затем Ибалку и Оркуна уволили "за продолжительную неявку за получением распоряжений" и утвердили Софронку (приказ No 426-й 1889 г.). Я видел этих надзирателей; у них бляхи и револьверы. Из них особенно популярен и чаще всех попадается на глаза гиляк Васька, ловкий, лукавый и пьяный человек. Однажды, придя в лавку колонизационного фонда, я встретил там целую толпу интеллигентов; у дверей стоял Васька; кто-то, указывая на полки с бутылками, сказал, что если всё это выпить, то можно быть пьяным, и Васька подобострастно ухмыльнулся и весь засиял радостью подхалима. Незадолго до моего приезда гиляк-надзиратель по долгу службы убил каторжного, и местные мудрецы решали вопрос о том, как он стрелял – спереди или сзади, то есть отдавать гиляка под суд или нет.
That closeness to the prison will not Russify the Gilyaks but only corrupt them utterly needs no proving. They are still far from understanding our needs, and there is scarcely any possibility of making them grasp that convicts are caught, deprived of freedom, wounded, and sometimes killed not out of caprice but in the interests of justice; they see in this only violence, a manifestation of savagery, and probably consider themselves hired murderers. They have no courts, and do not know what justice means. How hard it is for them to understand us can be seen if only from the fact that to this day they still do not fully understand the purpose of roads. Even where roads have already been laid, they still travel through the taiga. One often sees them, with their families and dogs, making their way in single file through the marsh right beside the road. If it is truly necessary to Russify them, and there is no doing without it, then I think that in choosing the means for this one ought to take into account, first of all, not our needs but theirs. The aforementioned order permitting natives to be admitted to the district infirmary, the issuing of relief in flour and grain, as was done in 1886, when the Gilyaks were for some reason suffering famine, and the order that their property not be seized for debt, along with the forgiveness of the debt itself (Order No. 204, 1890) — measures of this kind will, perhaps, lead sooner to the goal than the issuing of badges and revolvers.
Что близость к тюрьме не обрусит, а лишь вконец развратит гиляков, доказывать не нужно. Они далеки еще до того, чтобы понять наши потребности, и едва ли есть какая-нибудь возможность втолковать им, что каторжных ловят, лишают свободы, ранят и иногда убивают не из прихоти, а в интересах правосудия; они видят в этом лишь насилие, проявление зверства, а себя, вероятно, считают наемными убийцами Суда у них нет, и они не знают, что значит правосудие. Как им трудно понять нас, видно хотя бы из того, что они до сих пор еще не понимают вполне назначения дорог. Даже там, где уже проведены дороги, они всё еще путешествуют по тайге. Часто приходится видеть, как они, их семьи и собаки гусем пробираются по трясине около самой дороги.. Если уж необходимо обрусить и нельзя обойтись без этого, то, я думаю, при выборе средств для этого надо брать в расчет прежде всего не наши, а их потребности. Вышеупомянутый приказ о разрешении принимать инородцев в окружной лазарет, выдача пособий мукой и крупой, как было в 1886 г., когда гиляки терпели почему-то голод, и приказ о том, чтоб у них не отбирали имущества за долг, и прощение самого долга (приказ 204-й 1890 г.), – подобные меры, быть может, скорее приведут к цели, чем выдача блях и револьверов.
Besides the Gilyaks, there also live in North Sakhalin, in small numbers, the Oroks, or Orochi, a Tungus tribe. But since in the colony one scarcely hears of them, and within the range of their habitation there are as yet no Russian settlements, I shall confine myself to a single mention of them.
Кроме гиляков, в Сев. Сахалине проживают еще в небольшом числе ороки, или орочи, тунгусского племени. Но так как в колонии о них едва слышно и в пределах их распространения нет еще русских селений, то я ограничусь одним только упоминанием о них.
XII
XII
My departure for the south. — The high-spirited lady. — The western shore. — The currents. — Mauka. — Cape Crillon. — Aniva. — Korsakovsky Post. — New acquaintances. — The nor’easter. — The climate of South Sakhalin. — The Korsakovsky prison. — The fire brigade.
Мой отъезд на юг. – Жизнерадостная дама. – Западный берег. – Течения. – Маука. – Крильон. – Анива. – Корсаковский пост. – Новые знакомства. – Норд-ост. – Климат Южного Сахалина. – Корсаковская тюрьма. – Пожарный обоз.
On the 10th of September I was once more aboard the Baikal, already familiar to the reader, this time to sail to South Sakhalin. I left with great pleasure, for the north had already grown tiresome to me and I wanted new impressions. The Baikal weighed anchor in the tenth hour of the evening. It was very dark. I stood alone on the stern and, looking back, took my leave of this gloomy little world, guarded from the sea by the Three Brothers, which now could barely be made out against the sky and looked in the darkness like three black monks; despite the noise of the steamer, I could hear the waves breaking against these reefs. But then Jonquière and the Brothers were left far behind and vanished in the darkness — for good, as far as I was concerned; the noise of the breaking waves, in which one seemed to hear a helpless, malicious anguish, gradually died away... We had gone some eight versts when lights gleamed on the shore: this was the dreadful Voyevodskoye prison, and a little further on the lights of Duye came into view. But soon all this too vanished, and there remained only darkness and an eerie feeling, as if after a bad, ominous dream.
10 сентября я уже опять был на знакомом читателю "Байкале", чтобы на этот раз плыть в Южный Сахалин. Уезжал я с большим удовольствием, так как север мне уже наскучил и хотелось новых впечатлений. "Байкал" снялся с якоря в десятом часу вечера. Было очень темно. Я стоял один на корме и, глядя назад, прощался с этим мрачным мирком, оберегаемым с моря Тремя Братьями, которые теперь едва обозначались в воздухе и были похожи впотьмах на трех черных монахов; несмотря на шум парохода, мне было слышно, как волны бились об эти рифы. Но вот Жонкиер и Братья остались далеко назади и исчезли впотьмах – навсегда для меня; шум бьющихся волн, в котором слышалась бессильная, злобная тоска, мало-помалу затих... Проплыли верст восемь – и на берегу заблестели огни: это была страшная Воеводская тюрьма, а еще немного – показались огни Дуэ. Но скоро и это всё исчезло, и остались лишь потемки да жуткое чувство, точно после дурного, зловещего сна.
Going below afterward, I found a cheerful company there. Besides the captain and his officers, there were in the wardroom several other passengers: a young Japanese, a lady, a commissariat official, and the hieromonk Iraklii, the Sakhalin missionary, traveling south just behind me in order to go on together from there to Russia. Our fellow traveler, the wife of a naval officer, had fled Vladivostok in fear of cholera and was now, having calmed down somewhat, returning home. She had an enviable disposition. The most trifling occasion was enough to set her off into the most sincere, high-spirited laughter, laughing till she cried; she would start telling some story, with her slight lisp, and suddenly there would be a burst of laughter, gaiety spouting like a fountain, and, looking at the lady, I too would begin to laugh, and after me Father Iraklii, and then the Japanese. "Well now!" the captain would say at last, with a wave of his hand, catching the laughter too. Probably never at any other time did such laughter ring out in the Tatar Strait, ordinarily so ill-tempered. The next morning the hieromonk, the lady, the Japanese, and I gathered on deck for conversation. And again laughter, and all that was lacking was for the whales to poke their snouts out of the water and start laughing too, looking at us.
Спустившись потом вниз, я застал там веселое общество. Кроме командира и его помощников, в кают-компании находилось еще несколько пассажиров: молодой японец, дама, интендантский чиновник и иеромонах Ираклий, сахалинский миссионер, ехавший следом за мною на юг, чтобы оттуда вместе отправиться в Россию. Наша спутница, жена моряка-офицера, бежала из Владивостока, испугавшись холеры, и теперь, немного успокоившись, возвращалась назад. У нее был завидный характер. Достаточно было самого пустого повода, чтобы она закатилась самым искренним, жизнерадостным смехом до упада, до слез; начнет рассказывать что-нибудь, картавя, и вдруг хохот, веселость бьет фонтаном, а глядя на даму, начинаю смеяться и я, за мною о. Ираклий, потом японец. "Ну!" – говорит в конце концов командир, махнув рукой, и тоже заражается смехом. Вероятно, никогда в другое время в Татарском проливе, обыкновенно сердитом, не хохотали так много. На другой день утром на палубе сошлись для беседы иеромонах, дама, японец и я. И опять смех, и недоставало только, чтобы киты, высунув морды из воды, стали хохотать, глядя на нас.
And as if on purpose, the weather was warm, calm, cheerful. To the left, close by, Sakhalin showed green — precisely that wild, virgin part of it that hard labor has not yet touched; to the right, in the clear, perfectly transparent air, the Tatar shore just barely showed. Here the strait already looks more like open sea, and the water is not so turbid as near Duye; here it is more spacious and one breathes more easily. By its geographical position, the lower third of Sakhalin corresponds to France, and were it not for the cold currents, we would possess a lovely country and would now, of course, be living in it as something other than mere Shkandybas and Bezbozhnys. The cold currents flowing from the northern islands, where ice still drifts even at the end of summer, wash Sakhalin on both sides, with the eastern shore, being more open to the currents and the cold winds, having to bear the greater share of suffering; its nature is unquestionably harsh, and its flora bears a genuinely polar character. The western shore is much more fortunate; here the influence of the cold current is softened by the warm Japanese current known as the Kuro Siwo; there is no doubt that the further south one goes the warmer it becomes, and on the southern part of the western shore one finds a comparatively rich flora, but even so, alas, it is far from France or Japan. Someone proposed a project — to build a dam at the narrowest point of the strait, which would hold back the cold current on its way. This project finds a natural-historical justification for itself: it is known that when an isthmus existed, Sakhalin’s climate was marked by mildness. But its realization would hardly bring any benefit now. The flora of the southern part of the western shore would perhaps be enriched by a dozen new species, but the climate of the whole lower part of the island would scarcely change for the better. After all, the whole southern part lies close to the Sea of Okhotsk, in which ice floes, and even ice fields, drift in the middle of summer, and the present Korsakovsky district, in its main part, is separated from that sea only by a low ridge, beyond which, all the way to the sea, stretches a lowland covered with lakes and open to the cold winds.
И как нарочно, погода была теплая, тихая, веселая. Слева близко зеленел Сахалин, именно та его пустынная, девственная часть, которой еще не коснулась каторга; справа в ясном, совершенно прозрачном воздухе еле-еле мерещился Татарский берег. Здесь уже пролив более похож на море и вода не так мутна, как около Дуэ; здесь просторнее и легче дышится. По своему географическому положению нижняя треть Сахалина соответствует Франции, и если бы не холодные течения, то мы владели бы прелестным краем и жили бы в нем теперь, конечно, не одни только Шкандыбы и Безбожные. Холодные течения, идущие от северных островов, где даже в конце лета бывает ледоход, омывают Сахалин с обеих сторон, причем восточному берегу, как более открытому течениям и холодным ветрам, приходится принимать наибольшую долю страданий; природа его безусловно суровая, и флора его носит настоящий полярный характер. Западный же берег много счастливее; здесь влияние холодного течения смягчается теплым японским течением, известным под названием Куро-Сиво; не подлежит сомнению, что чем южнее, тем теплее, и на южной части западного берега наблюдается сравнительно богатая флора, но все-таки, увы, до Франции или Японии далеко Кто-то предлагал проект – в самом узком месте пролива устроить плотину, которая задерживала бы на пути холодное течение. Этот проект находит себе естественно-историческое оправдание: известно, что когда существовал перешеек, то климат Сахалина отличался мягкостью. Но осуществление его едва ли принесло бы теперь какую-нибудь пользу. Флора южной части западного берега, пожалуй, обогатилась бы десятком новых видов, но климат всей нижней части острова едва ли изменился бы к лучшему. Ведь вся южная часть лежит близко к Охотскому морю, в котором льдины и даже ледяные поля плавают среди лета, и нынешний Корсаковский округ в главной своей части отделен от этого моря лишь невысоким хребтом, за которым вплоть до моря идет низменность, покрытая озерами и доступная холодным ветрам..
It is interesting that while the Sakhalin colonizers have for 35 years now been sowing wheat on the tundra and building good roads to places where only the lowest mollusks can hope to survive, the warmest part of the island, namely the southern part of the western coast, remains in complete neglect. From the steamer one can see, through binoculars and with the naked eye, good standing timber and coastal slopes covered with bright-green and evidently lush grass, but no dwelling, not a single living soul. Once, however — it was on the second day of our voyage — the captain drew my attention to a small cluster of huts and shed-like buildings and said: "That’s Mauka." Here, in Mauka, kelp harvesting has long been carried on, kelp that the Chinese buy very willingly, and since the business is conducted seriously and has already yielded good earnings to many Russians and foreigners, this place is very well known on Sakhalin. It lies 400 versts south of Duye, at latitude 47°, and is notable for a comparatively good climate. At one time the trade was in the hands of the Japanese; in Mitsul’s day there were more than 30 Japanese buildings in Mauka, in which some 40 souls of both sexes lived permanently, while in spring about another 300 people would come here from Japan to work alongside the Ainu, who then made up the main labor force here. Now, however, the kelp trade belongs to the Russian merchant Semyonov, whose son lives permanently in Mauka; the business is managed by a Scotsman, Demby, no longer young and evidently a knowledgeable man. He has his own house in Nagasaki, in Japan, and when I, having made his acquaintance, told him I would probably be in Japan that autumn, he kindly offered to let me stay at his house. Semyonov employs Manchus, Koreans, and Russians. Our settlers began coming here for outside earnings only from 1886, and evidently on their own initiative, since the prison overseers were always more interested in sour cabbage than in sea cabbage. The first attempts were not entirely successful: the Russians were little acquainted with the purely technical side of the business; now, however, they have grown accustomed to it, and although Demby is not as satisfied with them as with the Chinese, one can nonetheless already seriously reckon that in time hundreds of settlers will find here a piece of bread for themselves. Mauka is attached to the Korsakovsky district. At present there live here as settlers 38 souls: 33 men and 5 women. All 33 run households. Of these, three already hold peasant status. The women are all convicts and live as common-law wives. There are no children, no church, and the boredom must be terrible, especially in winter, when the laborers leave the trade. The local civil authority consists of a single overseer, and the military authority of a corporal and three privates. In Mauka, Semyonov keeps a shop that in summer does quite good business; prices on foodstuffs are high, so that the settlers leave half their earnings here. In the report of the commander of the clipper Vsadnik, dating from 1870, it is stated that the clipper intended, on approaching the locality of Mauka, to land 10 soldiers there so that they might prepare a site for kitchen gardens, since a new post was planned to be established at this place in the course of the summer. I may note, incidentally, that this was a time when small misunderstandings were occurring along the western coast between Russians and Japanese. I also found a piece of correspondence in the "Kronstadt Herald" of 1880, No. 112: "Sakhalin Island. Several Interesting Items Concerning Mauka Cove." Here it is stated that Mauka is the chief seat of the company that received from the Russian government the right, for a period of 10 years, to gather seaweed, and that its population consists of 3 Europeans, 7 Russian soldiers, and 700 laborers — Koreans, Ainu, and Chinese.
Интересно, что в то время, как сахалинские колонизаторы вот уже 35 лет сеют пшеницу на тундре и проводят хорошие дороги к таким местам, где могут прозябать одни только низшие моллюски, самая теплая часть острова, а именно южная часть западного побережья, остается в совершенном пренебрежении. С парохода видны в бинокль и простым глазом хороший строевой лес и береговые скаты, покрытые ярко-зеленою и, должно быть, сочною травой, но ни жилья, ни одной живой души. Впрочем, раз – это было на вторые сутки нашего плаванья – командир обратил мое внимание на небольшую группу изб и сарайных построек и сказал: "Это Маука". Тут, в Мауке, издавна производится добыча морской капусты, которую очень охотно покупают китайцы, и так как дело поставлено серьезно и уже дало хороший заработок многим русским и иностранцам, то это место очень популярно на Сахалине. Находится оно на 400 верст южнее Дуэ, на широте 47о, и отличается сравнительно хорошим климатом. Когда-то промысел находился в руках японцев; при Мицуле в Мауке было более 30 японских зданий, в которых постоянно жило 40 душ обоего пола, а весною приезжало сюда из Японии еще около 300 человек, работавших вместе с айносами, которые тогда составляли тут главную рабочую силу. Теперь же капустным промыслом владеет русский купец Семенов, сын которого постоянно живет в Мауке; делом заведует шотландец Демби, уже не молодой и, по-видимому, знающий человек. Он имеет собственный дом в Нагасаки в Японии, и когда я, познакомившись с ним, сказал ему, что, вероятно, буду осенью в Японии, то он любезно предложил мне остановиться у него в доме. У Семенова работают манзы, корейцы и русские. Наши поселенцы стали ходить сюда на заработки лишь с 1886 г., и, вероятно, по собственному почину, так как смотрители тюрем всегда больше интересовались кислою капустой, чем морскою. Первые попытки были не совсем удачны: русские мало были знакомы с чисто техническою стороной дела; теперь же они попривыкли, и хотя Демби не так доволен ими, как китайцами, но все-таки уже можно серьезно рассчитывать, что со временем будут находить себе здесь кусок хлеба сотни поселенцев. Маука причислена к Корсаковскому округу. В настоящее время здесь живут на поселении 38 душ: 33 м. и 5 ж. Все 33 ведут хозяйства. Из них трое уже имеют крестьянское звание. Женщины же все каторжные и живут в качестве сожительниц. Детей нет, церкви нет, и скука, должно быть, страшная, особенно зимою, когда уходят с промыслов рабочие. Здешнее гражданское начальство состоит из одного лишь надзирателя, а военное – из ефрейтора и трех рядовых В Мауке Семенов держит лавку, которая летом торгует очень недурно; цены на съестные припасы высокие, так что поселенцы оставляют здесь половину своего заработка. В рапорте командира клипера "Всадник", относящемся к 1870 г., сказано, что клипер имеет в виду, подойдя к местечку Мауке, высадить там 10 человек солдат с тем, чтобы они приготовили место под огороды, так как в продолжение лета в этом месте предполагалось основать новый пост. Замечу кстати, что это было время, когда по западному побережью между русскими и японцами происходили маленькие недоразумения. Я еще нашел также корреспонденцию в "Кронштадтском вестнике" 1880 г., No 112: "Остров Сахалин. Несколько интересных сведений относительно Маука-Коув (Maucha Cove)". Тут идет речь о том, что Маука есть главное местопребывание компании, получившей от русского правительства право в течение 10 лет собирать морские водоросли, и что население его состоит из 3 европейцев, 7 русских солдат и 700 рабочих – корейцев, айно и китайцев.
That the kelp trade is profitable and expanding is evident from the fact that Messrs. Semyonov and Demby already have imitators. A certain Birich, a settler formerly a teacher and then a shop clerk under Semyonov, having borrowed money, built everything necessary for the trade near Kusunnai and began inviting settlers to come to him. About 30 men now work for him. The business is conducted unofficially; there is not even an overseer here. Kusunnai Post, abandoned long ago, lies about a hundred versts north of Mauka, at the mouth of the Kusunnai River, which was once considered the boundary between Russian and Japanese possessions on Sakhalin.
Что капустный промысел выгоден и расширяется, видно из того, что гг. Семенов и Демби уже находят себе подражателей. Некий Бирич, поселенец, бывший учителем и приказчиком у Семенова, взявши взаймы денег, построил всё необходимое для промысла близ Кусунная и стал приглашать к себе поселенцев. Работает у него теперь около 30 человек. Дело ведется неофициально, нет тут даже надзирателя. Пост Кусуннай, давно уже заброшенный, находится верст на сто севернее Мауки, у устья реки Кусунная, которая когда-то считалась границею между русскими и японскими владениями на Сахалине..
The comparison of Sakhalin to a sterlet fits its southern part especially well, which does indeed resemble a fish’s tail. The left lobe of the tail is called Cape Crillon, the right — Cape Aniva, and the crescent-shaped bay between them — Aniva. Crillon, around which the steamer makes a sharp turn to the northeast, presents, in sunlight, quite an attractive little place, and the lone red lighthouse standing on it looks like a country manor house. It is a large cape, sloping toward the sea, green and smooth, like a good water-meadow. The field is covered far around with velvety grass, and the sentimental landscape lacks only a herd grazing in the shade at the edge of the wood. But they say the grasses here are of poor quality and agricultural cultivation is scarcely possible, since Crillon is wrapped, for most of the summer, in salty sea mists that act destructively on the vegetation. A little north of Crillon I saw the rocks on which, a few years earlier, the steamer Kostroma had struck and run aground, deceived by these mists. A. V. Shcherbak, the doctor who was accompanying the convicts aboard the Kostroma, sent up signal rockets during the wreck. He told me afterward that at that time he passed morally through three long phases: the first, the longest and most agonizing, was the certainty of inevitable death; panic seized the convicts and they howled; the women and children had to be sent off in a boat, under an officer’s command, in the direction where the shore was supposed to lie, and the boat soon disappeared into the mist; the second phase was a certain hope of rescue: from the Crillon lighthouse came the report of a cannon shot, announcing that the women and children had reached shore safely; the third was full certainty of rescue, when suddenly, in the foggy air, there rang out the sounds of a cornet-à-pistons, played by the officer as he returned.
Сравнение Сахалина со стерлядью особенно годится для его южной части, которая в самом деле похожа на рыбий хвост. Левая лопасть хвоста называется мысом Крильон, правая – мысом Анивским, а полукруглый залив между ними – Анивой. Крильон, около которого пароход делает крутой поворот к северо-востоку, при солнечном освещении представляет из себя довольно привлекательное местечко, и стоящий на нем одиноко красный маяк похож на барскую дачу. Это большой мыс, покатый к морю, зеленый и гладкий, как хороший заливной луг. Поле далеко кругом покрыто бархатною травой, и в сантиментальном пейзаже недостает только стада, которое бродило бы в холодке у края леса. Но говорят, что травы здесь неважные и сельскохозяйственная культура едва ли возможна, так как Крильон большую часть лета бывает окутан солеными морскими туманами, которые действуют на растительность губительным образом Немного севернее Крильона я видел камни, на которые несколько лет назад наткнулся и сел пароход "Кострома", обманутый этими туманами. А. В. Щербак, доктор, сопровождавший на "Костроме" каторжных, во время крушения пускал сигнальные ракеты. Он рассказывал мне потом, что в ту пору ему пришлось пережить нравственно три долгих фазиса: первый, самый долгий и мучительный, – уверенность в неминуемой гибели; каторжниками овладела паника, и они выли; детей и женщин пришлось отправить в шлюпке под командой офицера по тому направлению, где предполагался берег, и шлюпка скоро исчезла в тумане; второй фазис – некоторая надежда на спасение: с Крильонского маяка донесся пушечный выстрел, извещавший, что женщины и дети достигли берега благополучно; третий – полная уверенность в спасении, когда в туманном воздухе вдруг раздались звуки корнет-а-пистона, на котором играл возвращавшийся офицер.
In October 1885, escaped convicts attacked the Crillon lighthouse, plundered all its property, and killed a sailor, throwing him from the cliff into the abyss.
В 1885 г. в октябре беглые каторжники напали на Крильонский маяк, разграбили всё имущество и убили матроса, бросив его со скалы в пропасть..
We rounded Crillon and entered Aniva Bay on the 12th of September, before noon; the whole shore is visible from one cape to the other, although the bay is some 80 to 90 versts in diameter. The shore of Aniva was first explored and described by the Russian officer N. V. Rudanovsky, one of G. I. Nevelskoy’s companions. For details, see the diary of N. V. Busse, likewise a participant in the Amur expedition: "Sakhalin Island and the Expedition of 1853-54," and further, the article by G. I. Nevelskoy and Rudanovsky, "Concerning the Recollections of N. V. Busse" — "Vestnik Evropy," 1872, VIII, and in Nevelskoy’s own notes. Major N. V. Busse, an irritable and difficult man, writes that "Nevelskoy’s manner with his subordinates and the spirit of his papers are not sufficiently serious," and, of Rudanovsky, that he was "tiresome as a subordinate and an insufferable companion," and that Rudanovsky "made senseless remarks," and, of Boshnyak, that he was "a dreamer and a child." When Nevelskoy slowly lit his pipe, this used to irritate him. Wintering with Rudanovsky at Aniva, and being senior to him in rank, the major kept insistently demanding of him due deference and observance of all the rules of subordination — this in a wilderness, almost tête-à-tête, when the young man was wholly absorbed in serious scientific work. Almost in the middle, the crescent-shaped shore forms a small indentation called Salmon Bay, or Cove, and here, by this cove, lies Korsakovsky Post, the administrative center of the southern district. Our fellow traveler, the high-spirited lady, had a pleasant surprise in store for her: at anchor in the Korsakovsky roadstead stood the Volunteer Fleet steamer Vladivostok, just arrived from Kamchatka, and aboard it was her husband, an officer. What exclamations there were over this, what irrepressible laughter, what a bustle!
Мы обогнули Крильон и вошли в залив Аниву 12 сентября перед полуднем; виден весь берег от одного мыса до другого, хотя залив имеет в диаметре около 80 – 90 верст Берег Анивы был впервые исследован и описан русским офицером Н. В. Рудановским, одним из сподвижников Г. И. Невельского. Подробности см. в дневнике Н. В. Буссе, тоже участника в Амурской экспедиции: "Остров Сахалин и экспедиция 1853-54 гг.", затем в статье Г. И. Невельского и Рудановского "По поводу воспоминаний Н. В. Буссе" – "Вестник Европы", 1872 г., VIII, и в записках самого Невельского. Майор Н. В. Буссе, господин нервный и неуживчивый, пишет, что "обращение Невельского с подчиненными и дух бумаг его не довольно серьезны", а про Рудановского, что он "тяжел, как подчиненный, и несносный товарищ", и что Рудановский "делал бестолковые замечания", а про Бошняка, что он "мечтатель и дитя". Когда Невельской медленно раскуривал свою трубку, то это его раздражало. Зимуя с Рудановским на Аниве и будучи старше его чином, майор назойливо требовал от него чинопочитания и соблюдения всех правил субординации, и это в пустыне, почти с глазу на глаз, когда молодой человек весь был погружен в серьезную научную работу.. Почти в средине полукруглый берег образует небольшую выемку, которая называется бухтою или губою Лососей, и тут, у этой губы, находится Корсаковский пост, административный центр южного округа. Нашу спутницу, жизнерадостную даму, ожидала приятная случайность: на Корсаковском рейде стоял пароход Добровольного флота "Владивосток", только что пришедший из Камчатки, и на нем находился ее муж, офицер. Сколько по этому поводу было восклицаний, неудержимого смеха, суеты!
From the sea the post has a decent appearance of a little town, not of the Siberian kind, but of some particular type I would not undertake to name; it was founded almost 40 years ago, when Japanese houses and sheds were scattered here and there along the southern shore, and it is quite possible that this close proximity of Japanese buildings did not pass without influence on its outward appearance and must have given it certain distinctive features. The year 1869 is considered the founding year of Korsakovsky, but this is true only insofar as it became a point in the exile colony; in fact, the first Russian post on the shore of Salmon Bay was founded in 1853-54. It lies in a hollow that even now bears the Japanese name Hakka-Tomari, and from the sea only its one main street is visible, and from a distance it seems that the roadway and the two rows of houses descend steeply down to the shore; but this is only in perspective — in fact the slope is not so steep. The new wooden buildings gleam and catch the sunlight, the church shows white, of an old, plain, and therefore handsome architecture. On all the houses there are tall poles, presumably for flags, and this gives the little town an unpleasant expression, as though it had bristled up. Here, as at the northern roadsteads, the steamer stops one or even two versts from shore, and there is a landing only for the steam launch and the barges. A launch with officials first came up to our steamer, and at once joyful voices were heard: "Boy, beer! Boy, a glass of cognac!" Then a whaleboat came alongside; convicts, dressed up as sailors, were rowing, and at the helm sat the district chief I. I. Bely, who, as the whaleboat approached the gangway, gave the military command: "Ship oars!"
Пост имеет с моря приличный вид городка, не сибирского, а какого-то особенного типа, который я не берусь назвать; основан он был почти 40 лет назад, когда по южному берегу там и сям были разбросаны японские дома и сараи, и очень возможно, что это близкое соседство японских построек не обошлось без влияния на его внешность и должно было придать ей особые черты. Годом основания Корсаковского считается 1869 год, но это справедливо лишь по отношению к нему как к пункту ссыльной колонии; на самом же деле первый русский пост на берегу бухты Лососей был основан в 1853-54 гг. Лежит он в пади, которая и теперь носит японское название Хахка-Томари, и с моря видна только одна его главная улица, и кажется издали, что мостовая и два ряда домов круто спускаются вниз по берегу; но это только в перспективе, на самом же деле подъем не так крут. Новые деревянные постройки лоснятся и отсвечивают на солнце, белеет церковь, старой, простой и потому красивой архитектуры. На всех домах высокие шесты, вероятно, для флагов, и это придает городку неприятное выражение, как будто он ощетинился. Здесь так же, как и на северных рейдах, пароход останавливается в одной и даже двух верстах от берега, и пристань имеется только для парового катера и барж. К нашему пароходу сначала подошел катер с чиновниками, и тотчас же послышались радостные голоса: "Бой, пива! Бой, рюмку коньяку!" Потом подошел вельбот; гребли каторжные, наряженные матросами, и у руля сидел окружной начальник И. И. Белый, который, когда вельбот подходил к трапу, скомандовал по-военному: "Суши весла!"
Within a few minutes Mr. B. and I were already acquainted; together we then went ashore, and I dined at his place. From talking with him I learned, among other things, that he had only just returned aboard the Vladivostok from the shore of the Sea of Okhotsk, from the so-called Taraika, where the convicts are now building a road.
Через несколько минут я и г. Б. были уже знакомы; вместе потом мы съехали на берег, и я обедал у него. Из разговора с ним я узнал, между прочим, что он только что вернулся на "Владивостоке" с берега Охотского моря, из так называемой Тарайки, где каторжные строят теперь дорогу.
His quarters are small but good, quite grand. He loves comfort and good cooking, and this is noticeably reflected throughout his district; traveling about the district afterward, I found in the overseers’ quarters or way-stations not only knives, forks, and glasses, but even clean napkins and watchmen who know how to make a tasty soup, and, above all, the bedbugs and cockroaches here are not so hideously numerous as in the north. By Mr. B.’s account, while at the road works in Taraika he lived in a large tent, in comfort, kept a cook, and in his leisure hours read French novels. And it is almost already forgotten, the time when officers and officials serving in South Sakhalin endured real hardship. In 1876 they paid 4 rubles for a pood of white flour, 3 rubles for a bottle of vodka, and "almost no one ever sees fresh meat at all" ("Russky Mir," 1877, No. 7), and as for the plainer sort of people, there is nothing even to say. These were in literal want. A correspondent of "Vladivostok," no longer ago than 5 years, reported that "no one had so much as half a glass of vodka, Manchurian tobacco (that is, something like our makhorka) cost up to 2 rubles 50 kopecks a pound; the settlers and some of the overseers smoked baikhovy and brick tea" (1886, No. 22). By origin he is a Little Russian, by education a former law student. He is young, no older than forty, which, incidentally, is the average age for a Sakhalin official. Times have changed; nowadays, for Russian hard labor, a young official is more typical than an old one, and if, say, a painter were to depict the flogging of a tramp with the birch, then in his picture the place of the former drunkard captain, an old man with a blue-crimson nose, would be occupied by an intelligent young man in a brand-new dress uniform.
Квартира у него небольшая, но хорошая, барская. Он любит комфорт и хорошую кухню, и это заметно отражается на всем его округе; разъезжая впоследствии по округу, я находил в надзирательских или станках не только ножи, вилки и рюмки, но даже чистые салфетки и сторожей, которые умеют варить вкусный суп, а, главное, клопов и тараканов здесь не так безобразно много, как на севере. По рассказу г. Б., в Тарайке на дорожных работах он жил в большой палатке, с комфортом, имел при себе повара и на досуге читал французские романы И почти уже забыто то время, когда офицеры и чиновники, служившие на Южном Сахалине, терпели настоящую нужду. В 1876 г. за пуд белой муки они платили 4 р., за бутылку водки 3 р. и "свежего мяса никто почти никогда не видит" ("Русский мир", 1877 г., No 7), а о людях попроще и говорить нечего. Эти буквально бедствовали. Корреспондент "Владивостока", не дальше как 5 лет назад, сообщал, что "ни у кого не было полрюмки водки, табак маньчжурский (то есть вроде нашей махорки) до 2 р. 50 к. за фунт; поселенцы и некоторые надзиратели курили байховый и кирпичный чай" (1886 г., No 22).. По происхождению он малоросс, по образованию – бывший студент-юрист. Он молод, не старше сорока лет, а это возраст, кстати сказать, средний для сахалинского чиновника. Времена изменились; теперь для русской каторги молодой чиновник более типичен, чем старый, и если бы, положим, художник изобразил, как наказывают плетьми бродягу, то на его картине место прежнего капитана-пропойцы, старика с сине-багровым носом, занимал бы интеллигентный молодой человек в новеньком вицмундире.
We fell to talking; meanwhile evening came on, lamps were lit. I took my leave of my hospitable host, Mr. B., and set off to the secretary of the police administration, at whose house lodging had been prepared for me. It was dark and quiet, the sea murmured dully, and the starry sky frowned, as though it foresaw that something ill was brewing in nature. When I had walked the whole length of the main street almost down to the sea, the steamers still stood at anchor in the roadstead, and when I turned to the right, voices and loud laughter were heard, and brightly lit windows appeared in the darkness, and it began to seem as though I were, in some out-of-the-way little town, making my way on an autumn night toward a club. This was the secretary’s apartment. Up the rickety, creaking steps I climbed onto a terrace and went into the house. In the hall, as though gods upon clouds, amid tobacco smoke and the kind of haze one finds in taverns and damp rooms, military and civilian men were moving about. With one of them, Mr. von F., the inspector of agriculture, I was already acquainted — we had met earlier in Alexandrovsk — while with the rest I was meeting now for the first time, though all of them treated my appearance with such good-natured ease as if they had known me for a long time already. I was led to the table, and I too had to drink vodka, that is, spirits diluted half and half with water, and very poor cognac, and eat tough meat that was being fried and served at table by the convict Khomenko, a Ukrainian with black mustaches. Besides myself, among the outsiders present at this gathering was also the director of the Irkutsk Magnetic and Meteorological Observatory, E. V. Stelling, who had arrived aboard the Vladivostok from Kamchatka and Okhotsk, where he had been arranging for the establishment of meteorological stations. There too I made the acquaintance of Major Sh., the overseer of the Korsakovsky convict prison, who had formerly served under General Gresser in the Petersburg police: a tall, stout man, with that solid, imposing bearing which up to then I had had occasion to observe only in private and precinct police superintendents. Telling me of his brief acquaintance with a number of well-known writers in Petersburg, the major called them simply Misha and Vanya, and, inviting me to come and breakfast and dine with him, twice, without noticing it himself, addressed me familiarly, using "thou." Major Sh., it must be said in fairness to him, treated my literary profession with full respect, and the whole time I lived in Korsakovsk he did his best in every way to keep me from being bored. Earlier, a few weeks before my arrival in the south, he had fussed in just the same way over the Englishman Howard, an adventurer and likewise a man of letters, who had suffered shipwreck at Aniva aboard a Japanese junk and afterward wrote a fair amount of nonsense about the Ainu in his book "The Life with Trans-Siberian Savages."
Мы разговорились; между тем наступил вечер, зажгли огонь. Я простился с гостеприимным г. Б. и отправился к секретарю полицейского управления, у которого мне была приготовлена квартира. Было темно и тихо, море глухо шумело и звездное небо хмурилось, как будто видело, что в природе готовится что-то недоброе. Когда я прошел всю главную улицу почти до моря, пароходы еще стояли на рейде, и когда я повернул направо, послышались голоса и громкий смех, и в темноте показались ярко освещенные окна, и стало похоже, будто я в захолустном городке осеннею ночью пробираюсь к клубу. Это была квартира секретаря. По ветхим скрипучим ступеням я поднялся на террасу и вошел в дом. В зале, точно боги на облаках, в табачном дыму и в тумане, какой бывает в трактирах и сырых помещениях, двигались военные и штатские. С одним из них, г. фон Ф., инспектором сельского хозяйства, я уже был знаком, – раньше мы встречались в Александровске, – с остальными же я теперь виделся впервые, хотя все они отнеслись к моему появлению с таким благодушием, как будто были знакомы со мною уже давно. Меня подвели к столу, и я тоже должен был пить водку, то есть спирт, наполовину разведенный водой, и очень плохой коньяк, и есть жесткое мясо, которое жарил и подавал к столу ссыльнокаторжный Хоменко, хохол с черными усами. Из посторонних, кроме меня, на этой вечеринке присутствовал также директор Иркутской магнитно-метеорологической обсерватории Э. В. Штеллинг, прибывший на "Владивостоке" из Камчатки и Охотска, где он хлопотал об учреждении метеорологических станций. Тут же я познакомился с майором Ш., смотрителем Корсаковской ссыльнокаторжной тюрьмы, служившим раньше при ген. Грессере в петербургской полиции: это – высокий, полный мужчина, с тою солидною, импонирующею осанкой, какую мне до сих пор случалось наблюдать только у частных и участковых приставов. Рассказывая мне о своем коротком знакомстве со многими известными писателями в Петербурге, майор называл их просто Миша, Ваня и, приглашая меня к себе завтракать и обедать, невзначай раза два сказал мне ты Майор Ш., надо отдать ему справедливость, относился с полным уважением к моей литературной профессии и всё время, пока я жил в Корсаковске, всячески старался, чтобы мне не было скучно. Раньше, за несколько недель до моего приезда на юг, он так же возился с англичанином Говардом, искателем приключений и тоже литератором, потерпевшим в Аниве крушение на японской джонке и потом написавшим порядочный вздор об аинцах в своей книге "The Life with Trans-Siberian savages"..
When, at about two o’clock, the guests left and I lay down in bed, there came the sound of roaring and whistling. This was the nor’easter beginning to blow. So it was not for nothing that the sky had frowned that evening. Khomenko, coming in from the yard, reported that the steamers had put out to sea, while meanwhile a strong storm had risen upon the water. "Well, no fear, they’ll be back!" he said, and laughed. "Where would they manage otherwise?" It grew cold and damp in the room, probably no more than six or seven degrees. Poor F., the young secretary of the police administration, could not fall asleep at all, from a cold and a cough. Captain K., who lodged together with him in the same quarters, was not asleep either; he knocked on the wall from his own room and said to me:
Когда во втором часу ушли гости и я лег в постель, послышались рев и свист. Это задул норд-ост. Значит, недаром с вечера хмурилось небо. Хоменко, придя со двора, доложил, что пароходы ушли, а между тем на море поднялась сильная буря. "Ну, небось вернутся! – сказал он и засмеялся. – Где им совладать?" В комнате стало холодно и сыро, было, вероятно, не больше шести-семи градусов. Бедный Ф., секретарь полицейского управления, молодой человек, никак не мог уснуть от насморка и кашля. Капитан К., живший вместе с ним на одной квартире, тоже не спал; он постучал из своей комнаты в стену и сказал мне:
"I get the ’Nedelya.’ Would you care for it?"
– Я получаю "Неделю". Не желаете ли?
In the morning it was cold both in bed and in the room, and outdoors as well. When I went outside, a cold rain was falling and a strong wind was bending the trees; the sea roared, and the raindrops, in the especially fierce gusts of wind, struck one in the face and drummed on the roofs like fine shot. The Vladivostok and the Baikal had indeed failed to master the storm, had come back, and now stood at anchor in the roadstead, wrapped in haze. I took a walk through the streets, along the shore near the landing; the grass was wet, water dripped from the trees.
Утром было холодно и в постели, и в комнате, и на дворе. Когда я вышел наружу, шел холодный дождь и сильный ветер гнул деревья, море ревело, а дождевые капли при особенно жестоких порывах ветра били в лицо и стучали по крышам, как мелкая дробь. "Владивосток" и "Байкал", в самом деле, не совладали со штормом, вернулись и теперь стояли на рейде, и их покрывала мгла. Я прогулялся по улицам, по берегу около пристани; трава была мокрая, с деревьев текло.
At the landing, near the watchman’s hut, lies the skeleton of a young whale, once happy and playful, roaming free in the northern seas; now the white bones of this giant lay in the mud, and the rain wore away at them... The main street is paved with crushed stone and kept in order, with sidewalks, lamps, and trees on it, and it is swept every day by a branded old man. Here alone are the government offices and the officials’ quarters, and there is not a single house in which exiles live. The houses are for the most part new and pleasant to look at, and there is none of that heavy officialdom one sees, for instance, in Duye. In general, in Korsakovsky Post, if one considers all four of its streets together, there are more old buildings than new ones, and it is not uncommon to find houses built 20 to 30 years ago. Both old buildings and old-timers among those in service are, relatively speaking, more numerous in Korsakovsk than in the north, and this perhaps means that the local south is more conducive to a settled, peaceful life than either of the two northern districts. Here, as I noticed, there is also more of the patriarchal about things, the people are more conservative, and customs, even bad ones, hold on more tenaciously. Thus, compared with the north, corporal punishment is resorted to here more often, and it happens that as many as 50 men are flogged at one sitting, and only in the south has a bad custom survived, introduced once by some long-forgotten colonel, namely — that when you, a free person, meet on the street or on the shore a group of convicts, then, while still some 50 paces off, you hear the overseer’s shout: "Atten-tion! Caps off!" And past you go gloomy men with bared heads, looking at you from under their brows, as though, had they taken off their caps at 20 or 30 paces instead of 50, you would have beaten them with a stick, like Mr. Z or Mr. N.
На пристани около сторожки лежит скелет молодого кита, когда-то счастливого, резвого, гулявшего на просторе северных морей, теперь же белые кости богатыря лежали в грязи и дождь точил их... Главная улица шоссирована и содержится в порядке, на ней тротуары, фонари и деревья, и метет ее каждый день клейменый старик. Тут только присутственные места и квартиры чиновников, и нет ни одного дома, в котором жили бы ссыльные. Дома большею частью новые и приятные на вид, и нет той тяжкой казенщины, как, наприм‹ер›, в Дуэ. Вообще же в Корсаковском посту, если говорить о всех его четырех улицах, старых построек больше, чем новых, и не редкость дома, построенные 20 – 30 лет назад. И старых зданий и старожилов среди служащих в Корсаковске относительно больше, чем на севере, а это, быть может, значит, что здешний юг более располагает к оседлой и покойной жизни, чем оба северных округа. Здесь, как я заметил, и патриархальности больше, и люди консервативнее, и обычаи, даже дурные, держатся крепче. Так, в сравнении с севером, здесь чаще прибегают к телесным наказаниям и бывает, что в один прием секут по 50 человек, и только на юге уцелел дурной обычай, введенный когда-то каким-то давно уже забытым полковником, а именно – когда вам, свободному человеку, встречается на улице или на берегу группа арестантов, то уже за 50 шагов вы слышите крик надзирателя: "Смир-р-рно! Шапки долой!" И мимо вас проходят угрюмые люди с обнаженными головами и глядят на вас исподлобья, точно если бы они сняли шапки не за 50, а за 20 – 30 шагов, то вы побили бы их палкой, как г. Z или г. N.
I am sorry I did not find alive the oldest Sakhalin officer, Staff-Captain Shishmaryov, who by length of days and as an old-timer could have rivaled even Mikryukov of Palevo. He died a few months before my arrival, and I saw only the separate house in which he had lived. He had settled on Sakhalin in what might be called prehistoric times, before hard labor had ever begun, and this seemed so long ago that a legend had even been made up about "the origin of Sakhalin," in which this officer’s name is closely bound up with geological upheavals: once, in remote times, there was no Sakhalin at all, but suddenly, from volcanic causes, an underwater cliff rose above sea level, and upon it sat two creatures — a sea lion and Staff-Captain Shishmaryov. It is said that he used to wear a knitted frock coat with epaulettes, and in official papers referred to the natives thus: "wild inhabitants of the forests." He took part in several expeditions and, among other things, sailed the Tym with Polyakov, and from the account of the expedition it appears that they quarreled.
Я жалею, что не застал в живых старейшего сахалинского офицера, штабс-капитана Шишмарева, который долготою дней своих и как старожил мог бы поспорить даже с палевским Микрюковым. Он умер за несколько месяцев до моего приезда, и я видел только дом-особняк, в котором он жил. Поселился он на Сахалине еще в доисторические времена, когда не начиналась каторга, и это казалось до такой степени давно, что даже сочинили легенду о "происхождении Сахалина", в которой имя этого офицера тесно связано с геологическими переворотами: когда-то, в отдаленные времена, Сахалина не было вовсе, но вдруг, вследствие вулканических причин, поднялась подводная скала выше уровня моря, и на ней сидели два существа – сивуч и штабс-капитан Шишмарев. Говорят, что он ходил в вязаном сюртуке с погонами и инородцев в казенных бумагах называл так: "дикие обитатели лесов". Он принимал участие в нескольких экспедициях и, между прочим, плавал по Тыми с Поляковым, и из описания экспедиции видно, что они поссорились.
The population of Korsakovsky Post is 163: 93 men and 70 women, but with the free settlers, soldiers, their wives and children, and the convicts who spend the night in the prison, it comes to a little more than a thousand.
Жителей в Корсаковском посту 163: 93 м. и 70 ж., а со свободными, солдатами, их женами и детьми, и с арестантами, ночующими в тюрьме, наберется немного более тысячи.
There are 56 households, but these are none of them village households, more like town, petty-bourgeois ones; from an agricultural point of view they are altogether insignificant. There are only 3 desyatinas of plowland in all, and 18 desyatinas of hay meadow, which the prison also makes use of. One must see how tightly the homesteads crowd against one another, how picturesquely they cling to the slopes and to the bottom of the ravine that forms the hollow, to understand that whoever chose the site for the post had no thought at all that anyone besides soldiers would ever live there as farmers. To the question of what they do and how they live, the householders answered: a bit of work, a bit of trading... As for outside earnings, as the reader will see below, the southern Sakhaliner is by no means placed in as hopeless a position as the northern one; if he wishes, he can find work for himself, at least in the spring and summer months, but this matters little to the people of Korsakovsk, since they go out for outside earnings very rarely and, like true townsfolk, live on indeterminate means — indeterminate in the sense of their chanciness and instability. One lives on money he brought with him from Russia, and such men are the majority; another is a clerk; a third is a sexton; a fourth keeps a little shop, though by law he has no right to; a fifth trades convicts’ cast-off belongings for Japanese vodka, which he then sells, and so on and so forth. The women, even those of free status, ply the trade of prostitution; not even one privileged woman is an exception, of whom it is said that she finished her education at an institute for young ladies. There is less hunger and cold here than in the north; convicts whose wives sell themselves smoke Turkish tobacco at 50 kopecks a quarter-pound, and so local prostitution seems more malignant than in the north, though — does it really matter which?
Хозяйств 56, но всё это хозяйства не деревенские, а скорее городские, мещанские; с сельскохозяйственной точки зрения они представляются совершенно ничтожными. Земли пахотной всего 3 дес., а лугов, которыми пользуется также и тюрьма, 18 дес. Надо видеть, как тесно жмутся усадьбы одна к другой и как живописно лепятся они по склонам и на дне оврага, образующего падь, чтобы понять, что тот, кто выбирал место для поста, вовсе не имел в виду, что тут, кроме солдат, будут еще жить сельские хозяева. На вопрос, чем они занимаются и чем живут, хозяева отвечали: работишка, торговлишка... Относительно сторонних заработков, как увидит ниже читатель, южный сахалинец поставлен далеко не в такое безвыходное положение, как северный; при желании он находит себе заработок, по крайней мере в весенние и летние месяцы, но корсаковцев это мало касается, так как на заработки они уходят очень редко и, как истые горожане, живут на неопределенные средства, – неопределенные в смысле их случайности и непостоянства. Один живет на деньги, которые он привез с собой из России, и таких большинство, другой – в писарях, третий – в дьячках, четвертый – держит лавочку, хотя по закону не имеет на это права, пятый – променивает арестантский хлам на японскую водку, которую продает, и проч. и проч. Женщины, даже свободного состояния, промышляют проституцией; не составляет исключения даже одна привилегированная, про которую говорят, что она кончила в институте. Здесь меньше голода и холода, чем на севере; каторжные, жены которых торгуют собой, курят турецкий табак по 50 к. за четвертку, и потому здешняя проституция кажется более злокачественной, чем на севере, хотя – не всё ли равно?
41 live as families, of whom 21 couples are in unlawful unions. There are only 10 women of free status, that is, 16 times fewer than in Rykovskoye, and even 4 times fewer than in such a crack of a place as Duye.
Семейно живут 41, причем 21 пара состоит в незаконном браке. Женщин свободного состояния только 10, то есть в 16 раз меньше, чем в Рыковском, и даже в 4 раза меньше, чем в такой щели, как Дуэ.
Among the exiles in Korsakovsk one comes across interesting figures. I will mention the life-term convict Pishchikov, whose crime supplied G. I. Uspensky with material for his sketch "One on One." This Pishchikov flogged his wife, an educated woman, nine months pregnant, with a horsewhip, and the torture went on for six hours; he did this out of jealousy over his wife’s life before their marriage: during the last war she had been carried away by a captive Turk. Pishchikov himself had carried letters to this Turk, had urged him to come to meetings with her, and had generally helped both sides. Later, when the Turk left, the girl fell in love with Pishchikov for his kindness; Pishchikov married her and already had four children by her when suddenly a heavy feeling of jealousy began to stir beneath his heart...
Среди ссыльных в Корсаковске попадаются интересные личности. Упомяну о бессрочном каторжном Пищикове, преступление которого дало материал Г. И. Успенскому для очерка "Один на один". Этот Пищиков засек нагайкой свою жену, интеллигентную женщину, беременную на девятом месяце, и истязание продолжалось шесть часов; сделал он это из ревности к добрачной жизни жены: во время последней войны она была увлечена пленным турком. Пищиков сам носил письма к этому турку, уговаривал его приходить на свидание и вообще помогал обеим сторонам. Потом, когда турок уехал, девушка полюбила Пищикова за его доброту; Пищиков женился на ней и имел от нее уже четырех детей, как вдруг под сердцем завозилось тяжелое, ревнивое чувство...
He is a tall, thin man, of good appearance, with a large beard. He serves as a clerk in the police administration and therefore wears free civilian dress. He is hardworking and very courteous, and, judging by his expression, entirely withdrawn into himself and closed off. I called at his lodgings but did not find him at home. He occupies a small room in a hut; he has a neat, clean bed, covered with a red woolen blanket, and by the bed on the wall, in a small frame, a portrait of some lady, probably his wife.
Это высокий, худощавый человек, благообразный, с большою бородой. Он служит писарем в полицейском управлении и потому ходит в вольном платье. Трудолюбив и очень вежлив, и, судя по выражению, весь ушел в себя и замкнулся. Я был у него на квартире, но не застал его дома. Занимает он в избе небольшую комнату; у него аккуратная чистая постель, покрытая красным шерстяным одеялом, а около постели на стене в рамочке портрет какой-то дамы, вероятно, жены.
Of interest also is the Giacomini family: the father, who once sailed as a skipper on the Black Sea, his wife, and their son. All three were in 1878 brought before a military field court in the town of Nikolayev for murder and convicted, as they themselves insist, wrongfully. The old woman and the son have already served out their hard labor, but the old man, Karp Nikolayevich, aged 66, is still a convict. They keep a little shop, and their rooms are quite decent, better even than those of Potyomkin, the rich man of Novo-Mikhailovskoye. The elder Giacominis went to Sakhalin by the overland route, through Siberia, while the son went by sea, and the son arrived at the place three years earlier. The difference is enormous. If one listens to the old man, it becomes frightening. What horrors he has witnessed, and what he has not endured, while being tried, dragged through prisons, and then hauled for three years across Siberia; along the way his daughter, a young girl who had gone voluntarily to follow her father and mother into hard labor, died of exhaustion, and the ship that was carrying him and the old woman to Korsakovsk met with an accident near Mauka. The old man tells all this, and the old woman weeps. "Well, what of it!" says the old man, waving his hand. "It must be God’s will, then."
Интересна также семья Жакомини: отец, ходивший когда-то шкипером в Черном море, его жена и сын. Все трое в 1878 году были преданы в г. Николаеве военно-полевому суду за убийство и осуждены, как они сами уверяют, невинно. Старуха и сын уже отбыли каторгу, а старик Карп Николаевич, 66 лет, всё еще каторжный. Они держат лавочку, и в комнатах у них очень прилично, лучше даже, чем у ново-михайловского богача Потемкина. Старики Жакомини шли на Сахалин сухим путем, через Сибирь, а сын морем, и сын прибыл на место тремя годами раньше. Разница огромная. Если послушать старика, то становится страшно. Каких ужасов нагляделся и чего только он не вынес, пока его судили, мытарили по тюрьмам и потом три года тащили через Сибирь; на пути его дочь, девушка, которая пошла добровольно за отцом и матерью на каторгу, умерла от изнурения, а судно, которое везло его и старуху в Корсаковск, около Мауки потерпело аварию. Старик рассказывает всё это, а старуха плачет. "Ну, да что! – говорит старик, махнув рукой. – Значит, богу так угодно".
In cultural respects, Korsakovsky Post has noticeably fallen behind its northern siblings. Thus, it still has no telegraph office and no meteorological station. E. V. Stelling, while I was there, was busy arranging for the establishment of a station, and in this he was greatly helped by the military doctor Z., a Korsakovsk old-timer and a very good man. But it seems to me that the station ought to be set up not in Korsakovsky Post itself, which is exposed to the eastern winds, but at some more central point of the district, for example, in the settlement of Vladimirovka. Indeed, in South Sakhalin every place has its own climate, and the most correct course would be to establish meteorological observation points simultaneously at several places: at Busse Bay, in Korsakovsk, at Crillon, at Mauka, at Vladimirovka, at Naibuchi, and at Taraika. This, of course, is not easy, but neither is it so very hard. In my view, one could make use for this of the services of literate exiles, who, as experience has already shown, quickly learn to keep observations on their own, and all that is needed is a person willing to take on the task of directing them. As to the climate of South Sakhalin, we can as yet judge only from the scattered, incidental observations of various authors who have served here or who, like myself, came here for a short time. According to this data, in Korsakovsky Post, taking mean temperatures, summer, autumn, and spring are warmer than in Duye by almost 2°, and winter milder by almost 5°. Meanwhile, on that same Aniva, but only a little east of Korsakovsky Post, at Muravyovsky, the temperature is already considerably lower and comes closer to that of Duye than to that of Korsakovsk. And 88 versts north of Korsakovsky Post, at Naibuchi, the commander of the Vsadnik recorded, on the morning of the 11th of May, 1870, two degrees of frost; snow was falling. As the reader sees, the local south is little like a south: the winter here is as severe as in Olonets province, and the summer like that of Arkhangelsk. Krusenstern, in mid-May, saw snow on the western shore of Aniva. In the north of the Korsakovsky district, namely at Kusunnai, where they gather sea kelp, 149 foul-weather days were observed in the year, while in the south, at Muravyovsky Post, 130. But nonetheless the climate in the southern district is still milder than in either of the two northern ones, and living here should accordingly be easier. In the south, in the middle of winter there is a thaw, something never once observed near Duye or Rykovskoye; the rivers break up earlier, and the sun looks out from behind the clouds more often.
В культурном отношении Корсаковский пост заметно отстал от своих северных собратий. Так, в нем до сих пор еще нет телеграфа и метеорологической станции Э. В. Штеллинг при мне хлопотал об устройстве станции, и в этом ему сильно помогал военный врач З-й, корсаковский старожил и очень хороший человек. Но мне кажется, что станцию следует устроить не в Корсаковском посту, открытом для восточных ветров, а в каком-нибудь более центральном пункте округа, например, в селении Владимировке. Впрочем, на Южном Сахалине что ни место, то свой климат, и правильнее всего было бы учредить метеорологические наблюдательные пункты одновременно в нескольких местах: у залива Буссе, в Корсаковске, Крильоне, Мауке, Владимировке, Найбучи и Тарайке. Это, конечно, не легко, но и не так уже трудно. По-моему, для этого можно воспользоваться услугами грамотных ссыльных, которые, как показал уже опыт, скоро приучаются самостоятельно вести наблюдения, и нужен только человек, который взял бы на себя труд руководить ими.. О климате Южного Сахалина мы можем судить пока лишь по отрывочным случайным наблюдениям разных авторов, которые служили здесь или же, подобно мне, приезжали сюда ненадолго. По этим данным, в Корсаковском посту, если брать средние температуры, лето, осень и весна теплее, чем в Дуэ, почти на 2о, а зима мягче почти на 5о. Между тем на той же Аниве, но только немного восточнее Корсаковского поста, в Муравьевском, температура уже значительно ниже и скорее подходит к дуйской, чем к корсаковской. А на 88 верст севернее Корсаковского поста, в Найбучи, командир "Всадника" утром 11 мая 1870 г. записал два градуса мороза; шел снег. Как видит читатель, здешний юг мало похож на юг: зима здесь такая же суровая, как в Олонецкой губернии, а лето – как в Архангельске. Крузенштерн в половине мая видел на западном берегу Анивы снег. На севере Корсаковского округа, именно в Кусуннае, где добывают морскую капусту, наблюдалось в году 149 ненастных дней, а на юге, в Муравьевском посту, 130. Но тем не менее все-таки в южном округе климат мягче, чем в обоих северных, и жить здесь поэтому должно быть легче. На юге среди зимы бывает оттепель, чего ни разу не наблюдали около Дуэ и Рыковского; реки вскрываются раньше, и солнце выглядывает из-за облаков чаще.
The Korsakovsky prison occupies the highest ground in the post, and probably the healthiest. Where the main street runs up against the prison fence, there is a gate, very modest in appearance, and that this is not an ordinary townsfolk’s gate but the entrance to a prison is apparent only from the inscription, and further from the fact that every evening convicts crowd there, to be let in one by one through the wicket gate and searched as they go. The prison yard lies on a sloping plane, and even from its middle, despite the fence and the surrounding buildings, one can see the blue sea and the distant horizon, so that it seems there is a great deal of air here. On inspecting the prison, the first thing one notices is the local administration’s striving toward a sharp separation of convicts from settlers. In Alexandrovsk the prison workshops and the quarters of several hundred convicts are scattered throughout the whole post; here, on the other hand, all the workshops, and even the fire-engine shed, are located within the prison yard, and living outside the prison, with very rare exceptions, is not permitted even to convicts of the reforming category. Here the post is one thing in itself, and the prison another, and one can live a long time in the post without noticing that there is a prison at the end of the street.
Корсаковская тюрьма занимает самое возвышенное место в посту и, вероятно, самое здоровое. Там, где главная улица упирается в тюремный забор, находятся ворота, очень скромные на вид, и что это не простые, обывательские ворота, а вход в тюрьму, видно только по надписи да по тому еще, что каждый вечер тут толпятся каторжные, которых впускают в калитку поодиночке и при этом обыскивают. Тюремный двор расположен на наклонной плоскости, и уже с середины его, несмотря на забор и окружающие постройки, видны голубое море и далекий горизонт, и поэтому кажется, что здесь очень много воздуху. При осмотре тюрьмы прежде всего замечается стремление местной администрации к резкому обособлению каторжных от поселенцев. В Александровске тюремные мастерские и квартиры нескольких сот каторжных разбросаны по всему посту, здесь же в тюремном дворе помещаются все мастерские и даже пожарный сарай, и жить вне тюрьмы, за очень редкими исключениями, не позволяется даже каторжным разряда исправляющихся. Здесь пост сам по себе, а тюрьма сама по себе, и можно долго прожить в посту и не заметить, что в конце улицы находится тюрьма.
The barracks here are old, the air in the cells is heavy, the latrines are much worse than in the northern prisons, the bakery is dark, the solitary-confinement cells are dark, without ventilation, cold; I myself several times saw prisoners in them shivering from cold and damp. There is only one thing better here than in the north: a spacious chain-gang room, and comparatively fewer men in chains. The cleanest people living in the barracks are the former sailors; they are also more cleanly dressed. I. I. Bely managed to organize a skilled crew from among them for work at sea. The senior man among them is considered to be the convict Golitsyn, small of stature, with side-whiskers. He likes to philosophize a bit. When he sits at the helm and commands, "Cut away the spars!" or "Oars in the water!" he does it not without a certain commanding severity. Despite his respectable appearance and seniority, in my time he was flogged two or three times, for drunkenness and, I believe, for insolence. After him the most skillful sailor is considered to be the convict Medvedev, a clever and daring man. Once the Japanese consul, Mr. Kuze, was returning from Taraika, with Medvedev at the helm; besides them, there was also an overseer in the whaleboat. Toward evening it freshened, it grew dark... When they came up to Naibuchi, the mouth of the Naiba River could no longer be made out, while landing directly on the shore was dangerous, and Medvedev decided to spend the night at sea, despite the heavy storm. The overseer struck him across the ear, Mr. Kuze sternly ordered him to hug the shore, but Medvedev would not obey and stubbornly kept heading further and further out to sea. All night the storm raged; the waves buffeted the boat, and every minute it seemed they would swamp or capsize it. The consul told me afterward that this had been the most frightening night of his life. When, at dawn, Medvedev headed for the mouth of the river, the whaleboat nonetheless shipped water crossing the bar. Since then, Mr. Bely, whenever he sends anyone off with Medvedev, invariably says:
Казармы здесь старые, в камерах тяжелый воздух, отхожие места много хуже, чем в северных тюрьмах, хлебопекарня темная, карцеры для одиночного заключения темные, без вентиляций, холодные; я и сам несколько раз видел, как заключенные в них дрожали от холода и сырости. Здесь одно только лучше, чем на севере: просторная кандальная, и кандальных сравнительно меньше. Чище всех живут в казармах бывшие моряки; они и одеты чище И. И. Белому удалось организовать из них искусную команду для работ на море. Старшим среди них считается каторжный Голицын, маленького роста, с бакенами. Любит пофилософствовать. Когда он сидит у руля и командует: "Руби рангоут!" или – "Весла на воду!" – то делает это не без начальственной суровости. Несмотря на его почтенную наружность и старшинство, при мне его секли раза два-три за пьянство и, кажется, за грубости. После него искуснейшим моряком считается каторжный Медведев, человек умный и отважный. Как-то японский консул г. Кузе возвращался из Тарайки, у руля был Медведев; кроме них, в вельботе находился еще надзиратель. К вечеру засвежело, стало темно... Когда подплыли к Найбучи, то уже не было видно входа в реку Найбу, пристать же прямо к берегу было опасно, и Медведев решил ночевать в море, несмотря на сильный шторм. Надзиратель хватил его по уху, г. Кузе строго приказывал держаться берега, но Медведев не слушался и упрямо уходил в море всё дальше и дальше. Всю ночь штормовало; волны трепали лодку, и каждую минуту казалось, что они зальют или опрокинут ее. Консул потом рассказывал мне, что это была ночь самая страшная в его жизни. Когда на рассвете Медведев пошел к устью речки, то все-таки на баре вельбот захлебнул воды. С тех пор г. Белый, отпуская кого-нибудь с Медведевым, всякий раз говорит:
"Whatever he does, please, keep silent and do not object."
– Что бы он ни делал, пожалуйста, молчите и не протестуйте.
In the prison two own brothers also draw attention, former Persian princes, who to this day are addressed as "Highness" in letters that reach them from Persia. They were sent here for a murder committed by them in the Caucasus. They walk in the Persian manner, in tall lambskin caps, foreheads bare. They are still in the probationary category and therefore have no right to keep money on them, and one of them complained that he had nothing to buy tobacco with, while smoking, it seems to him, eases his cough. He glues envelopes for the office, rather clumsily; having looked over his work, I said, "Very good." And this praise evidently gave the former prince great pleasure.
В тюрьме обращают на себя также внимание два родных брата, бывшие персидские принцы, которых и по сие время в письмах, приходящих сюда из Персии, титулуют высочествами. Присланы они за убийство, совершенное ими на Кавказе. Ходят они по-персидски, в высоких мерлушковых шапках, лбы наружу. Они еще в разряде испытуемых и поэтому не имеют права иметь при себе деньги, и один из них жаловался, что ему не на что купить табаку, а от курения, ему кажется, кашель у него становится легче. Он клеит для канцелярии конверты, довольно неуклюжие; поглядевши на его работу, я сказал: "Очень хорошо". И, по-видимому, эта похвала доставила бывшему принцу большое удовольствие.
Serving as clerk at the prison is the convict Geiman, a stout, handsome brunet, who once served as a police officer in the Moscow police and was convicted for the corruption of a minor. In the prison he followed at my heels, and whenever I looked back, he would every time respectfully take off his cap.
Писарем при тюрьме состоит каторжный Гейман, полный, красивый брюнет, служивший когда-то околоточным в московской полиции и осужденный за растление. В тюрьме он следовал за мною по пятам и, когда я оглядывался, всякий раз почтительно снимал шапку.
The local executioner bears the surname Minayev; he is of merchant stock, still a young man. On the day I saw him, he had, by his own account, birched 8 men. While I was there, only 450 men spent the night in the prison, all the rest being away on assignment, chiefly at the road works. In the district as a whole there were 1,205 convicts registered.
Здешний палач носит фамилию Минаева; он из купеческих сынов, человек еще молодой. В тот день, когда я его видел, он, по его словам, наказал розгами 8 человек.. При мне в тюрьме ночевало только 450 человек, все же остальные находились в командировке, главным образом на дорожных работах. Всего в округе числилось каторжных 1205.
The local prison overseer likes best of all to show visitors the fire brigade. The brigade is indeed magnificent, and in this respect Korsakovsk has outdone many a large city. Barrels, fire pumps, axes in their cases — all of it is toy-like and gleaming, as though got up for an exhibition. The alarm was sounded, and out of all the workshops the convicts at once came bounding, without caps, without their outer clothing — in short, just as they were — and in a minute were harnessed up and went thundering down the main street toward the sea. It was an impressive sight, and Major Sh., the creator of this exemplary brigade, was very pleased and kept asking whether I liked it. It was only a pity that along with the young men the old ones too harnessed up and ran, men who ought to have been spared, if only for the sake of their frail health.
Здешний смотритель тюрьмы больше всего любит показывать приезжим пожарный обоз. Обоз в самом деле великолепен, и в этом отношении Корсаковск перещеголял многие большие города. Бочки, пожарные насосы, топоры в чехлах – всё это игрушечно и блестит, точно приготовлено для выставки. Ударили тревогу, из всех мастерских тотчас же повыскакивали каторжные без шапок, без верхнего платья, – одним словом, кто в чем был, – в одну минуту впряглись и с громом покатили по главной улице к морю. Зрелище было эффектное, и майор Ш., творец этого образцового обоза, был очень доволен и всё спрашивал, нравится ли мне. Жаль только, что вместе с молодыми впряглись и побежали также старики, которых следовало бы щадить, хотя бы ради их слабого здоровья.
XIII
XIII
Poro-an-Tomari. — Muravyovsky Post. — First, Second, and Third Ravine. — Solovyovka. — Lyutoga. — Bald Cape. — Mitsulka. — Listvennichnoye. — Khomutovka. — Bolshaya Yelan. — Vladimirovka. — Farm or Firm. — Lugovoye. — Popovskiye Yurty. — Beryozniki. — Kresty. — Bolshoye and Maloye Takoe. — Galkino-Vraskoye. — Dubki. — Naibuchi. — The sea.
Поро-ан-Томари. – Муравьевский пост. – Первая, Вторая и Третья Падь. – Соловьевка. – Лютога. – Голый мыс. – Мицулька. – Лиственничное. – Хомутовка. – Большая Елань. – Владимировка. – Ферма или фирма. – Луговое. – Поповские Юрты. – Березники. – Кресты. – Большое и Малое Такоэ. – Галкино-Враское. – Дубки. – Найбучи. – Море.
I will begin my survey of the inhabited places of the Korsakovsky district with the settlements located along the shore of Aniva. The first, four versts east and south of the post, is called by its Japanese name, Poro-an-Tomari. It was founded in 1882 on the site of a former Ainu hamlet. There are 72 inhabitants: 53 men and 19 women. There are 47 householders, of whom 38 live as bachelors. Spacious as the surroundings of the settlement may seem, still each householder has only a quarter of a desyatina of plowland and less than half a desyatina of hay meadow; that means there is nowhere else to get more, or it is very hard to do so. Nonetheless, if Poro-an-Tomari were in the north, it would long ago have had 200 householders, with 150 co-owners attached; the southern administration is, in this respect, more moderate, and prefers to found new settlements rather than expand old ones.
Обзор населенных мест Корсаковского округа я начну с селений, которые расположены по берегу Анивы. Первое, на четыре версты восточнее и южнее поста, называется по-японски Поро-ан-Томари. Основано оно было в 1882 г. на месте бывшей здесь когда-то аинской деревушки. Жителей 72: 53 м. и 19 ж. Хозяев 47, и из них 38 живут бобылями. Как ни кажется просторно вокруг селения, а всё же на каждого хозяина приходится только 1/4 дес. пахотной земли и меньше чем 1/2 дес. покосной; значит, добыть больше негде или очень трудно. Тем не менее все-таки, если бы Поро-ан-Томари было на севере, то в нем давно бы уже было 200 хозяев и при них 150 совладельцев; южная администрация в этом отношении более умеренна и предпочитает основывать новые селения, чем расширять старые.
Here I recorded nine old men ranging in age from 65 to 85. One of them, Jan Rycerborski, aged 75, with the countenance of a soldier from the days of the Ochakov campaigns, is so old that he probably no longer remembers whether he is guilty or not, and it was somehow strange to hear that all these were life-term convicts, malefactors, whom Baron A. N. Korf, purely out of consideration for their advanced years, had ordered transferred to the settler class.
Тут я записал девять стариков в возрасте от 65 до 85 лет. Один из них, Ян Рыцеборский, 75 лет, с физиономией солдата времен очаковских, до такой степени стар, что, вероятно, уже не помнит, виноват он или нет, и как-то странно было слышать, что всё это бессрочные каторжники, злодеи, которых барон А. Н. Корф, только во внимание к их преклонным летам, приказал перевести в поселенцы.
Kostin, a settler, lives as a hermit in a dugout: he does not go outside himself and lets no one in to see him, and does nothing but pray. The settler Gorbunov is called by everyone "God’s servant," because in freedom he had been a wandering pilgrim; by trade he is a house-painter, but he serves as a shepherd in the Third Ravine, perhaps out of a love of solitude and contemplation.
Костин, поселенец, спасается в землянке: сам не выходит наружу и никого к себе не пускает, и всё молится. Поселенца Горбунова зовут все "рабом божиим", потому что на воле он был странником; по профессии он маляр, но служит пастухом в Третьей Пади, быть может, из любви к одиночеству и созерцанию.
Some 40 versts to the east there is also, though now only on the map, Muravyovsky Post. It was founded comparatively long ago, in 1853, on the shore of Salmon Bay; but when, in 1854, rumors of war spread, it was abandoned, and was only reestablished 12 years later, on the shore of Busse Bay, or Twelve-Foot Harbor — so called because it is a shallow lake connected to the sea by a channel, into which only shallow-draft vessels can enter. In Mitsul’s time about 300 soldiers lived in it, who suffered badly from scurvy. The purpose of founding the post was to strengthen Russian influence in South Sakhalin; but after the treaty of 1875 it was abolished as no longer needed, and the abandoned huts, they say, were burned by fugitives There were once the Muravyovsky coal workings here, where coal was mined by post soldiers of the "penalized" category – that is, there was here its own little katorga; the local authorities assigned them to this labor as punishment "for offenses, admittedly minor" (Mitsul). To whose benefit, however, the proceeds would have gone had the coal mined by the soldiers been sold, it is impossible to say, since all of it burned along with the buildings.
Верст на 40 восточное есть еще, впрочем, уже только на карте, Муравьевский пост. Основан он был сравнительно давно, в 1853 г., на берегу бухты Лососей; когда же в 1854 г. прошли слухи о войне, то он был снят и возобновлен лишь через 12 лет на берегу залива Буссе, или Двенадцатифутовой гавани, – так называется неглубокое озеро, соединенное с морем протоком, куда могут входить только мелкосидящие суда. При Мицуле в нем жило около 300 солдат, которые сильно болели цингой. Целью основания поста было упрочение русского влияния на Южном Сахалине; после же трактата 1875 г. он был упразднен за ненадобностью и покинутые избы, как говорят, сожжены были беглыми Тут когда-то были Муравьевские копи, в которых добыча угля производилась постовыми солдатами из разряда штрафованных, то есть была тут своя маленькая каторга; назначало их на работы местное начальство в наказание "за незначительные, впрочем, преступления" (Мицуль). В чью пользу, однако, поступила бы выручка, если бы добытый солдатами уголь был продан, сказать нельзя, так как весь он сгорел вместе с постройками.
Up to 1870 the military authorities also founded the posts of Chibisansky, Ochekhopsky, Manuisky, Malkovsky, and many others. All of them have already been abandoned and forgotten.
До 1870 г. военными властями были основаны еще посты Чибисанский, Очехпокский, Мануйский, Малковский и многие другие. Все они уже брошены и забыты..
A cheerful road runs along the very sea to the settlements lying west of the Korsakovsky post; on the right, clay bluffs and slides, curly with greenery, and on the left the roaring sea. On the sand, where the waves already break into foam and, as if worn out, roll back, sea kelp cast up by the sea lies in a brown border all along the shore. It gives off a cloyingly sweet, but not unpleasant, smell of rotting seaweed, and for a southern sea this smell is as characteristic as the constant flushing of wild sea ducks, which entertain you the whole time you ride along the shore. Steamships and sailing vessels are rare guests here; nothing is to be seen either nearby or on the horizon, and so the sea seems deserted. Only now and then some clumsy hay-barge appears, moving barely at all, sometimes with a dark, ugly sail on it, or a convict wades knee-deep in the water dragging a log behind him on a rope — that is all there is to see.
К селениям, которые лежат западнее Корсаковского поста, ведет веселая дорога у самого моря; направо глинистые крутизны и осыпи, кучерявые от зелени, а налево шумящее море. На песке, где волны уже разбиваются в пену и, точно утомленные, катятся назад, коричневым бордюром лежит по всему побережью морская капуста, выброшенная морем. Она издает приторно слащавый, но не противный запах гниющей водоросли, и для южного моря этот запах так же типичен, как ежеминутный взлет диких морских уток, которые развлекают вас всё время, пока вы едете по берегу. Пароходы и парусные суда здесь редкие гости; ничего не видно ни возле, ни на горизонте, и потому море представляется пустынным. И изредка разве покажется неуклюжая сеноплавка, которая движется еле-еле, иногда на ней темный, некрасивый парус, или каторжный бредет по колена в воде и тащит за собою на веревке бревно, – вот и все картины.
Here the steep bank is broken by a long, deep valley. Here runs the little river Untanai, or Unta, and nearby there once was the government Untovskaya farm, which the convicts called Dranka — it is understandable why. At present there are prison vegetable gardens here, and only three settler huts stand. This is First Pad’.
Вот крутой берег прерывается длинною и глубокою долиной. Тут течет речка Унтанай, или Унта, и возле была когда-то казенная Унтовская ферма, которую каторжные называли Дранкой, – понятно, почему. В настоящее время здесь тюремные огороды и стоят только три поселенческие избы. Это – Первая Падь.
Next comes Second Pad’, which has six households. Here, living as the common-law wife of a well-to-do old exile-peasant, is an old woman, the girl Ulyana. Long ago, she killed her infant and buried it in the ground, but at trial she said that she had not killed the child but had buried it alive — thinking, she reasoned, that this way she would be acquitted sooner; the court sentenced her to 20 years. Telling me about this, Ulyana wept bitterly, then wiped her eyes and asked: "Won’t you buy a little sour cabbage?"
Затем следует Вторая Падь, в которой шесть дворов. Тут у одного зажиточного старика крестьянина из ссыльных живет в сожительницах старуха, девушка Ульяна. Когда-то, очень давно, она убила своего ребенка и зарыла его в землю, на суде же говорила, что ребенка она не убила, а закопала его живым, – этак, думала, скорей оправдают; суд приговорил ее на 20 лет. Рассказывая мне об этом, Ульяна горько плакала, потом вытерла глаза и спросила: "Капустки кисленькой не купите ли?"
In Third Pad’ there are 17 households.
В Третьей Пади 17 дворов.
In all three of these settlements there are 46 inhabitants, including 17 women. There are 26 heads of household. The people here are all solid, well-off, keep a good deal of livestock, and some even trade in it. The chief cause of this prosperity should probably be attributed to the climate and soil conditions, but I think also that if officials from Alexandrovsk or Due were invited here and asked to take charge, within a year there would be, in all three Pads, not 26 but 300 heads of household, not counting co-owners, and all of them would turn out to be "wastrels and unauthorized squatters" and would be sitting without a crust of bread. The example of these three small settlements is, I think, sufficient to establish once and for all the rule that at the present time, while the colony is still young and not yet firmly established, the fewer householders the better, and the longer the street, the poorer it is.
Во всех этих трех селениях жителей 46, в том числе женщин 17. Хозяев 26. Люди здесь всё основательные, зажиточные, имеют много скота и некоторые даже промышляют им. Главною причиной такого благосостояния следует признать, вероятно, климат и почвенные условия, но я думаю также, что если пригласить сюда чиновников из Александровска или Дуэ и попросить их распорядиться, то через год же во всех трех Падях будет не 26, а 300 хозяев, не считая совладельцев, и все они окажутся "домонерачители и самовольные" и будут сидеть без куска хлеба. Примера этих трех маленьких селений, я думаю, достаточно, чтобы наконец взять за правило, что в настоящее время, пока еще колония молода и не окрепла, чем меньше хозяев, тем лучше, и что чем длиннее улица, тем она беднее.
At the fourth versta from the post lies Solovyovka, founded in 1882. Of all the Sakhalin settlements it occupies the most advantageous position: it is by the sea, and, besides, not far from it is the mouth of the fish-bearing little river Susuya. The population keeps cows and trades in milk. They also engage in grain farming. There are 74 inhabitants: 37 men and 37 women. There are 26 heads of household. All of them have arable and hay land, on average one desyatina per soul. The land is good only near the sea, on the slopes of the bank; farther off it is poor, cleared from under spruce and fir.
На четвертой версте от поста находится Соловьевка, основанная в 1882 году. Из всех сахалинских селений она занимает наиболее выгодное положение: она при море, и, кроме того, недалеко от нее находится устье рыбной речки Сусуи. Население держит коров и торгует молоком. Занимается также хлебопашеством. Жителей 74: 37 м. и 37 ж. Хозяев 26. Все они имеют пахотную и покосную землю, в среднем по одной десятине на душу. Земля хороша только около моря, по скатам берега, дальше же она плоха, из-под ели и пихты.
There is yet another settlement on the shore of Aniva Bay, far off to the side, some 25 versts away, or, if you sail to it by sea, 14 miles from the post. It is called Lyutoga, lies five versts from the mouth of the river of the same name, and was founded in 1886. Communication with the post is extremely inconvenient: on foot along the shore, or by launch, and for the settlers, by hay-barge. There are 53 inhabitants: 37 men and 16 women. There are 33 heads of household.
Есть еще одно селение на берегу Анивы, далеко в стороне, верст за 25 или, если плыть к нему морем, в 14 милях от поста. Оно называется Лютога, находится в пяти верстах от устья реки того же имени и основано в 1886 г. Сообщение с постом крайне неудобное: пешком по берегу или же на катере, а для поселенцев – на сеноплавке. Жителей 53: 37 м. и 16 ж. Хозяев 33.
As for the coastal road, it bypasses Solovyovka and, near the mouth of the Susuya, turns sharply right and heads northward. On the map the headwaters of the Susuya come close to the river Naiba, which flows into the Sea of Okhotsk, and along both these rivers, almost in a straight line from Aniva to the eastern shore, stretches a long chain of settlements joined by a continuous road 88 versts long. This chain of settlements makes up the main substance of the southern district, its distinguishing character, and the road forms the beginning of that very trunk postal route by which they mean to join Northern Sakhalin to Southern.
Что же касается береговой дороги, то она, минуя Соловьевку, около устья Сусуи круто поворачивает вправо и идет уже по направлению к северу. На карте Сусуя своими верховьями подходит к реке Найбе, впадающей в Охотское море, и вдоль этих обеих рек, почти по прямой линии от Анивы до восточного берега, протянулся длинный ряд селений, которые соединены непрерывною дорогой, имеющею в длину 88 верст. Этот ряд селений составляет главную суть южного округа, его физиономию, а дорога служит началом того самого магистрального почтового тракта, которым хотят соединить Северный Сахалин с Южным.
I had grown tired, or perhaps lazy, and in the south I no longer worked as diligently as in the north. Whole days would often go by on outings and picnics, and I no longer felt like going from hut to hut, and when help was kindly offered me, I no longer declined it. The first time, I went to the Sea of Okhotsk and back in the company of Mr. Bely, who wanted to show me his district, and afterward, when I was taking the census, I was invariably accompanied by the superintendent of settlements N. N. Yartsev In September and the beginning of October, except on the days when the nor’easter blew, the weather stood magnificent, summery. Riding with me, Mr. B. complained that he longed terribly for Little Russia and that nothing did he now want so much as to see the cherry tree hanging with cherries. At night lodgings in the overseers’ quarters he woke very early; you would wake at dawn and there he would be, standing at the window, reading half aloud: "The bright world has dawned over the capital, the young wife sleeps soundly..." And Mr. Ya. too recited poems from memory constantly. Whenever the road grew tedious, you had only to ask him to recite something, and he would recite with feeling some long poem, sometimes two..
Я утомился или обленился и уж на юге работал не так усердно, как на севере. Часто целые дни уходили у меня на прогулки и пикники, и уже не хотелось ходить по избам, и когда мне любезно предлагали помощь, то я не уклонялся от нее. В первый раз до Охотского моря и назад я проехался в обществе г. Белого, которому хотелось показать мне свой округ, а затем, когда я делал перепись, меня всякий раз сопровождал смотритель поселений Н. Н. Ярцев В сентябре и в начале октября, исключая те дни, когда дул норд-ост, погода стояла превосходная, летняя. Едучи со мной, г. Б. жаловался мне, что он сильно тоскует по Малороссии и что ничего ему так не хочется теперь, как посмотреть на вишню в то время, когда она висит на дереве. На ночлегах в надзирательских он просыпался очень рано; проснешься на рассвете, а он стоит у окна и читает вполголоса: "Белый свет занялся над столицей, крепко спит молодая жена..." И г. Я. тоже всё читал наизусть стихотворения. Бывало, как скучно станет в дороге, попросишь его прочесть что-нибудь, и он прочтет с чувством какое-нибудь длинное стихотворение, а то и два..
The settlements of the southern district have their own peculiarities, which a person who has just come from the north cannot fail to notice. First of all, there is considerably less destitution here. I saw no unfinished, abandoned huts or windows boarded shut at all, and a plank roof is here as ordinary and familiar a sight to the eye as straw and bark roofing is in the north. The roads and bridges are worse than in the north, especially between Maloye Takoe and Siyantsy, where during floods and after heavy rains there is impassable mud. The inhabitants themselves look younger, healthier, and more cheerful than their northern counterparts, and this, like the comparative prosperity of the district, is perhaps explained by the fact that the main body of exiles living in the south consists of short-term convicts — that is, people who are mostly young and less worn down by hard labor. One meets some who are only 20 to 25 years old and have already served out their hard labor and are settled on their allotments, and there are no few peasants-from-exile between the ages of 30 and 40 For the same reason, for example, in the Korsakovsky post, settlers between the ages of 20 and 45 make up 70% of the entire population. Formerly it was more a custom than a rule, when distributing newly arriving convicts among the districts, to assign short-term prisoners, as less criminal and less hardened, to the south, where it is warmer. But in determining who was long- or short-term from the case records, the necessary caution was not always observed. Thus the former chief of the island, General Gintse, once while reading case records on the steamer himself picked out the short-term prisoners and assigned them for shipment to the south; afterward it turned out that among these fortunate ones were 20 tramps and men who "could not remember" their names — that is, the most hardened and hopeless of all. At present this custom has apparently already been abandoned, since long-term and even life-term prisoners are now sent to the south, while in the terrible Voyevodskaya prison and in the mine I met short-term ones.. In favor of the southern settlements speaks also the fact that the peasants here are not in a hurry to leave for the mainland: thus, in the just-described Solovyovka, of 26 heads of household, 16 hold peasant status. There are very few women; there are settlements where there is not a single woman. Compared with the men, they mostly look sickly and like old women, and one is obliged to believe the local officials and settlers, who complain that from the north they are always sent only the "leftover" ones, while the young and healthy are kept back. Doctor Z-ky told me that once, while serving as prison doctor, he took it into his head to examine a party of newly arrived women, and every one of them turned out to have female ailments.
Селения южного округа имеют свои особенности, которых не может не заметить человек, только что приехавший с севера. Прежде всего здесь значительно меньше нищеты. Неоконченных, брошенных изб или забитых наглухо окон я не видел вовсе, и тесовая крыша здесь такое же заурядное и привычное для глаз явление, как на севере солома и корье. Дороги и мосты хуже, чем на севере, особенно между Малым Такоэ и Сиянцами, где в половодье и после сильных дождей бывает непроходимая слякоть. Сами жители выглядят моложе, здоровее и бодрее своих северных товарищей, и это так же, как и сравнительное благосостояние округа, быть может, объясняется тем, что главный контингент ссыльных, живущих на юге, составляют краткосрочные, то есть люди по преимуществу молодые и в меньшей степени изнуренные каторгой. Встречаются такие, которым еще только 20 – 25 лет, а они уже отбыли каторгу и сидят на участках, и немало крестьян из ссыльных в возрасте между 30 и 40 годами По той же причине, например, в Корсаковском посту поселенцы в возрасте от 20 до 45 лет составляют 70% всего числа жителей. Прежде был скорее обычай, чем правило, при распределении вновь прибывающих арестантов по округам, назначать краткосрочных, как менее преступных и закоренелых, на юг, где теплее. Но при определении долго- и краткосрочных по статейным спискам не всегда соблюдалась необходимая осторожность. Так, бывший начальник острова ген. Гинце, как-то прочитывая на пароходе статейные списки, сам отобрал краткосрочных и назначил их к отправке на юг; потом же среди этих счастливцев оказалось 20 бродяг и непомнящих, то есть самых закоренелых и безнадежных. В настоящее время упомянутый обычай, по-видимому, уже оставлен, так как на юг присылаются долгосрочные и даже бессрочные, а в страшной Воеводской тюрьме и в руднике я встречал краткосрочных.. В пользу южных селений говорит также и то обстоятельство, что здешние крестьяне не торопятся уезжать на материк: так, в только что описанной Соловьевке из 26 хозяев 16 имеют крестьянское звание. Женщин очень мало; есть селения, где нет ни одной женщины. Сравнительно с мужчинами они выглядят в большинстве больными и старухами, и приходится верить здешним чиновникам и поселенцам, которые жалуются, что с севера всякий раз присылают им одних только "завалященьких", а молодых и здоровых оставляют себе. Доктор З-кий говорил мне, что как-то, исполняя должность тюремного врача, он вздумал осмотреть партию вновь прибывших женщин, и все они оказались с женскими болезнями.
In the south the word "co-owner," or "half-holder," is not used at all in ordinary speech, since here only one head of household is assigned to each allotment; but, as in the north, there are heads of household who are merely registered to the settlement but have no houses. Neither in the post nor in the settlements are there any Jews at all. In the huts, Japanese pictures are found on the walls; I also happened to see a Japanese silver coin.
На юге в обиходе совсем не употребляется слово совладелец, или половинщик, так как здесь на каждый участок полагается только по одному хозяину, но так же, как и на севере, есть хозяева, которые лишь причислены к селению, но домов не имеют. Как в посту, так и в селениях совсем нет евреев. В избах на стенах встречаются японские картинки; приходилось также видеть японскую серебряную монету.
The first settlement along the Susuya is Goly Mys ["Bare Cape"]; it has existed only since last year, and the huts are not yet finished. Here there are 24 men and not a single woman. The settlement stands on a knoll which had earlier already been called the bare cape. The river is not close to the dwellings here — one must go down to it; there is no well.
Первое селение по Сусуе – Голый Мыс; существует оно лишь с прошлого года, и избы еще не достроены. Здесь 24 мужчины и ни одной женщины. Стоит селение на бугре, который и раньше назывался голым мысом. Речка здесь не близко от жилья – надо к ней спускаться; колодца нет.
The second settlement is Mitsulka, named in honor of M. S. Mitsul In the expedition of 1870, sent from Petersburg under the command of Vlasov, the agronomist Mikhail Semyonovich Mitsul also took part, a man of rare moral fiber, a hard worker, an optimist and an idealist, given to enthusiasm and, moreover, possessed of the ability to communicate his enthusiasm to others. He was about 35 years old at the time. He approached the task entrusted to him with remarkable conscientiousness. Investigating the soil, flora, and fauna of Sakhalin, he walked on foot through what are now the Alexandrovsky and Tymovsky districts, the western coast, the whole southern part of the island; at that time there were no roads on the island at all, only here and there wretched paths appeared, vanishing into the taiga and the marshes, and every movement, whether by horse or on foot, was a real torment. The idea of a penal-agricultural colony struck and captivated Mitsul. He gave himself to it with his whole soul, came to love Sakhalin, and, just as a mother does not see faults in her beloved child, so he, on the island which had become his second homeland, did not notice the frozen soil and the fogs. He found it a flourishing corner of the earth, and this could not be prevented either by the meteorological data, of which, indeed, there was then almost none, or by the bitter experience of past years, toward which he apparently maintained a certain distrust. And then, too, there was the wild grape, the bamboo, the gigantic growth of the grasses, the Japanese... The further history of the island finds him already the manager, a state councillor, still just as enthusiastic and tirelessly working. He died on Sakhalin of a severe nervous disorder, at 41. And I saw his grave. After him there remained a book, "A Sketch of Sakhalin Island in Agricultural Respects," 1873. It is a long ode in honor of Sakhalin’s fertility.. When there was as yet no road, a relay station stood on the spot where Mitsulka now stands, where horses were kept for officials traveling on government business; the grooms and workmen were permitted to build ahead of their time, and they settled near the station and set up households of their own. There are only 10 households here, and 25 inhabitants: 16 men and 9 women. After 1886 the district chief no longer permitted anyone to settle in Mitsulka, and rightly so, since the land here is poor and the meadows suffice for only ten households. Now the settlement has 17 cows and 13 horses, not counting small livestock, and the government ledger shows 64 chickens, but none of this would double even if the number of households were doubled.
Второе селение – Мицулька, названная так в честь М. С. Мицуля В экспедиции 1870 г., посланной из Петербурга под начальством Власова, принимал участие также агроном Михаил Семенович Мицуль, человек редкого нравственного закала, труженик, оптимист и идеалист, увлекавшийся и притом обладавший способностью сообщать свое увлечение и другим. Ему в ту пору было около 35 лет. К возложенному на него поручению он отнесся с замечательною добросовестностью. Исследуя почву, флору и фауну Сахалина, он исходил пешком нынешние Александровский и Тымовский округа, западное побережье, всю южную часть острова; тогда на острове совсем не было дорог, лишь кое-где попадались жалкие тропинки, исчезавшие в тайге и болотах, и всякое передвижение, конное или пешее, было истинным мучением. Идея ссыльнохозяйственной колонии поразила и увлекла Мицуля. Он отдался ей всею душой, полюбил Сахалин и, подобно тому, как мать не видит в своем любимом детище недостатков, так он на острове, который сделался его второю родиной, не замечал промерзлой почвы и туманов. Он находил его цветущим уголком земли, и этому не могли мешать ни метеорологические данные, которых, впрочем, тогда почти не было, ни горький опыт прошлых лет, к которому он относился, по-видимому, недоверчиво. А тут еще дикий виноград, бамбук, гигантский рост трав, японцы... Дальнейшая история острова застает его уже заведующим, статским советником, всё еще увлекающимся и неутомимо работающим. Умер он на Сахалине от тяжелого нервного расстройства, 41 года. И я видел его могилу. После него осталась книга "Очерк острова Сахалина в сельскохозяйственном отношении", 1873 г. Это длинная ода в честь сахалинского плодородия.. Когда дороги еще не было, то на месте теперешней Мицульки стояла станция, на которой держали лошадей для чиновников, едущих по казенной надобности; конюхам и работникам позволено было строиться до срока, и они поселились около станции и завели собственные хозяйства. Дворов тут только 10, а жителей 25: 16 м. и 9 ж. После 1886 г. окружной начальник не позволял уже никому селиться в Мицульке, и хорошо делал, так как земля здесь неважная и лугов хватает только на десять дворов. Теперь в селении 17 коров и 13 лошадей, не считая мелкого скота, и в казенной ведомости показаны 64 курицы, но всего этого не станет вдвое больше, если удвоить число дворов.
Speaking of the peculiarities of the settlements of the southern district, I forgot to mention one more: here people are often poisoned by monkshood (Aconitum Napellus). In Mitsulka a pig belonging to the settler Takovy was poisoned by monkshood; he was too stingy to waste it and ate its liver, and nearly died. When I visited him in his hut, he could barely stand and spoke in a weak voice, but he told the story of the liver with laughter, and by his still-swollen, blue-purple face one could judge how dearly that liver had cost him. A little before him, an old man named Konkov was poisoned by monkshood and died, and his house now stands empty. This house is one of the notable sights of Mitsulka. Some years ago the former prison overseer, L., having mistaken some climbing plant for grapevine, reported to General Gintse that in Southern Sakhalin there was a grapevine that could successfully be cultivated. General Gintse immediately ordered inquiries to be made as to whether there was among the convicts a man who had ever worked in vineyards. Such a man was soon found. He was the settler Rayevsky, a man, by tradition, of very great height. He declared himself a specialist, was believed, and on the very first outgoing steamer was sent, with papers, from the Alexandrovsky post to the Korsakovsky. There he was asked: "Why have you come?" He answered: "To grow grapes." They looked at him, read the papers, and only shrugged their shoulders. The would-be viticulturist went wandering about the district, his cap cocked; since he had been sent on assignment by the chief of the island, he did not think it necessary to report to the superintendent of settlements. A misunderstanding arose. In Mitsulka his great height and the dignity with which he carried himself seemed suspicious; he was taken for a tramp, bound, and sent to the post. There he was held for a long time in the prison while inquiries were made, and then released. In the end he settled in Mitsulka, and died there, and Sakhalin remained without vineyards after all. Rayevsky’s house went to the treasury for debt and was sold to Konkov for 15 rubles. Old Konkov, when he paid the money for the house, winked slyly and said to the district chief: "Well, just you wait — I’ll die, and you’ll be fussing over this house again." And indeed, in a short while he was poisoned by monkshood, and now the treasury again has to deal with the house One convict submitted to me something in the manner of a petition with the heading: "Confidential. A Few Things from Our Backwater. To the Magnanimous and Gracious Man of Letters, Mr. Ch., Who Has Honored the Unworthy Isle of Sakhalin with His Visit. Korsakovsky Post." In this petition I found a poem entitled "Monkshood":
Говоря об особенностях селений южного округа, я забыл упомянуть еще об одной: здесь часто отравляются борцом (Aconitum Napellus). В Мицульке у поселенца Такового свинья отравилась борцом; он сжадничал и поел ее печенки, и едва не умер. Когда я был у него в избе, то он стоял через силу и говорил слабым голосом, но о печенке рассказывал со смехом, и по его всё еще опухшему, сине-багровому лицу можно было судить, как дорого обошлась ему эта печенка. Немного раньше его отравился борцом старик Коньков и умер, и дом его теперь пустует. Этот дом составляет одну из достопримечательностей Мицульки. Несколько лет тому назад бывший смотритель тюрьмы, Л., принявши какое-то вьющееся растение за виноград, доложил генералу Гинце, что в Южном Сахалине есть виноград, который с успехом можно культивировать. Генерал Гинце немедленно приказал узнать, нет ли среди арестантов человека, работавшего когда-либо на виноградниках. Такой скоро нашелся. Это был поселенец Раевский, мужчина, по преданию, очень высокого роста. Он объявил себя специалистом, ему поверили и на первом же отходящем пароходе отправили при бумаге из Александровского поста в Корсаковский. Тут его спросили: "Зачем приехал?" Он ответил: "Разводить виноград". Посмотрели на него, прочли бумагу и только плечами пожали. Виноградарь пошел бродить по округу, заломив шапку; так как он был командирован начальником острова, то не счел нужным явиться к смотрителю поселений. Произошло недоразумение. В Мицульке его высокий рост и достоинство, с каким он держал себя, показались подозрительными, его приняли за бродягу, связали и отправили в пост. Тут долго держали его в тюрьме и наводили справки, потом выпустили. В конце концов он поселился в Мицульке, здесь и умер, а Сахалин так и остался без виноградников. Дом Раевского пошел в казну за долг и был продан Конькову за 15 рублей. Старик Коньков, когда платил деньги за дом, лукаво подмигнул глазом и сказал окружному начальнику: "А вот, погодите, умру, и вы опять с этим домом хлопотать будете". И в самом деле, в скором времени отравился борцом, и теперь казне опять приходится возиться с домом Один ссыльнокаторжный подал мне что-то вроде прошения с таким заглавием: "Конфиденциально. Кое-что из нашего захолустья. Великодушному и благосклонному литератору господину Ч., осчастливившему посещением недостойный о-в Сахалин. Пост Корсаковский". В этом прошении я нашел стихотворение под заглавием "Борец":
Proudly it grows above the river,
Горделиво растет над рекой,
In a marshy spot, in the hollow,
На болотистом месте, в лощине,
That little blue leaf, so lovely,
Листик тот синий – красивый такой,
Is known in medicine as aconite.
Аконитом слывет в медицине.
This root of the monkshood,
Этот корень борца,
Planted by the Creator’s hand,
Посаженный рукою творца,
Often tempts the folk,
Часто народ соблазняет,
Lays them in the grave,
В могилу кладет,
Sends them off to Abraham’s bosom.
К Аврааму на лоно ссылает..
In Mitsulka lives a Sakhalin Gretchen, the daughter of the settler Nikolayev, Tanya, a native of Pskov province, 16 years old. She is fair-haired, slender, and her features are delicate, soft, tender. She has already been promised in marriage to an overseer. Whenever one drove through Mitsulka, she would always be sitting by the window, lost in thought. And what can a young, beautiful girl who has ended up on Sakhalin be thinking about, and what does she dream of — that, no doubt, only God knows.
В Мицульке живет сахалинская Гретхен, дочь поселенца Николаева, Таня, уроженка Псковской губернии, 16 лет. Она белокура, тонка, и черты у нее тонкие, мягкие, нежные. Ее уже просватали за надзирателя. Бывало, едешь через Мицульку, а она всё сидит у окна и думает. А о чем может думать молодая, красивая девушка, попавшая на Сахалин, и о чем она мечтает, – известно, должно быть, одному только богу.
Five versts from Mitsulka lies the new settlement of Listvennichnoye, and the road here goes through a clearing cut through a larch forest. It is also called Khristoforovka, because once the Gilyak Khristofor used to set snares for sable here by the river. The choice of this site for a settlement cannot be called a fortunate one, since the soil here is bad, unfit for cultivation For those who choose sites for new settlements, larch serves as a sign of bad, boggy soil. Since the clay subsoil does not let water through, peat forms, Labrador tea and cranberry and moss appear, and the larch itself grows stunted, becomes gnarled, and becomes covered with lichen. That is why the larches here are ugly, small-trunked, and dry out before reaching old age.. There are 15 inhabitants. No women.
В пяти верстах от Мицульки находится новое селение Лиственничное, и дорога здесь идет просекой через лиственничный лес. Называется оно также Христофоровкой, потому что когда-то гиляк Христофор ставил здесь на реке петли для соболей. Выбор этого места под селение нельзя назвать удачным, так как почва здесь дурная, негодная для культуры Для тех, кто выбирает места под новые селения, лиственница служит признаком дурной, болотистой почвы. Так как подпочва-глина не пропускает воду, то образуется торф, появляются багульник, клюква, мох, сама лиственница портится, делается корявой, покрывается ягелем. Поэтому-то здесь лиственницы некрасивы, мелкоствольны и высыхают, не дожив до старости.. Жителей 15. Женщин нет.
A little further, on the Khristoforovka stream, several convicts once occupied themselves with various woodworking crafts; they had been permitted to build ahead of their time. But the place where they settled was found unsuitable, and in 1886 their four huts were moved to another spot, about four versts north of Listvennichnoye, which formed the basis for the settlement of Khomutovka. It is so called because a free settler, the peasant Khomutov, once hunted here. There are 38 inhabitants: 25 men and 13 women. There are 25 heads of household. This is one of the least interesting of the settlements, though, to be sure, it too can boast of a notable resident: it is home to the settler Bronovsky, known throughout the whole south as a passionate and tireless thief.
Немного дальше, на речке Христофоровке, несколько каторжных занимались когда-то разными поделками из дерева; им разрешено было построиться до срока. Но место, где они поселились, было признано неудобным, и в 1886 г. их четыре избы были перенесены на другое место, к северу от Лиственничного версты на четыре, что и послужило основанием для селения Хомутовки. Называется оно так потому, что поселенец из вольных, крестьянин Хомутов, занимался здесь когда-то охотой. Жителей 38: 25 м. и 13 ж. Хозяев 25. Это одно из самых неинтересных селении, хотя, впрочем, и оно может похвалиться достопримечательностью: в нем живет поселенец Броновский, известный всему югу как страстный и неутомимый вор.
Further on, three versts away, lies the settlement of Bolshaya Yelan, founded about two years ago. "Yelans" here is the name given to river-valley meadows in which elm, oak, hawthorn, elder, ash, and birch grow. They are usually sheltered from cold winds, and while on the neighboring hills and bogs the vegetation strikes one by its poverty and differs little from that of the polar regions, here, in the yelans, we find luxuriant groves and grass twice the height of a man; on clear summer days the earth here, as they say, steams, the damp air grows stifling as in a bathhouse, and the warmed soil drives all the grain crops up into straw, so that in a single month, for instance, rye reaches almost a sazhen in height. These yelans, which remind a Little Russian of the water-meadows of home, where meadows alternate with orchards and groves, are the most suitable places for settlements Here grow cork trees and grapevines, but they have degenerated and resemble their ancestors as little as the Sakhalin bamboo cane resembles the Ceylon bamboo..
Далее, через три версты, находится селение Большая Елань, основанное года два тому назад. Еланями здесь называются приречные долины, в которых растут ильма, дуб, боярка, бузина, ясень, береза. Обыкновенно они бывают защищены от холодных ветров, и в то время как на соседних горах и трясинах растительность поражает своею скудостью и мало отличается от полярной, здесь, в еланях, мы встречаем роскошные рощи и траву раза в два выше человеческого роста; в летние, не пасмурные дни земля здесь, как говорится, парит, во влажном воздухе становится душно, как в бане, и согретая почва гонит все злаки в солому, так что в один месяц, например, рожь достигает почти сажени вышины. Эти елани, напоминающие малороссу родные левады, где луга чередуются с садами и рощами, наиболее пригодны для поселений Тут растут: пробковое дерево и виноград, но они выродились и так же мало похожи на своих предков, как сахалинский бамбуковый тростник на цейлонский бамбук..
There are 40 inhabitants in Bolshaya Yelan: 32 men and 8 women. There are 30 heads of household. When the settlers were clearing the land for their homesteads, they were ordered to spare the old trees wherever possible. And thanks to this the settlement does not look new, because in the street and in the yards stand old, broad-leaved elms — as if their grandfathers had planted them.
Жителей в Большой Елани 40: 32 м. и 8 ж. Хозяев 30. Когда поселенцы раскорчевывали землю под свои усадьбы, то им было приказано щадить старые деревья, где это возможно. И селение благодаря этому не кажется новым, потому что на улице и во дворах стоят старые, широколиственные ильмы – точно их деды посадили.
Among the local settlers, the Babich brothers, from Kiev province, draw attention to themselves; at first they lived in one hut, then began to quarrel and asked the authorities to divide them. One of the Babiches, complaining of his own brother, put it this way: "I fear him as I would a serpent."
Из здешних поселенцев обращают на себя внимание братья Бабичи, из Киевской губ‹ернии›; сначала они жили в одной избе, потом стали ссориться и просить начальство, чтобы их разделили. Один из Бабичей, жалуясь на своего родного брата, выразился так: "Я боюсь его, как змия".
Five more versts on lies the settlement of Vladimirovka, founded in 1881 and named in honor of a certain major, by the name of Vladimir, who was in charge of the convict labor. The settlers also call it Chornaya Rechka [Black Creek]. There are 91 inhabitants: 55 men and 36 women. There are 46 heads of household, of whom 19 live as bachelors and milk their own cows. Of 27 families, only 6 are legally married. As an agricultural colony this settlement is worth both northern districts put together, and yet, of the mass of women who come to Sakhalin in search of husbands, free women untouched by prison and therefore the most valuable for the colony, only one has settled here, and even she was recently locked up in prison on suspicion of murdering her husband. The unfortunate women of free status, whom the northern officials keep languishing in Due "in the barracks for families," would be more than welcome here; in Vladimirovka there are more than 100 head of horned cattle, 40 horses, good hayfields, but there are no housewives and, therefore, no proper households In one of his orders General Kononovich attests "that partly owing to its isolated position and the difficulty of communication with it, partly owing to various private considerations and calculations which, before the eyes of my predecessors, corroded the matter and spoiled it wherever their pernicious breath reached, the Korsakovsky district was constantly passed over and slighted, and not one of its most pressing needs was examined, satisfied, or submitted for resolution" (Order No. 318, 1889)..
Еще через пять верст – селение Владимировка, основанное в 1881 году и названное так в честь одного майора, по имени Владимира, заведовавшего каторжными работами. Поселенцы зовут его также Черною Речкой. Жителей 91: 55 м. и 36 ж. Хозяев 46, из них 19 живут бобылями и сами доят коров. Из 27 семей только 6 законные. Как сельскохозяйственная колония это селение стоит обоих северных округов, взятых вместе, а между тем из массы женщин, приходящих на Сахалин за мужьями, свободных и не испорченных тюрьмой, то есть наиболее ценных для колонии, здесь поселена только одна, да и та недавно заключена в тюрьму по подозрению в убийстве мужа. Несчастные женщины свободного состояния, которых северные чиновники томят в Дуэ "в казармах для семейных", пригодились бы здесь как нельзя кстати; во Владимировке одного рогатого скота больше 100 голов, 40 лошадей, хорошие покосы, но нет хозяек и, значит, нет настоящих хозяйств В одном из своих приказов ген. Кононович удостоверяет, "что отчасти по причине своего изолированного положения и затруднительности сообщений с ним, отчасти вследствие различных частных соображений и расчетов, которые на глазах моих предместников разъедали дело и портили его везде, куда только достигало их тлетворное дыхание, Корсаковский округ постоянно был обходим и обделяем, и что ни одна из самых вопиющих нужд его не была разобрана, удовлетворена или представлена на разрешение" (приказ No 318-й 1889 г.)..
In Vladimirovka, at the government house where the superintendent of settlements Mr. Ya. lives with his wife, a midwife, there is an agricultural farm which the settlers and soldiers call "the firm" [a play on "ферма"/farm and "фирма"/firm]. Mr. Ya. is interested in the natural sciences, and botany especially, calling plants by nothing but their Latin names, and when, say, beans are served him at dinner, he says: "This is — faseolus." He gave his little black dog the name Favus. Of all the Sakhalin officials he is the most knowledgeable in agronomy and treats the matter conscientiously and with love, but on his model farm the yields are often worse than those of the settlers, which causes general bewilderment and even mockery. In my opinion, this chance difference in yields has as much to do with Mr. Ya. as with any other official. A farm on which there is neither a meteorological station, nor livestock, even just for manure, nor decent buildings, nor a knowledgeable person who would occupy himself with the husbandry alone from morning till night — this is not a farm but truly only a "firm," that is, an idle amusement under the guise of a model farm. One cannot even call this "firm" an experimental field, since it comprises only five desyatinas, and, in its qualities, as stated in one government paper, the land was deliberately chosen to be of below-average quality, "with the aim of showing the population by example that with proper care and better cultivation a satisfactory result can be achieved even on it."
Во Владимировке, при казенном доме, где живет смотритель поселений г. Я. со своей женой-акушеркой, находится сельскохозяйственная ферма, которую поселенцы и солдаты называют фирмой. Г-н Я. интересуется естественными науками и особенно ботаникой, растения называет не иначе, как по-латыни, и когда у него подают за обедом, например, фасоль, то он говорит: "Это – faseolus". Своей черной собачонке он дал кличку Favus. Из всех сахалинских чиновников он наиболее сведущ в агрономии и относится к делу добросовестно и любовно, но на его образцовой ферме урожаи часто бывают хуже, чем у поселенцев, и это вызывает всеобщее недоумение и даже насмешки. По-моему, эта случайная разница в урожаях имеет такое же отношение к г. Я., как и ко всякому другому чиновнику. Ферма, на которой нет ни метеорологической станции, ни скота, хотя бы для навоза, ни порядочных построек, ни знающего человека, который от утра до вечера занимался бы только хозяйством, – это не ферма, а в самом деле одна лишь фирма, то есть пустая забава под фирмой образцового сельского хозяйства. Даже опытным полем нельзя назвать эту фирму, так как в ней только пять десятин и по качествам своим, как сказано в одной казенной бумаге, земля нарочно выбрана ниже среднего достоинства, "с целью показать населению примером, что при известном уходе и лучшей обработке можно и на ней добиться удовлетворительного результата".
Here, in Vladimirovka, a love story took place. A certain Vukol Popov, a peasant, caught his wife with her father, swung, and killed the old man. He was sentenced to hard labor, sent to the Korsakovsky district, and there assigned to the farm, to Mr. Ya., as a coachman. He was a man of heroic build, still young and handsome, of a gentle, self-contained character — he would always be silent and thinking about something — and from the very first his employers came to trust him, so that when they left home they knew that Vukol would not take money out of the chest of drawers, nor drink the spirits in the pantry. He could not marry on Sakhalin, since a wife remained for him back home who would not grant him a divorce. Such, roughly, is our hero. The heroine — the convict woman Yelena Tertyshnaya, common-law wife of the settler Koshelev, a quarrelsome, foolish, plain woman. She began quarreling with her cohabitant, he complained, and the district chief, as punishment, assigned her to work on the farm. There Vukol saw her and fell in love. She loved him too. Koshelev, her cohabitant, evidently noticed this, because he began earnestly begging her to return to him.
Здесь, во Владимировке, произошла любовная история. Некий Вукол Попов, крестьянин, застал свою жену с отцом, размахнулся и убил старика. Его приговорили к каторжным работам, прислали в Корсаковский округ и тут определили на фирму, к г. Я., в кучера. Это был богатырского сложения человек, еще молодой и красивый, характера кроткого и сосредоточенного, – всё, бывало, молчит и о чем-то думает, – и с первого же времени хозяева стали доверять ему, и когда уезжали из дому, то знали, что Вукол и денег не вытащит из комода, и спирта в кладовой не выпьет. Жениться на Сахалине ему было нельзя, так как на родине оставалась у него жена и развода ему не давала. Таков приблизительно герой. Героиня – ссыльнокаторжная Елена Тертышная, сожительница поселенца Кошелева, баба вздорная, глупая и некрасивая. Она стала ссориться со своим сожителем, тот пожаловался, и окружной начальник в наказание назначил ее работницей на фирму. Тут увидел ее Вукол и влюбился. Она его тоже полюбила. Сожитель Кошелев, вероятно, заметил это, потому что стал усердно просить ее, чтоб она вернулась к нему.
"Well, all right, I know you men!" she would say. "Marry me, then I’ll go."
– Ну, да, ладно, знаю вас! – говорила она. – Женись на мне, тогда пойду.
Koshelev submitted a petition to marry the girl Tertyshnaya, and the authorities granted him permission for this marriage. Meanwhile Vukol was declaring his love to Yelena, imploring her to live with him; she too swore sincerely to her love, and at the same time said to him:
Кошелев подал докладную записку о вступлении в брак с девицей Тертышной, и начальство разрешило ему этот брак. Между тем Вукол объяснялся Елене в любви, умоляя ее жить с ним; она тоже искренно клялась в любви и при этом говорила ему:
"Come to me now and then — that I can do, but to live together always — no; you’re a married man, and my business is a woman’s — I have to think of myself, settle down with a good man."
– Приходи так – я могу, а жить постоянно – нет; ты женатый, а мое дело женское, должна я о себе подумать, пристроиться за хорошего человека.
When Vukol learned that she had been promised in marriage, he fell into despair and poisoned himself with monkshood. Yelena was later questioned and confessed: "I spent four nights with him." It was told that about two weeks before his death, watching Yelena wash the floor, he said:
Когда Вукол узнал, что она просватана, то пришел в отчаяние и отравился борцом. Елену потом допрашивали, и она созналась: "Я с ним четыре ночи ночевала". Рассказывали, что недели за две до смерти он, глядя на Елену, мывшую пол, говорил:
"Ah, women, women! I went to hard labor over a woman, and here too, it seems, I’ll have to end it over a woman!"
– Эх, бабы, бабы! На каторгу из-за бабы пошел и тут, должно, из-за бабы придется кончить!
In Vladimirovka I made the acquaintance of the exile Vasily Smirnov, sent here for counterfeiting banknotes. He has served out his hard labor and settlement terms and now occupies himself with sable hunting, which apparently gives him great pleasure. He told me that in his time counterfeit notes used to bring him 300 rubles a day, but that he was caught only after he had already given up that trade and taken up honest work. He discusses counterfeit notes with the tone of a specialist; in his opinion, forging today’s banknotes is something even a peasant woman could do. He speaks of his past calmly, not without irony, and takes great pride in the fact that he was once defended in court by Mr. Plevako.
Во Владимировке я познакомился с ссыльным Василием Смирновым, присланным за подделку кредитных бумажек. Он отбыл каторгу и поселенчество и занимается теперь охотой на соболей, что, по-видимому, доставляет ему большое удовольствие. Он рассказывал мне, что когда-то фальшивые бумажки давали ему по 300 рублей в день, но попался он после того уж, как бросил этот промысел и занялся честным трудом. О фальшивых бумажках рассуждает тоном специалиста; по его мнению, подделывать теперешние кредитки может даже баба. О прошлом говорит он спокойно, не без иронии, и очень гордится тем, что его когда-то на суде защищал г. Плевако.
Immediately beyond Vladimirovka begins an enormous meadow of several hundred desyatinas; it has the shape of a semicircle, some four versts in diameter. By the road, where it ends, stands the settlement of Lugovoye, or Luzhki, founded in 1888. Here there are 69 men and only 5 women.
Тотчас за Владимировкой начинается громадный луг в несколько сот десятин; он имеет вид полукруга, версты четыре в диаметре. У дороги, где он кончается, стоит селение Луговое, или Лужки, основанное в 1888 г. Здесь 69 мужчин и только 5 женщин.
Further on comes another short stretch of 4 versts, and we enter Popovskiye Yurty, a settlement founded in 1884. They wanted to name it Novo-Aleksandrovka, but the name did not take. Father Simeon Kazansky, or simply Father Semyon, went by dog-sled to Naibuchi to "give the fast" to the soldiers there; on the way back he was caught by a mad blizzard and fell seriously ill (others say he was returning from Alexandrovsk). Fortunately he came upon some Ainu fishing yurts, took shelter in one of them, and sent his driver to Vladimirovka, where free settlers then lived; they came and brought him, barely alive, to the Korsakovsky post. After this the Ainu yurts came to be called "the priest’s yurts," and this name was retained by the locality.
Далее следует опять короткий промежуток в 4 версты, и мы въезжаем в Поповские Юрты, селение, основанное в 1884 г. Его хотели назвать Ново-Александровкой, но это название не привилось. Поехал о. Симеон Казанский, или, попросту, поп Семен, на собаках в Найбучи "постить" солдат, на обратном пути его захватила сумасшедшая вьюга, и он сильно захворал (другие же говорят, что он возвращался из Александровска). К счастью, попались аинские рыбачьи юрты, он приютился в одной из них, а своего возницу послал во Владимировку, где тогда жили вольные поселенцы; эти приехали за ним и доставили его еле живого в Корсаковский пост. После этого аинские юрты стали называться поповскими; это название удержала за собою и местность.
The settlers themselves also call their settlement Warsaw, since there are many Catholics in it. There are 111 inhabitants: 95 men and 16 women. Of 42 heads of household, only 10 live as families.
Сами поселенцы зовут свое селение также Варшавой, так как в нем много католиков. Жителей 111: 95 м‹ужчин› и 16 жен‹щин›. Из 42 хозяев семейно живут только 10.
Popovskiye Yurty stands exactly midway between the Korsakovsky post and Naibuchi. Here the basin of the Susuya river ends, and after a gentle, barely noticeable pass over the watershed ridge, one descends into the valley watered by the Naiba. The first settlement of this basin lies 8 versts from the Yurts and is called Berezniki, because there was once a good deal of birch nearby. Of all the southern settlements this is the largest. There are 159 inhabitants here: 142 men and 17 women. There are 140 heads of household. There are already four streets and a square on which, it is supposed, a church, a telegraph station, and the house of the superintendent of settlements will in time be built. It is also supposed that if the colonization succeeds, Berezniki will become the seat of a volost. But this settlement is a very dreary sight, and the people in it are dreary too, and they think not of the volost but only of how to serve out their term sooner and leave for the mainland. One settler, asked whether he was married, answered me wearily: "I was married, and I killed my wife." Another, suffering from coughing up blood, on learning that I was a doctor, kept following me and asking whether he had consumption, and searched my eyes intently. He was afraid at the thought that he would not live to receive peasant rights and would die on Sakhalin.
Поповские Юрты стоят как раз на средине пути между Корсаковским постом и Найбучи. Тут кончается бассейн реки Сусуи, и после некрутого, едва заметного перевала через водораздельный хребет мы спускаемся в долину, орошаемую Найбой. Первое селение этого бассейна находится в 8 верстах от Юрт и называется Березники, потому что около когда-то было много березы. Из всех южных селений это самое большое. Тут жителей 159: 142 м. и 17 ж. Хозяев 140. Уже есть четыре улицы и площадь, на которой, как предполагают, со временем будут выстроены церковь, телеграфная станция и дом смотрителя поселений. Предполагают также, что если колонизация удастся, то в Березниках будет волость. Но это селение очень скучно на вид, и люди в нем скучные, и думают они не о волости, а только о том, как бы скорее отбыть срок и уехать на материк. Один поселенец на вопрос, женат ли он, ответил мне со скукой: "Был женат и убил жену". Другой, страдающий кровохарканием, узнав, что я врач, всё ходил за мной и спрашивал, не чахотка ли у него, и пытливо засматривал мне в глаза. Ему было страшно от мысли, что он не дождется крестьянских прав и умрет на Сахалине.
Further on, 5 versts, comes the settlement of Kresty [Crosses], founded in 1885. Here, it is said, two tramps were once killed and crosses stood at the site of their graves, which are no longer there; or, another version: a stand of conifers, long since cut down, once crossed a meadow here in the shape of a cross. Both explanations are poetic; evidently the name Kresty was given by the population itself.
Далее через 5 верст следует селение Кресты, основанное в 1885 г. Тут когда-то были убиты двое бродяг и на месте их могил стояли кресты, которых теперь уже нет; или иначе: хвойный лес, который давно уже вырублен, пересекал здесь когда-то елань в виде креста. Оба объяснения поэтичны; очевидно, название Кресты дано самим населением.
Kresty lies on the river Takoe, exactly at the point where a tributary flows into it; the soil is loam with a good deposit of silt, harvests come nearly every year, there is much hay-meadow, and the people, fortunately, turned out to be decent farmers; but in the early years the settlement differed little from Verkhny Armudan and very nearly perished. The fact is that 30 people were placed on allotments here all at once; this happened to be exactly the time when tools were long delayed in coming from Alexandrovsk, and the settlers set off for the site literally with bare hands. Out of pity, old axes were given them from the prison so that they could cut themselves timber. Then for three years running they were given no livestock — for the same reason that tools were not sent from Alexandrovsk.
Находятся Кресты на реке Такоэ, как раз при впадении в нее притока; почва – суглинок с хорошим налетом ила, урожаи бывают почти каждый год, лугов много, и люди, по счастью, оказались порядочными хозяевами; но в первые годы селение мало отличалось от Верхнего Армудана и едва не погибло. Дело в том, что посажено было здесь на участки сразу 30 человек; это было как раз то время, когда из Александровска долго не присылали инструментов, и поселенцы отправились к месту буквально с голыми руками. Из жалости им были даны из тюрьмы старые топоры, чтобы они могли нарубить себе лесу. Потом целых три года подряд им не выдавали скота, – по той же причине, по какой из Александровска не присылали инструментов.
There are 90 inhabitants: 63 men and 27 women. There are 52 heads of household.
Жителей 90: 63 м. и 27 ж. Хозяев 52.
There is a little shop here, run by a retired sergeant-major, formerly an overseer in the Tymovsky district; he trades in groceries. There are also copper bracelets and sardines. When I came into the shop, the sergeant-major apparently took me for some very important official, because he suddenly, without any need, informed me that he had once been implicated in something but was acquitted, and hastily began showing me various letters of good character, showing me, among other things, a letter from a certain Mr. Schneider, at the end of which, as I recall, there is a phrase something like: "And when it gets warmer, fry up the thawed ones." Then the sergeant-major, wishing to prove to me that he no longer owed anyone anything, set about rummaging through his papers looking for some receipts, and did not find them, and I left the shop carrying with me a conviction of his complete innocence, and a pound of simple peasant sweets, for which, however, he charged me fifty kopecks.
Здесь есть лавочка, в которой торгует отставной фельдфебель, бывший ранее надзирателем в Тымовском округе; торгует он бакалейным товаром. Есть и медные браслеты и сардинки. Когда я пришел в лавочку, то фельдфебель принял меня, вероятно, за очень важного чиновника, потому что вдруг без всякой надобности доложил мне, что он был когда-то замешан в чем-то, но оправдан, и стал торопливо показывать мне разные одобрительные аттестации, показал, между прочим, и письмо какого-то г. Шнейдера, в конце которого, помнится, есть такая фраза: "А когда потеплеет, жарьте талые". Потом фельдфебель, желая доказать мне, что он уже никому не должен, принялся рыться в бумагах и искать какие-то расписки, и не нашел их, и я вышел из лавочки, унося с собою уверенность в его полной невинности и фунт простых мужицких конфект, за которые он, однако, содрал с меня полтинник.
The next settlement after Kresty stands by a river with the Japanese name Takoe, which flows into the Naiba. The valley of this river is called the Takoi valley, and it is renowned for having once been inhabited by free settlers. The settlement of Bolshoye Takoe has officially existed since 1884, but was founded much earlier. They wanted to name it Vlasovskoye in honor of Mr. Vlasov, but the name did not stick. There are 71 inhabitants: 56 men and 15 women. There are 47 heads of household. A trained medical assistant lives here permanently, whom the settlers call "the first-class one." A week before my arrival his wife, a young woman, poisoned herself with monkshood.
Следующее после Крестов селение находится у реки с японским названием Такоэ, впадающей в Найбу. Долина этой реки называется Такойской, и знаменита она тем, что на ней когда-то жили вольные поселенцы. Селение Большое Такоэ существует официально с 1884 г., но основано было гораздо раньше. Хотели назвать его Власовским в честь г. Власова, но название это не удержалось. Жителей 71: 56 м. и 15 ж. Хозяев 47. Здесь живет постоянно классный фельдшер, которого поселенцы называют первоклассным. За неделю до моего приезда отравилась борцом его жена, молодая женщина.
Near the settlement, and especially on the road to Kresty, one finds superb timber-quality spruces. In general there is much greenery, and juicy, bright greenery at that, as if freshly washed. The flora of the Takoi valley is incomparably richer than in the north, but the northern landscape was livelier and reminded me of Russia more often. True, the nature there is sad and severe, but severe in a Russian way, whereas here it smiles and grieves, must be, in an Ainu way, and evokes in the Russian soul a vague, unsettled mood A verst from Bolshoye Takoe there stands on the river a mill, built by order of General Kononovich by the German convict Lax; he also built the mill on the Tymi near Derbinskoye. At the Takoi mill they charge for grinding 1 funt of flour per pud, and 1 kopeck per pud besides. The settlers are pleased, since before they paid 15 kopecks per pud, or ground their grain at home on hand-mills of their own making, with elm millstones. For the mill a channel had to be dug and a dam built..
Вблизи селения, а особенно по дороге к Крестам, встречаются превосходные строевые ели. Вообще много зелени, и притом сочной, яркой, точно умытой. Флора Такойской долины несравненно богаче, чем на севере, но северный пейзаж живее и чаще напоминал мне Россию. Правда, природа там печальна и сурова, но сурова она по-русски, здесь же она улыбается и грустит, должно быть, по-аински, и вызывает в русской душе неопределенное настроение В версте от Большого Такоэ на реке стоит мельница, построенная по приказанию ген. Кононовича немцем Лаксом, каторжным; он же построил мельницу и на Тыми близ Дербинского. На такойской мельнице берут за помол по 1 ф. муки и 1 коп. с пуда. Поселенцы довольны, потому что раньше платили по 15 коп. с пуда или же мололи дома на ручных мельницах собственного изделия, с ильмовыми жерновами. Для мельницы пришлось рыть канал и строить плотину..
In the Takoi valley too, 4½ versts from Bolshoye, lies Maloye Takoe on a small stream flowing into the Takoe I do not name the minor tributaries on which stand the settlements of the Susuya and Naiba basins, because they all bear Ainu or Japanese names that are hard to render, such as Ekureki or Fufkasamanai.. The settlement was founded in 1885. There are 52 inhabitants: 37 men and 15 women. There are 35 heads of household. Of these, only 9 live as families, and there is not a single properly married couple.
В Такойской же долине, в 4 1/2 верст‹ах› от Большого, находится Малое Такоэ на небольшой речушке, впадающей в Такоэ Я не называю мелких притоков, на которых стоят селения Сусуйского и Найбинского бассейнов, потому что все они имеют трудно усвояемые аинские или японские названия, вроде Экуреки или Фуфкасаманай.. Основано селение в 1885 г. Жителей 52: 37 м. и 15 ж. Хозяев 35. Из них живут семейно только 9, и нет ни одной венчанной пары.
Further on, 8 versts away, at a place which the Japanese and Ainu called Siyancha and where a Japanese fish shed once stood, lies the settlement of Galkino-Vraskoye, or Siyantsy, founded in 1884. The site is beautiful — at the confluence of the Takoe with the Naiba — but very inconvenient. In spring and autumn, and even in summer during rainy weather, the Naiba, capricious like all mountain rivers, overflows and floods Siyancha; the strong current dams up the mouth of the Takoe, and this too overflows its banks; the same happens with the small streams flowing into the Takoe. Galkino-Vraskoye then turns into a Venice, and people get about in Ainu boats; in the huts built on the lowland, the floor is flooded with water. The site for the settlement was chosen by a certain Mr. Ivanov, who understands as little of this business as he does of the Gilyak and Ainu languages, of which he is officially considered the translator; at that time, however, he was assistant superintendent of the prison and was performing the duties of the present superintendent of settlements. The Ainu and the settlers warned him that the ground here was marshy, but he did not listen to them. Whoever complained was flogged. In one of the floods an ox perished, in another a horse.
Дальше, в 8 верстах, на месте, которое у японцев и аинцев называлось Сиянча и где когда-то стоял японский рыбный сарай, находится селение Галкино-Враское, или Сиянцы, основанное в 1884 г. Местоположение красивое – при впадении Такоэ в Найбу, но очень неудобное. Весною и осенью, да и летом в дождливую погоду, Найба, капризная, как все вообще горные реки, разливается и затопляет Сиянчу; сильное течение запирает вход для Такоэ, и эта тоже выходит из берегов; то же происходит и с мелкими речками, впадающими в Такоэ. Галкино-Враское представляет из себя тогда Венецию и ездят по нем на аинских лодках; в избах, построенных на низине, пол бывает залит водой. Место для селения выбирал некий г. Иванов, понимающий в этом деле так же мало, как в гиляцком и аинском языках, переводчиком которых он официально считается; впрочем, в ту пору он был помощником смотрителя тюрьмы и исправлял должность нынешнего смотрителя поселений. Аинцы и поселенцы предупреждали его, что место тут топкое, но он не слушал их. Кто жаловался, тех секли. В одно из наводнений погиб бык, в другое – лошадь.
The confluence of the Takoe with the Naiba forms a peninsula, to which a high bridge leads. It is very beautiful here; the place is exactly the kind where nightingales would sing. In the overseers’ quarters it is bright and very clean; there is even a fireplace. From the terrace there is a view of the river, and in the yard a little garden. The watchman here is an old man, Savelyev, a convict, who, when officials spend the night here, serves as footman and cook. Once, waiting on me and another official at dinner, he served something not quite as it should have been, and the official shouted sternly at him: "Fool!" I looked then at this defenseless old man and, I recall, thought that the Russian educated man has so far succeeded in making of penal servitude nothing more than, in the most vulgar way, a reduction of it to serfdom.
Впадение Такоэ в Найбу образует полуостров, на который ведет высокий мост. Тут очень красиво; место как раз соловьиное. В надзирательской светло и очень чисто; есть даже камин. С террасы вид на реку, во дворе садик. Сторожем здесь старик Савельев, каторжный, который, когда здесь ночуют чиновники, служит за лакея и повара. Как-то, прислуживая за обедом мне и одному чиновнику, он подал что-то не так, как нужно, и чиновник крикнул на него строго: "Дурак!" Я посмотрел тогда на этого безответного старика и, помнится, подумал, что русский интеллигент до сих пор только и сумел сделать из каторги, что самым пошлым образом свел ее к крепостному праву.
There are 74 inhabitants in Galkino-Vraskoye: 50 men and 24 women. There are 45 heads of household, of whom 29 hold peasant status.
Жителей в Галкине-Враском 74: 50 м. и 24 ж. Хозяев 45, и из них 29 имеют крестьянское звание.
The last settlement along the route is Dubki [Little Oaks], founded in 1886 on the site of what was once an oak forest here. Along the 8-verst stretch between Siyantsy and Dubki one finds burned-over forest and, among it, meadows on which, they say, fireweed tea grows. As you ride along, they point out, among other things, a stream where the settler Malovechkin once fished; now the stream bears his name. There are 44 inhabitants in Dubki: 31 men and 13 women. There are 30 heads of household. The location is considered good, according to the theory that where oak grows, the soil should be good for wheat. Most of the area now under plow and hay was until recently marsh, but the settlers, on the advice of Mr. Ya., dug a ditch to the Naiba, a sazhen deep, and now things have improved.
Последнее селение по тракту – Дубки, основанное в 1886 г. на месте бывшего здесь дубового леса. На пространстве 8 верст, между Сиянцами и Дубками, встречаются горелые леса и между ними луговины, на которых, говорят, растет капорский чай. Когда едешь, показывают, между прочим, речку, где поселенец Маловечкин ловил рыбу; теперь эта речка носит его имя. Жителей в Дубках 44: 31 м. и 13 ж. Хозяев 30. Местоположение считается хорошим по теории, что там, где растет дуб, почва должна быть хороша для пшеницы. Большая часть площади, которая занята теперь под пашней и покосом, недавно еще была болотом, но поселенцы, по совету г. Я., выкопали канаву до Найбы, в сажень глубины, и теперь стало хорошо.
Perhaps because this small settlement stands off to one side, as if apart, card-playing and the harboring of criminals are markedly developed here. In June a local settler, Lifanov, lost at cards and poisoned himself with monkshood.
Быть может, оттого, что это маленькое селение стоит с краю, как бы особняком, здесь значительно развиты картежная игра и пристанодержательство. В июне здешний поселенец Лифанов проигрался и отравился борцом.
From Dubki to the mouth of the Naiba there remain only 4 versts, over which stretch no settlement can be made, since near the mouth there is a bog, and along the seashore there is sand and seaside-sand vegetation: wild rose with very large hips, beach grass, and so on. The road continues to the sea, but one can also go by the river, in an Ainu boat.
От Дубков до устья Найбы остается только 4 версты, на пространстве которых селиться уже нельзя, так как у устья заболочина, а по берегу моря песок и растительность песчано-морская: шиповник с очень крупными ягодами, волосянец и проч. Дорога продолжается до моря, но можно проехать и по реке, на аинской лодке.
At the mouth there once stood the post of Naibuchi. It was founded in 1886. Mitsul found here 18 buildings, inhabited and uninhabited, a chapel, and a provisions storehouse. One correspondent, who was in Naibuchi in 1871, writes that there were 20 soldiers here under the command of a cadet officer; in one of the huts a tall, handsome soldier’s wife treated him to fresh eggs and black bread, praised the local life, and complained only that sugar was very expensive Midshipman V. Vitgeft. A Few Words on the Island of Sakhalin. — "Kronstadt Herald," 1872, Nos. 7, 17, and 34.. Now not a trace remains of those huts, and the tall, handsome soldier’s wife, when one looks around at the wasteland, seems like some sort of myth. Here they are building a new house, an overseers’ post or a station, and nothing more. The sea looks cold, murky, roars, and the high grey waves beat against the sand as if wishing to say in despair: "God, why did you make us?" This is already the Great, or Pacific, Ocean. On this shore of Naibuchi one can hear the convicts hammering with axes at the construction, while on the far shore, distant, imaginary, lies America. To the left one can see, in the mist, the capes of Sakhalin; to the right, capes too... and all around not a single living soul, not a bird, not a fly, and it seems incomprehensible for whom the waves roar here, who listens to them here at night, what they want, and, finally, for whom they will go on roaring once I am gone. Here, on this shore, one is overtaken not by thoughts but truly by broodings; it is eerie, and at the same time one wants to stand here endlessly, watching the monotonous movement of the waves and listening to their menacing roar.
У устья стоял когда-то пост Найбучи. Он был основан в 1886 г. Мицуль застал здесь 18 построек, жилых и нежилых, часовню и магазин для провианта. Один корреспондент, бывший в Найбучи в 1871 г., пишет, что здесь было 20 солдат под командой юнкера; в одной из изб красивая высокая солдатка угостила его свежими яйцами и черным хлебом, хвалила здешнее житье и жаловалась только, что сахар очень дорог Мичман В. Витгефт. Два слова об о-ве Сахалине. – "Кронштадтский вестник", 1872 г., NoNo 7, 17 и 34.. Теперь и следа нет тех изб, и красивая высокая солдатка, когда оглянешься кругом на пустыню, представляется каким-то мифом. Тут строят новый дом, надзирательскую или станцию, и только. Море на вид холодное, мутное, ревет, и высокие седые волны бьются о песок, как бы желая сказать в отчаянии: "Боже, зачем ты нас создал?" Это уже Великий, или Тихий, океан. На этом берегу Найбучи слышно, как на постройке стучат топорами каторжные, а на том берегу, далеком, воображаемом, Америка. Налево видны в тумане сахалинские мысы, направо тоже мысы... а кругом ни одной живой души, ни птицы, ни мухи, и кажется непонятным, для кого здесь ревут волны, кто их слушает здесь по ночам, что им нужно и, наконец, для кого они будут реветь, когда я уйду. Тут, на берегу, овладевают не мысли, а именно думы; жутко и в то же время хочется без конца стоять, смотреть на однообразное движение волн и слушать их грозный рев.
XIV
XIV
Tarayka. — The free settlers. — Their failures. — The Ainu: the boundaries of their range, their numbers, appearance, food, clothing, dwellings, their customs. — The Japanese. — Kusun-Kotan. — The Japanese consulate.
Тарайка. – Вольные поселенцы. – Их неудачи. – Айно, границы их распространения, численный состав, наружность, пища, одежда, жилища, их нравы. – Японцы. – Кусун-Котан. – Японское консульство.
In the locality called Tarayka, on one of the southernmost tributaries of the Poronai, which flows into Patience Bay, lies the settlement of Siska. All of Tarayka is reckoned to the southern district, of course with a considerable stretch, since it is some 400 versts from Korsakovsk, and the climate here is dreadful, worse than in Due. The projected district I spoke of in Chapter XI will be called the Tarayka district, and it will include all the settlements along the Poronai, Siska among them; for now, southerners are settled here. The government register shows only 7 inhabitants: 6 men and 1 woman. I was not in Siska myself, but here is an extract from someone else’s diary: "Both the settlement and the locality are the most cheerless imaginable; first of all, there is no good water or firewood; the inhabitants make use of wells in which, during rains, the water turns red, of the tundra kind. The shore where the settlement stands is sandy, and all around is tundra... On the whole the entire locality produces a heavy, oppressive impression" The settlement stands at a crossroads; those traveling in winter from Alexandrovsk to Korsakovsk, or the reverse, invariably stop here. In 1869, near the present settlement, then Japanese, a relay post was built. Here lived soldiers with their wives, and later exiles too. Through the winter, spring, and end of summer a brisk fair-like life used to bustle here. In winter, Tungus, Yakuts, and Amur Gilyaks came here, trading with the southern natives, and in spring and at the end of summer the Japanese came in junks for the fishing. The name of the post — Tikhmenevsky post — has survived to this day..
В местности, которая называется Тарайкою, на одном из самых южных притоков Пороная, впадающего в залив Терпения, находится селение Сиска. Вся Тарайка причисляется к южному округу, разумеется, с большою натяжкой, так как от нее до Корсаковска будет верст 400, и климат здесь отвратительный, хуже, чем в Дуэ. Тот проектированный округ, о котором я говорил в XI главе, будет называться Тарайкинским, и в него войдут все селения по Поронаю, в том числе и Сиска; пока же здесь селят южан. В казенной ведомости показано жителей только 7: 6 м. и 1 ж. В Сиске я не был, но вот выдержка из чужого дневника: "Как селение, так и местность самая безотрадная; прежде всего, отсутствие хорошей воды, дров; жители пользуются из колодцев, в которых во время дождей вода красная, тундровая. Берег, где расположено селение, песчаный, вокруг везде тундра... В общем вся местность производит тяжелое, удручающее впечатление" Селение стоит на перепутье; едущие зимою из Александровска в Корсаковск или наоборот непременно останавливаются здесь. В 1869 г. около теперешнего, тогда японского, селения был построен станок. Жили здесь солдаты с женами, а позднее и ссыльные. В течение зимы, весны и конца лета тут кипела бойкая ярмарочная жизнь. Зимою наезжали сюда тунгусы, якуты, амурские гиляки, которые вели торговлю с южанами-инородцами, а весною и в конце лета на джонках приходили японцы для рыбных промыслов. Название станка – Тихменевский пост – сохранилось и до настоящего времени..
Now, to finish with Southern Sakhalin, it remains for me to say a few words about those people who once lived, and now live, here independent of the exile colony. Let me begin with the attempts at free colonization. In 1868 one of the chancelleries of Eastern Siberia decided to settle up to 25 families in the south of Sakhalin; in view for this were free peasants, migrants who had already settled along the Amur, but so unsuccessfully that one author calls the state of their settlements pitiable, and the settlers themselves unfortunates. These were Ukrainians, natives of Chernigov province, who, before coming to the Amur, had already settled in Tobolsk province, likewise unsuccessfully. The administration, which offered them resettlement to Sakhalin, made promises that were extremely enticing. It promised to provision them free of charge for two years with flour and groats, to supply each family on loan with farming implements, livestock, seed, and money, the debt to be repaid after five years, and to exempt them for 20 years from taxes and conscription. Ten Amur families expressed a wish to resettle, and, in addition, 11 families from Balagansk district, Irkutsk province — 101 souls in all. In August 1869 they were dispatched aboard the transport "Manjur" to the Muravyovsky post, in order from there to be conveyed around Cape Aniva by the Sea of Okhotsk to the post of Naibuchi, from which it was only 30 versts to the Takoi valley, where it was proposed to found the free colony. But autumn had already set in, there was no free vessel, and the same "Manjur" delivered them, together with their belongings, to the Korsakovsky post, from where they expected to make their way to the Takoi valley overland. There was as yet no road at all. Ensign Dyakonov, in Mitsul’s words, "set out" with 15 privates to cut a narrow clearing. But he must have moved very slowly, for 16 of the families did not wait for the clearing to be finished and set off for the Takoi valley straight through the taiga on pack oxen and carts; along the way deep snow fell, and they had to abandon part of their carts and put the rest on runners. Having arrived in the valley on November 20, they at once set about building themselves barracks and dugouts to shelter from the cold. A week before Christmas the remaining 6 families arrived, but there was nowhere for them to stay, it was too late to build, and they set off to seek shelter in Naibuchi, and from there to the Kusunnai post, where they wintered in the soldiers’ barracks, returning to the Takoi valley in spring.
Теперь, чтобы покончить с Южным Сахалином, остается мне сказать несколько слов еще о тех людях, которые жили когда-либо здесь и теперь живут независимо от ссыльной колонии. Начну с попыток к вольной колонизации. В 1868 г. одною из канцелярий Восточной Сибири было решено поселить на юге Сахалина до 25 семейств; при этом имелись в виду крестьяне свободного состояния, переселенцы, уже селившиеся по Амуру, но так неудачно, что устройство их поселений один из авторов называет плачевным, а их самих горемыками. Это были хохлы, уроженцы Черниговской губ., которые раньше, до прихода на Амур, уже селились в Тобольской губернии, но тоже неудачно. Администрация, предлагавшая им переселиться на Сахалин, давала обещания в высшей степени заманчивые. Обещали безвозмездно в течение двух лет довольствовать их мукой и крупой, снабдить каждую семью заимообразно земледельческими орудиями, скотом, семенами и деньгами, с уплатою долга через пять лет, и освободить их на 20 лет от податей и рекрутской повинности. Переселиться изъявили желание 10 амурских семейств и, кроме того, 11 семейств из Балаганского уезда, Иркутской губ., всего 101 душа. В 1869 г., в августе, их отправили на транспорте "Манджур" в Муравьевский пост, чтобы отсюда перевезти вокруг Анивского мыса Охотским морем в пост Найбучи, от которого до Такойской долины, где предполагалось положить начало вольной колонии, было только 30 верст. Но наступила уже осень, свободного судна не было, и тот же "Манджур" доставил их вместе с их скарбом в Корсаковский пост, откуда они рассчитывали пробраться в Такойскую долину сухим путем. Дороги тогда не было вовсе. Прапорщик Дьяконов, по выражению Мицуля, "двинулся" с 15 рядовыми делать неширокую просеку. Но двигался он, вероятно, очень медленно, потому что 16 семейств не стали дожидаться окончания просеки и отправились в Такойскую долину прямо через тайгу на вьючных волах и телегах; на пути выпал глубокий снег, и они должны были часть телег бросить, а часть положить на полозья. Прибывши в долину 20 ноября, они немедленно стали строить себе бараки и землянки, чтоб укрыться от холода. За неделю до Рождества пришли остальные 6 семейств, но поместиться им было негде, строиться поздно, и они отправились искать пристанища в Найбучи, оттуда в Кусуннайский пост, где и перезимовали в солдатских казармах; весною же вернулись в Такойскую долину.
"But it was here that all the slovenliness and incompetence of officialdom began to show itself," writes one of the authors. They had promised various household goods to the value of 1000 rubles and 4 head of livestock of various kinds for each family, but when the settlers were dispatched on the "Manjur" from Nikolayevsk, there were neither millstones nor draft oxen, no room was found on the vessel for horses, and the ploughs turned out to be without ploughshares. In winter, ploughshares were brought by dog-sled, but only 9 of them, and when the settlers later applied to the authorities for ploughshares, their request "did not receive due attention." Oxen were sent in the autumn of 1869 to Kusunnai, but exhausted, half-dead ones, and at Kusunnai no hay at all had been laid in, so that of 41 oxen, 25 died over the winter. The horses were left to winter in Nikolayevsk, but since fodder was expensive, they were sold at auction and new ones bought with the proceeds in Transbaikalia, but these horses turned out worse than the earlier ones, and the peasants rejected several of them. The seed proved to germinate poorly, spring rye was mixed in the sacks with winter rye, so that the settlers soon lost all trust in the seed, and although they still took it from the treasury, they fed it to their livestock or ate it themselves. Since there were no millstones, the grain was not ground but only steamed and eaten as porridge.
"Но тут-то и начала сказываться вся неряшливость и неумелость чиновничества", – пишет один из авторов. Обещали разных хозяйственных предметов на 1000 рублей и по 4 головы разного скота на каждую семью, но когда отправляли переселенцев на "Манджуре" из Николаевска, то не было ни жерновов, ни рабочих волов, лошадям не нашлось места на судне, и сохи оказались без сошников. Зимою сошники были привезены на собаках, но только 9 штук, и когда впоследствии переселенцы обратились к начальству за сошниками, то просьба их "не обратила на себя должного внимания". Быков прислали осенью 1869 г. в Кусуннай, но изнуренных, полуживых, и в Кусуннае вовсе не было заготовлено сена, и из 41 околело за зиму 25 быков. Лошади остались зимовать в Николаевске, но так как кормы были дороги, то их продали с аукциона и на вырученные деньги купили новых в Забайкалье, но эти лошади оказались хуже прежних, и крестьяне забраковали нескольких. Семена отличались дурною всхожестью, яровая рожь была перемешана в мешках с озимою, так что хозяева потеряли скоро к семенам всякое доверие, и хотя и брали их из казны, но скармливали скоту или съедали сами. Так как жерновов не было, то зерен не мололи, а только запаривали их и ели, как кашу.
After a series of crop failures, in 1875 a flood occurred, which finally took away from the settlers all desire to engage in farming on Sakhalin. They began resettling again. On the shore of Aniva Bay, almost halfway from the Korsakovsky post to the Muravyovsky, in the so-called Chibisan, a hamlet of 20 households grew up. Then they began asking permission to resettle in the Southern Ussuri region; they awaited this permission, as a special mercy, impatiently, for ten years, and meanwhile made their living by sable-hunting and fishing. Only in 1886 did they finally depart for the Ussuri region. "They are abandoning their homes," writes a correspondent, "leaving with very thin pockets; they take some odds and ends of belongings and one horse apiece" ("Vladivostok," 1886, No. 22). At present, between the settlements of Bolshoye and Maloye Takoe, somewhat off the road, there is a burned-over site; here once stood the free settlement of Voskresenskoye; the huts, abandoned by their owners, were burned by tramps. In Chibisan, they say, the huts, a chapel, and even the house where the school was held, have survived intact to this day. I was not there myself.
После ряда неурожаев, в 1875 г. случилось наводнение, которое окончательно отняло у переселенцев охоту заниматься на Сахалине сельским хозяйством. Стали опять переселяться. На берегу Анивы, почти на полдороге от Корсаковского поста к Муравьевскому, в так называемой Чибисани, образовался выселок в 20 дворов. Потом стали просить позволения переселиться в Южно-Уссурийский край; ожидали они разрешения, как особой милости, с нетерпением, десять лет, а пока кормились охотой на соболя и рыбною ловлей. Только лишь в 1886 г. они отбыли в Уссурийский край. "Дома свои бросают, – пишет корреспондент, – едут с весьма тощими карманами; берут кое-какой скарб да по одной лошади" ("Владивосток", 1886 г., No 22). В настоящее время между селениями Большое и Малое Такоэ, несколько в стороне от дороги, находится пожарище; тут стояло когда-то вольное селение Воскресенское; избы, оставленные хозяевами, были сожжены бродягами. В Чибисани же, говорят, до сих пор еще сохранились в целости избы, часовня и даже дом, в котором помещалась школа. Я там не был.
Of the free settlers, only three remain on the island: Khomutov, whom I have already mentioned, and two women, born in Chibisan. Of Khomutov it is said that he "wanders about somewhere" and lives, it seems, in the Muravyovsky post. He is rarely seen. He hunts sable and catches sturgeon in Busse Bay. As for the women, one of them, Sofya, is married to the peasant-from-exile Baranovsky and lives in Mitsulka; the other, Anisya, married to the settler Leonov, lives in Third Pad’. Khomutov will soon die, Sofya and Anisya will leave with their husbands for the mainland, and thus of the free settlers there will soon remain only a memory.
Из вольных поселенцев осталось на острове только трое: Хомутов, о котором я уже упоминал, и две женщины, родившиеся в Чибисани. Про Хомутова говорят, что он "шатается где-то" и живет, кажется, в Муравьевском посту. Его редко видят. Он охотится на соболей и ловит в бухте Буссе осетров. Что касается женщин, то одна из них, Софья, замужем за крестьянином из ссыльных Барановским и живет в Мицульке, другая, Анисья, за поселенцем Леоновым, живет в Третьей Пади. Хомутов скоро умрет, Софья и Анисья уедут с мужьями на материк, и таким образом о вольных поселенцах скоро останется одно только воспоминание.
And so, free colonization in the south of Sakhalin must be recognized as having failed. Whether the fault for this lies with the natural conditions, which met the peasants so harshly and unfriendlily at the very first steps, or whether the whole business was ruined by the incompetence and slovenliness of officials, is difficult to decide, since the experiment was brief, and, moreover, it had to be carried out on people who were apparently restless by nature, having acquired in their long wanderings through Siberia a taste for the nomadic life. It is hard to say what the experiment would have led to, had it been repeated This experiment concerns Sakhalin alone, whereas D. G. Talberg, in his essay "Exile to Sakhalin" ("Herald of Europe," 1879, V), gives it a general significance and, speaking on its occasion of our supposed incapacity for colonization in general, arrives even at the conclusion: "Is it not time for us to renounce all attempts at colonization in the East?" In its note to Professor Talberg’s article, the editors of "Herald of Europe" say that "we shall hardly find another example of colonizing ability such as the Russian people displayed in their past, when they took possession of the whole of the European East and of Siberia," and here the worthy editors refer to the work of the late Professor Yeshevsky, who presented "an astonishing picture of Russian colonization."
Итак, вольную колонизацию на юге Сахалина следует признать неудавшеюся. Виноваты ли в этом естественные условия, которые на первых же норах встретили крестьян так сурово и недружелюбно, или же всё дело испортили неумелость и неряшливость чиновников, решить трудно, так как опыт был непродолжителен, и к тому же еще приходилось производить эксперимент над людьми, по-видимому, неусидчивыми, приобревшими в своих долгих скитаниях по Сибири вкус к кочевой жизни. Трудно сказать, к чему бы привел опыт, если б он был повторен Этот опыт касается одного только Сахалина, между тем Д. Г. Тальберг, в своем очерке "Ссылка на Сахалин" ("Вестник Европы", 1879 г., V), придает ему общее значение и, говоря по поводу его вообще о нашей неспособности к колонизации, приходит даже к такому выводу: "Не пора ли нам отказаться от всяких колонизационных попыток на Востоке?" В своем примечании к статье проф. Тальберга редакция "Вестника Европы" говорит, что "мы едва ли найдем другой пример колонизаторских способностей, какие представил русский народ в своем прошедшем, когда он овладевал всем европейским Востоком и Сибирью", и при этом почтенная редакция ссылается на труд покойного проф. Ешевского, который представил "изумительную картину русской колонизации".
In 1869 a certain entrepreneur brought 20 Aleuts of both sexes from Kodiak Island to the south of Sakhalin to hunt game. They were settled near the Muravyovsky post and issued provisions. But they did absolutely nothing, only ate and drank, and after a year the entrepreneur carried them off to one of the Kuril Islands. At about the same time, two Chinese political exiles were settled in the Korsakovsky post. Since they expressed a desire to engage in farming, the governor-general of Eastern Siberia ordered that each of them be given six oxen, a horse, a cow, seed for sowing, and provisions for two years. But they received none of this, supposedly for want of available stores, and in the end they were sent to the mainland. Among the free colonizers, likewise unsuccessful, one might perhaps also count the townsman of Nikolayevsk, Semyonov, a small, scrawny man of about 40, who at present wanders about the whole south trying to find gold.. For the exile colony itself, the failed experiment may for now be instructive in two respects: first, that the free settlers engaged in farming only briefly and, in the last ten years before their move to the mainland, made their living solely by fishing and hunting; and even now Khomutov, despite his advanced age, finds it more suitable and profitable for himself to catch sturgeon and shoot sable than to sow wheat and plant cabbage; second, that it is impossible to keep a free man in the south of Sakhalin when he is told day after day that only two days’ journey from Korsakovsk lies the warm and rich Southern Ussuri region — to keep a free man there, especially if, besides, he is healthy and full of life, is impossible.
В 1869 г. некий промышленник привез на юг Сахалина с острова Кадьяка 20 алеутов обоего пола для охоты на зверя. Их поселили около Муравьевского поста и выдавали им провизию. Но они ровно ничего не делали, а только ели и пили, и через год промышленник увез их на один из Курильских островов. Приблизительно в то же самое время в Корсаковском посту поселили двух китайцев, политических изгнанников. Так как они выразили желание заниматься сельским хозяйством, то генерал-губернатор Восточной Сибири приказал выдать каждому из них шесть быков, лошадь, корову, семена для посева и продовольствие на два года. Но ничего этого они не получили, по неимению будто бы свободных запасов, и в конце концов их отправили на материк. К вольным колонизаторам, тоже неудачным, пожалуй, можно отнести также и николаевского мещанина Семенова, маленького, тощенького человека, лет 40, который бродит в настоящее время по всему югу и старается отыскать золото.. Собственно для ссыльной колонии неудавшийся опыт пока может быть поучителен в двух отношениях: во-первых, вольные поселенцы сельским хозяйством занимались недолго и в последние десять лет до переезда на материк промышляли только рыбною ловлей и охотой; и в настоящее время Хомутов, несмотря на свой преклонный возраст, находит для себя более подходящим и выгодным ловить осетров и стрелять соболей, чем сеять пшеницу и сажать капусту; во-вторых, удержать на юге Сахалина свободного человека, когда ему изо дня в день толкуют, что только в двух днях пути от Корсаковска находится теплый и богатый Южно-Уссурийский край, – удержать свободного человека, если, к тому же, он здоров и полон жизни, невозможно.
The native population of Southern Sakhalin, the local aboriginal peoples, when asked who they are, name neither tribe nor nation, but simply answer: Ainu. This means "man." On Schrenck’s ethnographic map, the area of Ainu distribution is marked in yellow, and this color covers solidly the Japanese island of Matsmai and the southern part of Sakhalin as far as Patience Bay. They also live on the Kuril Islands and are therefore called by the Russians Kuriles. The numbers of the Ainu living on Sakhalin have not been precisely determined, but there is no doubt, nonetheless, that the tribe is dying out, and with extraordinary speed at that. The physician Dobrotvorsky, who served in Southern Sakhalin 25 years ago After him there remained two serious works: "The Southern Part of Sakhalin Island" (extracted from a military-medical report) — "Bulletin of the Siberian Branch of the Imperial Russian Geographical Society," 1870, vol. I, Nos. 2 and 3, and an "Ainu-Russian Dictionary.", says that there was a time when around Busse Bay alone there were 8 large Ainu settlements, and the population of one of them reached 200; near the Naiba he saw the traces of many settlements. For his own time he gives, by conjecture, three figures drawn from various sources: 2885, 2418, 2050, and considers the last the most reliable. According to one author, his contemporary, Ainu settlements once stretched from the Korsakovsky post in both directions along the shore. I myself, near the post, found not a single settlement left, and saw a few Ainu yurts only near Bolshoye Takoe and Siyantsy. In the "Register of the Number of Natives Residing in the Korsakovsky District for 1889," the Ainu population is put at: 581 men and 569 women.
Коренное население Южного Сахалина, здешние инородцы, на вопрос, кто они, не называют ни племени, ни нации, а отвечают просто: айно. Это значит – человек. В этнографической карте Шренка площадь распространения айно, или айну, обозначена желтою краской, и эта краска сплошь покрывает японский остров Матсмай и южную часть Сахалина до залива Терпения. Живут они также еще на Курильских островах и называются поэтому у русских курилами. Численный состав айно, живущих на Сахалине, не определен точно, но не подлежит сомнению все-таки, что племя это исчезает, и притом с необыкновенною быстротой. Врач Добротворский, 25 лет назад служивший на Южном Сахалине После него остались две серьезные работы: "Южная часть острова Сахалина" (извлечено из военно-медицинского отчета). – "Изв‹естия› сиб. отд. имп. Рус‹ского› геогр. общества", 1870 г., т. I, NoNo 2 и 3, и "Аинско-русский словарь"., говорит, что было время, когда около одной лишь бухты Буссе было 8 больших аинских селений и число жителей в одном из них доходило до 200; около Найбы он видел следы многих селений. Для своего времени он гадательно приводит три цифры, взятые из разных источников: 2885, 2418, 2050, и последнюю считает наиболее достоверной. По свидетельству одного автора, его современника, от Корсаковского поста в обе стороны по берегу шли аинские селения. Я же около поста не застал уже ни одного селения и видел несколько аинских юрт только около Большого Такоэ и Сиянцы. В "Ведомости о числе проживающих инородцев за 1889 г. по Корсаковскому округу" численный состав айно определяется так: 581 мужчин и 569 женщин.
Dobrotvorsky considers the causes of the Ainu’s disappearance to be the devastating wars said to have once taken place on Sakhalin, the low birth rate owing to the infertility of Ainu women, and, above all, disease. Among them syphilis and scurvy were always to be found; smallpox, too, probably occurred It is hard to suppose that this disease, which wrought devastation in Northern Sakhalin and the Kuril Islands, would have spared Southern Sakhalin. A. Polonsky writes that a yurt in which a death has occurred is abandoned by the Ainu, who build another in its place on a new site. This custom evidently arose in those times when the Ainu, in fear of epidemics, abandoned their infected dwellings and settled in new places..
Причинами исчезания айно Добротворский считает опустошительные войны, будто бы происходившие когда-то на Сахалине, незначительную рождаемость вследствие неплодовитости аинок, а главное болезни. У них всегда наблюдались сифилис, цинга; бывала, вероятно, и оспа Трудно предположить, чтобы эта болезнь, производившая опустошения на Северном Сахалине и Курильских островах, щадила бы Южный Сахалин. А. Полонский пишет, что юрту, в которой случился покойник, айно оставляют и вместо нее строят другую на новом месте. Такой обычай, очевидно, произошел в те времена, когда айно в страхе перед эпидемиями покидали свои зараженные жилища и селились на новых местах..
But all these causes, which usually account for the chronic dying-out of native peoples, do not explain why the Ainu are disappearing so quickly, almost before our eyes; for in the last 25–30 years there have been neither wars nor major epidemics, and yet in this span of time the tribe has diminished by more than half. It seems to me more likely that this rapid disappearance, resembling a melting away, results not from dying-out alone, but also from the migration of the Ainu to neighboring islands.
Но все эти причины, обусловливающие обыкновенно хроническое вымирание инородцев, не дают объяснения, почему айно исчезают так быстро, почти на наших глазах; ведь в последние 25 – 30 лет не было ни войн, ни значительных эпидемий, а между тем в этот промежуток времени племя уменьшилось больше чем наполовину. Мне кажется, вернее будет предположить, что это быстрое исчезание, похожее на таяние, происходит не от одного вымирания, но также и от переселения айно на соседние острова.
Before the occupation of Southern Sakhalin by the Russians, the Ainu were held by the Japanese in what was almost a state of serfdom, and it was all the easier to enslave them because they are meek, unassertive, and, above all, were hungry and could not do without rice To Rimsky-Korsakov the Ainu said: "The Japanese sleeps while the Ainu works for him: cuts the wood, catches the fish; if the Ainu does not want to work, the Japanese beats him.".
До занятия Южного Сахалина русскими айно находились у японцев почти в крепостной зависимости, и поработить их было тем легче, что они кротки, безответны, а главное, были голодны и не могли обходиться без рису Римскому-Корсакову айно говорили: "Сизам спит, а айно работает для него: рубит лес, ловит рыбу; айно не хочет работать – сизам его колотит"..
Having occupied Southern Sakhalin, the Russians freed them and, until recently, guarded their freedom, defending them from injury and avoiding interference in their internal life. Escaped convicts massacred several Ainu families in 1885; it is also told that some Ainu dog-driver who refused to carry the mail was flogged with birch rods, and there were attempts made against the chastity of Ainu women, but such acts of oppression and injury are spoken of as isolated and extremely rare cases. Unfortunately, along with freedom the Russians did not bring rice; with the departure of the Japanese, no one fished any longer, earnings ceased, and the Ainu began to suffer hunger. They could no longer live, as the Gilyaks do, on fish and meat alone — they needed rice — and so, despite their dislike of the Japanese, driven by hunger, they began, it is said, to emigrate to Matsmai. In one dispatch ("Golos," 1876, No. 16) I read that a delegation of Ainu had come to the Korsakovsky post asking to be given work, or at least seed potatoes and instruction in growing potatoes; work, it was said, was refused, and the potato seed was promised but the promise not kept, and the Ainu, in distress, continued to migrate to Matsmai. In another dispatch, relating to 1885 ("Vladivostok," No. 38), it is likewise said that the Ainu made some representations, which apparently were not heeded, and that they greatly wish to get away from Sakhalin to Matsmai.
Занявши Южный Сахалин, русские освободили их и до последнего времени охраняли их свободу, защищая от обид и избегая вмешиваться в их внутреннюю жизнь. Беглые каторжники в 1885 г. перерезали несколько аинских семейств; рассказывают также, будто был высечен розгами какой-то аинец-каюр, который отказывался везти почту, и бывали покушения на целомудрие аинок, но о подобного рода притеснениях и обидах говорят как об отдельных и в высшей степени редких случаях. К сожалению, русские вместе со свободой не принесли рису; с уходом японцев никто уже не ловил рыбы, заработки прекратились, и айно стали испытывать голод. Кормиться, подобно гилякам, одною рыбой и мясом они уже не могли, – нужен был рис, и вот, несмотря на свое нерасположение к японцам, побуждаемые голодом, начали они, как говорят, выселяться на Матсмай. В одной корреспонденции ("Голос", 1876 г., No 16) я прочел, будто бы депутация от айно приходила в Корсаковский пост и просила дать работы или по крайней мере семян для разводки картофеля и научить их возделывать под картофель землю; в работе будто бы было отказано, и семена картофеля обещали прислать, но обещания не исполнили, и айно, бедствуя, продолжали переселяться на Матсмай. В другой корреспонденции, относящейся к 1885 г. ("Владивосток", No 38), говорится тоже, что айно делали какие-то заявления, которые, по-видимому, не были уважены, и что они сильно желают выбраться с Сахалина на Матсмай.
The Ainu are swarthy, like Gypsies; they have large, full beards, mustaches, and black hair, thick and coarse; their eyes are dark, expressive, gentle. They are of medium height and sturdy, thickset build, their features large and somewhat coarse, but in them, in the words of the sailor V. Rimsky-Korsakov, there is neither the Mongol flatness nor the narrow Chinese eye. It is remarked that bearded Ainu greatly resemble Russian peasants. Indeed, when an Ainu puts on his robe, something like our peasant coat, and belts it, he comes to resemble a merchant’s coachman In Schrenck’s book, which I have already mentioned, there is a plate depicting an Ainu. See also the book of Fr. Hellwald, "Natural History of Tribes and Peoples," vol. II, where an Ainu is shown full-length, in a robe..
Айно смуглы, как цыгане; у них большие окладистые бороды, усы и черные волосы, густые и жесткие; глаза у них темные, выразительные, кроткие. Роста они среднего и сложения крепкого, коренастого, черты лица крупны, грубоваты, но в них, по выражению моряка В. Римского-Корсакова, нет ни монгольской приплющины, ни китайского узкоглазия. Находят, что бородатые айно очень похожи на русских мужиков. В самом деле, когда айно надевает свой халат вроде нашей чуйки и подпоясывается, то становится похожим на купеческого кучера В книге Шренка, о которой я уже говорил, есть таблица с изображением айно. См. также книгу фр. Гельвальда "Естественная история племен и народов", т. II, где айно изображен во весь рост, в халате..
The body of the Ainu is covered with dark hair, which on the chest sometimes grows thick, in tufts, but is far from shagginess; yet the beard and the hairiness, which is such a rarity among savages, struck travelers, who upon returning home described the Ainu as "hairy." And our Cossacks too, who in the previous century collected tribute from them on the Kuril Islands, likewise called them "the hairy ones."
Тело айно покрыто темными волосами, которые на груди иногда растут густо, пучками, но до мохнатости еще далеко, между тем борода и волосатость, составляющая такую редкость у дикарей, поражали путешественников, которые по возвращении домой описывали айно, как мохнатых. И наши казаки, в прошлом столетии бравшие с них ясак на Курильских островах, тоже называли их мохнатыми.
The Ainu live in close proximity to peoples whose facial hair is sparse, and it is no wonder, therefore, that their broad beards put ethnographers to no small difficulty; science has not yet found a proper place for the Ainu within the racial system. The Ainu are assigned now to the Mongol, now to the Caucasian race; one Englishman even concluded that they are descendants of Jews cast away in ancient times upon the Japanese islands. At present the two most probable opinions are: one, that the Ainu belong to a separate race that once inhabited all the East Asian islands; the other, belonging to our own Schrenck, that they are a paleo-Asiatic people, long ago driven by Mongol tribes from the Asian mainland to its island fringe, and that this people’s route from Asia to the islands lay through Korea. In any case, the Ainu moved from south to north, from warmth into cold, exchanging better conditions for worse ones at every step. They are not warlike, do not tolerate violence; to conquer, enslave, or drive them out was easy. The Mongols drove them out of Asia; the Japanese, out of Nippon and Matsmai; on Sakhalin the Gilyaks did not let them past Tarayka; on the Kuril Islands they met the Cossacks — and thus, in the end, they found themselves in a hopeless position. At present the Ainu, usually bareheaded, barefoot, and in trousers rolled up above the knee, on meeting you along the road makes you a bow, and at the same time looks at you gently, but sadly and painfully, like a man who has failed in life, and seems to want to apologize that his beard has grown so large while he has still made nothing of a career for himself.
Айно живут в близком соседстве с народами, у которых растительность на лице отличается скудостью, и немудрено поэтому, что их широкие бороды ставят этнографов в немалое затруднение; наука до сих пор еще не отыскала для айно настоящего места в расовой системе. Айно относят то к монгольскому, то к кавказскому племени; один англичанин нашел даже, что это потомки евреев, заброшенных во времена оны на японские острова. В настоящее время наиболее вероятными представляются два мнения: одно, что айно принадлежат к особой расе, населявшей некогда все восточноазиатские острова, другое же, принадлежащее нашему Шренку, что это народ палеоазиатский, издавна вытесненный монгольскими племенами с материка Азии на его островную окраину, и что путь этого народа из Азии на острова лежал через Корею. Во всяком случае, айно двигались с юга на север, из тепла в холод, меняя постоянно лучшие условия на худшие. Они не воинственны, не терпят насилия; покорять, порабощать или вытеснять их было нетрудно. Из Азии их вытеснили монголы, из Ниппона и Матсмая – японцы, на Сахалине гиляки не пустили их выше Тарайки, на Курильских островах они встретились с казаками и таким образом в конце концов очутились в положении безвыходном. В настоящее время айно, обыкновенно без шапки, босой и в портах, подсученных выше колеи, встречаясь с вами по дороге, делает вам реверанс и при этом взглядывает ласково, но грустно и болезненно, как неудачник, и как будто хочет извиниться, что борода у него выросла большая, а он всё еще не сделал себе карьеры.
For details on the Ainu, see Schrenck, Dobrotvorsky, and A. Polonsky A. Polonsky’s study "The Kurils" was published in the "Notes of the Imperial Russian Geographical Society," 1871, vol. IV.. What has been said about the food and clothing of the Gilyaks applies to the Ainu as well, with the sole addition that the lack of rice — a love for which the Ainu have inherited from their forefathers, who once lived on the southern islands — constitutes for them a serious deprivation; they do not care for Russian bread. Their food is more varied than that of the Gilyaks; besides meat and fish, they eat various plants, mollusks, and what Italian beggars generally call frutti di mare fruits of the sea (Italian).. They eat little at a time, but often, almost every hour; the voraciousness characteristic of all the northern peoples is not observed in them. Since nursing infants must pass directly from the breast to fish and whale fat, they are weaned late. Rimsky-Korsakov saw an Ainu woman nursing a child of about three, who already moved about perfectly well on his own and even carried a little knife on his belt, like a grown man. In clothing and dwellings a strong southern influence is felt — not the Sakhalin south, but the true south. In summer the Ainu wear shirts woven from grass or bast, and formerly, when they were not so poor, they wore silk robes. They wear no hats, and go barefoot from summer through the whole autumn until the snow falls. In their yurts it is smoky and foul-smelling, but still far lighter, cleaner, and, so to speak, more cultured than among the Gilyaks. Near the yurts there usually stand drying racks with fish, spreading a dank, suffocating smell far around; dogs howl and snarl; here too one can sometimes see a small log cage in which sits a young bear: it will be killed and eaten in winter at the so-called bear festival. I once saw, one morning, an Ainu girl, a young adolescent, feeding a bear, pushing dried fish soaked in water to it on a little paddle. The yurts themselves are built of logs and planking; the roof, of thin poles, is covered with dry grass. Inside, along the walls run sleeping platforms, and above them shelves with various utensils; here, besides hides, bladders of fat, nets, dishes, and so on, you will find baskets, mats, and even a musical instrument. On the platform the master usually sits, smoking his pipe without pause, and if you put questions to him, he answers reluctantly and briefly, though politely. In the middle of the yurt stands the hearth, on which firewood burns; the smoke escapes through an opening in the roof. Over the fire hangs, on a hook, a large black kettle; in it boils a fish soup, gray, foaming, which, I think, no European would eat for any money. Around the kettle sit monsters. However solid and dignified the Ainu men are, just so unattractive are their wives and mothers. Authors call the appearance of Ainu women ugly, even repulsive. Their color is dusky-yellow, parchment-like, their eyes narrow, their features coarse; their straight, coarse hair hangs about the face in shocks, like straw on an old barn, their clothing untidy and unsightly, and with all this — extraordinary thinness and an aged expression. Married women paint their lips something blue, and from this their faces entirely lose all human likeness, and when I happened to see them and observe that gravity, almost sternness, with which they stir their spoons in the pots and skim off the dirty foam, it seemed to me that I was looking at veritable witches. But the girls and young women do not produce such a repellent impression N. V. Busse, who rarely spoke well of anyone, nonetheless gives Ainu women this character: "In the evening a drunken Ainu came to me, one I knew as a great drunkard. He brought his wife with him, and, as far as I could understand, with the intention of sacrificing her fidelity to the marriage bed in order to extract from me some fine gifts. The Ainu woman, rather good-looking, seemed ready to assist her husband, but I pretended not to understand their explanations... Leaving my house, husband and wife, without ceremony, right before my window and in view of the sentry, paid nature’s debt. In general this Ainu woman showed little feminine shame. Her breasts were almost entirely uncovered. Ainu women wear the same dress as the men, that is, several short wrap-around robes, tightly belted with a sash. They have no shirts or undergarments, and so the slightest disarray of their clothing reveals all their hidden charms." But even this stern author admits that "among the young girls there were some rather pretty ones, with pleasant, soft features and ardent black eyes." However that may be, the Ainu woman has fallen far behind in physical development; she grows old and fades earlier than the man. Perhaps this should be attributed to the fact that, during the ages-long wanderings of the people, the lion’s share of hardship, heavy toil, and tears fell to the woman..
Подробности об айно см. у Шренка, Добротворского и А. Полонского Исследование А. Полонского "Курилы" напечатано в "Записках имп. Русск. геогр. общества", 1871 г., том IV.. То, что было сказано о пище и одежде у гиляков, относится и к айно, с тою лишь прибавкой, что недостаток риса, любовь к которому айно унаследовали от прадедов, живших когда-то на южных островах, составляет для них серьезное лишение; русского хлеба они не любят. Пища у них отличается большим разнообразием, чем у гиляков; кроме мяса и рыбы, они едят разные растения, моллюсков и то, что итальянские нищие называют вообще frutti di mare плоды моря (итал.).. Едят они понемногу, но часто, почти каждый час; прожорливости, свойственной всем северным дикарям, у них не замечается. Так как грудным детям приходится с молока переходить прямо на рыбу и китовый жир, то их отнимают от груди поздно. Римский-Корсаков видел, как аинку сосал ребенок лет трех, который отлично уже двигался сам и даже имел на ременном поясе ножик, как большой. На одежде и жилищах чувствуется сильное влияние юга – не сахалинского, а настоящего юга. Летом айно ходят в рубахах, сотканных из травы или луба, а раньше, когда были не так бедны, носили шёлковые халаты. Шапок они не носят, лето и всю осень до снега ходят босиком. В юртах у них дымно и смрадно, но все-таки гораздо светлее, опрятнее и, так сказать, культурнее, чем у гиляков. Около юрт обыкновенно стоят сушильни с рыбой, распространяющей далеко вокруг промозглый, удушливый запах; воют и грызутся собаки; тут же иногда можно увидеть небольшой сруб-клетку, в котором сидит молодой медведь: его убьют и съедят зимой на так называемом медвежьем празднике. Я видел однажды утром, как аинская девочка-подросток кормила медведя, просовывая ему на лопаточке сушеную рыбу, смоченную в воде. Сами юрты сложены из накатника и тесу; крыша, из тонких жердей, покрыта сухою травой. Внутри у стен тянутся нары, выше их полки с разной утварью; тут, кроме шкур, пузырей с жиром, сетей, посуды и проч., вы найдете корзины, циновки и даже музыкальный инструмент. На наре обыкновенно сидит хозяин и, не переставая, курит трубочку, и если вы задаете ему вопросы, то отвечает неохотно и коротко, хотя и вежливо. Посреди юрты стоит очаг, на котором горят дрова; дым уходит через отверстие в крыше. Над огнем висит на крюке большой черный котел; в нем кипит уха, серая, пенистая, которую, я думаю, европеец не стал бы есть ни за какие деньги. Около котла сидят чудовища. Насколько солидны и благообразны айно-мужчины, настолько непривлекательны их жены и матери. Наружность аинских женщин авторы называют безобразной и даже отвратительной. Цвет смугло-желтый, пергаментный, глаза узкие, черты крупные; невьющиеся жесткие волосы висят через лицо патлами, точно солома на старом сарае, платье неопрятное, безобразное, и при всем том – необыкновенная худощавость и старческое выражение. Замужние красят себе губы во что-то синее, и от этого лица их совершенно утрачивают образ и подобие человеческие, и когда мне приходилось видеть их и наблюдать ту серьезность, почти суровость, с какою они мешают ложками в котлах и снимают грязную пену, то мне казалось, что я вижу настоящих ведьм. Но девочки и девушки не производят такого отталкивающего впечатления Н. В. Буссе, редко отзывавшийся о ком-нибудь милостиво, между прочим, так аттестует аинок: "Вечером пришел ко мне пьяный аин, известный мне как большой пьяница. Он привел с собою свою жену, и сколько я мог понять, с целью пожертвовать верностью ее супружескому ложу и тем выманить у меня хорошие подарки. Аинка, довольно красивая собою, казалось, готова была помочь своему мужу, но я подавал вид, что не понимаю их объяснений... Выйдя из дому моего, муж и жена без церемонии перед моим окошком и в виду часового отдали долг природе. Вообще аинка эта не показывала большого женского стыда. Груди ее почти не были закрыты ничем. Аинки носят такое же платье, как и мужчины, то есть несколько распашных коротких халатов, низко перепоясанных кушаком. Рубашек и нижнего платья они не имеют и потому малейший беспорядок в их платье выказывает все скрытые прелести". Но даже и этот суровый автор признается, что "между молодыми девушками были некоторые довольно хорошенькие, с приятными и мягкими чертами лица и с пылкими черными глазами". Как бы то ни было, аинка сильно отстала в физическом развитии; она старится и блекнет раньше мужчины. Быть может, это следует приписать тому, что во время вековых скитаний народа львиная доля лишений, тяжкого труда и слез выпала женщине..
The Ainu never wash, and go to sleep without undressing.
Айно никогда не умываются, ложатся спать не раздеваясь.
Almost everyone who has written about the Ainu has spoken well of their customs. The general verdict is that this is a meek, modest, good-natured, trusting, sociable, courteous people, respectful of property, bold in the hunt, and, in the words of Dr. Rollin, a companion of La Pérouse, even intelligent. Unselfishness, openness, faith in friendship, and generosity make up their ordinary qualities. They are truthful and cannot abide deception. Krusenstern was utterly delighted by them; having enumerated their fine qualities of soul, he concludes: "Such truly rare qualities, which they owe not to any elevated education, but to nature alone, aroused in me the feeling that I regard this people as the best of all those I have hitherto known" Here are these qualities: "On visiting an Ainu dwelling on the shore of Rumyantsev Bay, I noted in the family living there, which consisted of 10 people, the happiest concord, one might almost say a perfect equality among its members. Having spent several hours there, we were quite unable to determine who was the head of the family. The elders showed no signs of authority over the young. When gifts were distributed, no one showed the least sign of displeasure at receiving less than another. They vied with one another in rendering us every kind of service.". And Rudanovsky writes: "A more peaceable and modest population than the one we encountered in the southern part of Sakhalin cannot exist." Any violence arouses in them revulsion and horror. A. Polonsky relates the following sad episode, drawn by him from the archives. It happened long ago, in the previous century. It occurred to the Cossack sotnik Chorny, who was bringing the Kuril Ainu under Russian subjecthood, to punish some of them with birch rods: "At the mere sight of the preparations for the punishment the Ainu were seized with horror, and when two women’s hands were being tied behind their backs so as to deal with them more conveniently, some of the Ainu fled to an inaccessible cliff, and one Ainu, with 20 women and children, went off to sea in a baidara [skin boat]... Those women who failed to escape were flogged, and six of the men were taken along on the baidaras, and, to prevent escape, their hands were tied behind their backs, but so mercilessly that one of them died. When his body, swollen and as if scalded about the hands, was thrown into the sea with a stone tied to it, Chorny, as a lesson to the rest of his comrades, pronounced: ’That is how we do things, the Russian way.’"
Почти все, писавшие об айно, отзывались об их нравах с самой хорошей стороны. Общий голос таков, что это народ кроткий, скромный, добродушный, доверчивый, сообщительный, вежливый, уважающий собственность, на охоте смелый и; по выражению д-ра Rollen’а, спутника Лаперуза, даже интеллигентный. Бескорыстие, откровенность, вера в дружбу и щедрость составляют их обычные качества. Они правдивы и не терпят обманов. Крузенштерн пришел от них в совершенный восторг; перечислив их прекрасные душевные качества, он заключает: "Такие подлинно редкие качества, коими обязаны они не возвышенному образованию, но одной только природе, возбудили во мне то чувствование, что я народ сей почитаю лучшим из всех прочих, которые доныне мне известны" Вот эти качества: "При посещении нашем одного аинского жилища на берегу зал‹ива› Румянцева, приметил я в семействе оного, состоявшем из 10 человек, счастливейшее согласие, или, почти можно сказать, совершенное между сочленами его равенство. Находившись несколько часов в оном, не могли мы никак узнать главы семейства. Старейшие не изъявляли против молодых никаких знаков повелительства. При оделении их подарками не показал никто ни малейшего вида неудовольствия, что ему досталось меньше, нежели другому. Наперерыв оказывали нам всякого рода услуги".. А Рудановский пишет: "Более мирного и скромного населения, какое мы встретили в южной части Сахалина, быть не может". Всякое насилие возбуждает в них отвращение и ужас. А. Полонский рассказывает следующий печальный эпизод, почерпнутый им из архивов. Дело происходило давно, в прошлом столетии. Казацкому сотнику Черному, приводившему курильских айно в русское подданство, вздумалось наказать некоторых розгами: "При одном виде приготовлений к наказанию айно пришли в ужас, а когда двум женщинам стали вязать руки назад, чтобы удобнее расправиться с ними, некоторые из айно убежали на неприступный утес, а один айно с 20 женщинами и детьми ушел на байдаре в море... Не успевших убежать женщин высекли, а мужчин шесть человек взяли с собою на байдары, а чтобы воспрепятствовать побегу, им связали руки назад, но так немилостиво, что один из них умер. Когда его, распухшего и как будто с обваренными руками, бросили с камнем в море, Черный в назидание прочим его товарищам проговорил: У нас по-русски так водится".
In conclusion, a few words about the Japanese, who play so prominent a part in the history of Southern Sakhalin. It is known that the southern third of Sakhalin has belonged unconditionally to Russia only since 1875; before that it was reckoned among the Japanese possessions. In Prince Ye. Golitsyn’s "Guide to Practical Navigation and Nautical Astronomy" of 1854 — a book which sailors still use to this day — even Northern Sakhalin, with Cape Maria and Cape Elizabeth, is assigned to Japan. Many, including Nevelskoy, doubted that Southern Sakhalin belonged to Japan, and even the Japanese themselves apparently were not certain of it, until the Russians, by their strange conduct, impressed upon them that Southern Sakhalin was indeed Japanese land. The Japanese first appeared in the south of Sakhalin only at the beginning of this century, not before. In 1853 N. V. Busse recorded a conversation of his with old Ainu men, who remembered the time of their independence and said: "Sakhalin is the land of the Ainu; there is no Japanese land on Sakhalin." In 1806, the year of Khvostov’s exploits, there was on the shore of Aniva only one Japanese settlement, and its buildings were all of new boards, so that it was evident the Japanese had settled there quite recently. Krusenstern was in Aniva in April, when the herring were running, and from the extraordinary abundance of fish, whales, and seals the water seemed to boil, and yet the Japanese had neither seines nor nets, and scooped up the fish with buckets — which means that of the rich fishing enterprises that were later set up on so grand a scale there was then not the slightest hint. In all likelihood these first Japanese colonists were fugitive criminals, or else men who had been to a foreign land and were for that reason banished from their own country.
В заключение несколько слов об японцах, играющих такую видную роль в истории Южного Сахалина. Известно, что южная треть Сахалина принадлежит безусловно России лишь с 1875 года, раньше же ее относили к японским владениям. В "Руководстве к практической навигации и мореходной астрономии" кн. Е. Голицына 1854 г., – в книге, которою моряки пользуются до сегодня, – к Японии отнесен даже Северный Сахалин с мысами Марии и Елизаветы. Многие, в том числе Невельской, сомневались, что Южный Сахалин принадлежит Японии, да и сами японцы, по-видимому, не были уверены в этом до тех пор, пока русские странным поведением не внушили им, что Южный Сахалин в самом деле японская земля. Впервые японцы появились на юге Сахалина лишь в начале этого столетия, но не раньше. В 1853 г. Н. В. Буссе записал свой разговор со стариками айно, которые помнили время независимости своей и говорили: "Сахалин – земля аинов, японской земли на Сахалине нет". В 1806 г., в год подвигов Хвостова, на берегу Анивы было только одно японское селение и постройки в нем все были из новых досок, так что было очевидно, что японцы поселились тут очень недавно. Крузенштерн был в Аниве в апреле, когда шла сельдь, и от необычайного множества рыбы, китов и тюленей вода, казалось, кипела, между тем сетей и неводов у японцев не было, в они черпали рыбу ведрами, и, значит, о богатых рыбных ловлях, которые были поставлены на такую широкую ногу впоследствии, тогда и помину не было. По всей вероятности, эти первые японские колонисты были беглые преступники или же побывавшие на чужой земле и за это изгнанные из отечества.
At the beginning of this century our diplomacy too first turned its attention to Sakhalin. The envoy Rezanov, empowered to conclude a trade alliance with Japan, was also charged with "acquiring the island of Sakhalin, which is dependent neither on the Chinese nor on the Japanese." He conducted himself with extreme tactlessness. "Out of regard for the Japanese intolerance of the Christian faith" he forbade the crew to cross themselves and ordered that crosses, icons, prayer books, and "everything that in any way represents Christianity and bears upon it the sign of the cross" be taken away from everyone without exception. If Krusenstern is to be believed, Rezanov was refused even a chair at his audience, was not permitted to keep his sword with him, and, "out of regard for their intolerance," went even without shoes. And this — an ambassador, a Russian grandee! It would seem hard to display less dignity. Having suffered a complete fiasco, Rezanov wished to take revenge on the Japanese. He ordered the naval officer Khvostov to frighten the Sakhalin Japanese, and this order was given not quite in the usual manner, somehow crookedly: in a sealed envelope, with the strict condition that it be opened and read only upon arrival at the place Khvostov wrecked the Japanese houses and sheds on the shore of Aniva and rewarded one Ainu elder with a silver medal on a St. Vladimir ribbon. This act of banditry greatly alarmed the Japanese government and made it wary. Somewhat later, on the Kuril Islands, Captain Golovnin and his companions were taken prisoner, exactly as in wartime. When afterward the governor of Matsumae released the prisoners, he solemnly declared to them: "You were all taken because of Khvostov’s robbery, and now word has been sent from the Okhotsk authorities explaining that Khvostov’s acts of robbery were merely the deeds of a brigand. This is now clear, and therefore I announce your return.".
В начале же этого столетия впервые обратила внимание на Сахалин и наша дипломатия. Посол Резанов, уполномоченный заключить торговый союз с Японией, должен был также еще "приобрести остров Сахалин, не зависимый ни от китайцев, ни от японцев". Вел он себя крайне бестактно. "В рассуждении нетерпимости японцами христианской веры" он запретил экипажу креститься и приказал отобрать у всех без изъятия кресты, образа, молитвенники и "всё, что только изображает христианство и имеет на себе крестное знамение". Если верить Крузенштерну, то Резанову на аудиенции было отказано даже в стуле, не позволили ему иметь при себе шпагу и "в рассуждении нетерпимости" он был даже без обуви. И это – посол, русский вельможа! Кажется, трудно меньше проявить достоинства. Потерпевши полное фиаско, Резанов захотел мстить японцам. Он приказал морскому офицеру Хвостову попугать сахалинских японцев, и приказ этот был отдан не совсем в обычном порядке, как-то криво: в запечатанном конверте, с непременным условием вскрыть и прочитать лишь по прибытии на место Хвостов разгромил на берегу Анивы японские дома и сараи и наградил одного аинского старшину серебряною медалью на владимирской ленте. Этот разбой сильно встревожил японское правительство и заставил его быть настороже. Несколько позднее на Курильских островах был взят в плен капитан Головин и его спутники, точно в военное время. Когда потом матсмайский губернатор отпускал пленных, то торжественно объявил им: "Все вы по причине грабительства Хвостова были взяты, а теперь от охотского начальства прислано объяснение, что грабительства Хвостова были только разбойничьи поступки. Это ясно, и потому о возвращении вашем объявляю"..
Thus it was Rezanov and Khvostov who first acknowledged that Southern Sakhalin belonged to the Japanese. But the Japanese did not occupy their new possessions; they merely sent the surveyor Mamiya Rinzo to investigate what sort of island it was. In general, throughout this whole Sakhalin history, the Japanese, a clever, active, and cunning people, behaved somehow irresolutely and sluggishly, which can only be explained by the fact that they had as little confidence in their own right as the Russians did in theirs.
Итак, Резанов и Хвостов первые признали, что Южный Сахалин принадлежит японцам. Но японцы не заняли своих новых владений, а лишь послали землемера Мамиа-Ринзо исследовать, что это за остров. Вообще во всей этой сахалинской истории японцы, люди ловкие, подвижные и хитрые, вели себя как-то нерешительно и вяло, что можно объяснить только тем, что у них было так же мало уверенности в своем праве, как и у русских.
It appears that once the Japanese had become acquainted with the island, the idea of a colony arose among them, perhaps even an agricultural one, but any attempts in this direction, if they were made, could only have led to disappointment, since Japanese laborers, according to the engineer Lopatin, endured the winters with difficulty or could not endure them at all. Only Japanese entrepreneurs came to Sakhalin, rarely with wives, living here as if on bivouac, and only a small part, a few dozen, stayed for the winter, while the rest returned home on junks; they sowed nothing, kept no gardens or cattle, and brought with them from Japan everything necessary for life. The one thing that drew them to Southern Sakhalin was fish; it brought them great profit, being caught in abundance, and the Ainu, on whom the whole burden of the labor fell, cost them almost nothing. Income from the fisheries ran at first to as much as 50, later up to 300 thousand rubles annually, and it is no wonder, then, that the Japanese proprietors wore as many as seven silk robes apiece. In the early period the Japanese had their trading posts only on the shore of Aniva and at Mauka, and their principal point was in the ravine of Kusun-Kotan, where the Japanese consul now lives Details in Venyukov: "A General Survey of the Gradual Expansion of the Russian Borders in Asia and the Means of Their Defense. First Section: The Island of Sakhalin." — "Military Digest," 1872, No. 3.. Later they cut a clearing from Aniva to the Takoi valley; here, near present-day Galkino-Vraskoye, they had their storehouses; the clearing has not yet grown over to this day and is called the Japanese clearing. The Japanese also reached as far as Tarayka, where they caught the seasonal fish in the Poronai and founded the settlement of Siska. Their vessels went as far as Nyi Bay; that vessel with the handsome rigging which Polyakov found in 1881 at Tro was Japanese.
По-видимому, у японцев, после того как они познакомились с островом, возникла мысль о колонии, быть может даже сельскохозяйственной, но попытки в этом направлении, если они были, могли повести только к разочарованию, так как работники из японцев, по словам инж. Лопатина, переносили с трудом или вовсе не могли выносить зимы. На Сахалин приезжали только японские промышленники, редко с женами, жили здесь, как на бивуаках, и зимовать оставалась только небольшая часть, несколько десятков, остальные же возвращались на джонках домой; они ничего не сеяли, не держали огородов и рогатого скота, а всё необходимое для жизни привозили с собой из Японии. Единственное, что привлекало их на Южный Сахалин, была рыба; она приносила им большой доход, так как ловилась в изобилии, и айно, на которых лежала вся тяжесть труда, обходились им почти даром. Доход с промыслов простирался сначала до 50, а потом до 300 тыс. рублей ежегодно, и немудрено поэтому, что хозяева-японцы носили по семи шёлковых халатов. В первое время японцы имели свои фактории только на берегу Анивы и в Мауке, и главный их пункт находился в пади Кусун-Котан, где теперь живет японский консул Подробности у Венюкова; "Общий обзор постепенного расширения русских пределов Азии и способов обороны их. Первый участок: остров Сахалин". – "Военный сборник", 1872 г., No 3.. Позднее они прорубили просеку от Анивы до Такойской долины; тут, около нынешнего Галкина-Враского, находились у них магазины; просека не заросла до настоящего времени и называется японской. Доходили японцы и до Тарайки, где ловили периодическую рыбу в Поронае и основали селение Сиску. Суда их доходили даже до Ныйского залива; то судно с красивою оснасткой, которое Поляков застал в 1881 году в Тро, было японское.
Sakhalin interested the Japanese exclusively from the economic side, just as the fur-seal islands interested the Americans. But after the Russians founded the Muravyovsky post in 1853, the Japanese began to display political activity as well. The consideration that they might lose good income and free labor made them watch the Russians closely, and they already began trying to strengthen their influence on the island as a counterweight to Russian influence. But again, probably for want of confidence in their own right, this struggle with the Russians was irresolute to the point of absurdity, and the Japanese conducted themselves like children. They confined themselves to spreading gossip among the Ainu about the Russians and boasting that they would cut down all the Russians, and no sooner had the Russians founded a post in some locality than presently, in that same locality, but on the opposite bank of the stream, a Japanese picket would appear, and, for all their wish to seem terrible, the Japanese nonetheless remained peaceable and amiable people: they sent the Russian soldiers sturgeon, and when the latter turned to them for a seine net, they gladly granted the request.
Сахалин интересовал японцев исключительно только с экономической стороны, как американцев Тюлений остров. После же того, как в 1853 году русские основали Муравьевский пост, японцы стали проявлять и политическую деятельность. Соображение, что они могут потерять хорошие доходы и даровых рабочих, заставило их внимательно следить за русскими, и они уже старались усилить свое влияние на острове в противовес русскому влиянию. Но опять-таки, вероятно, за отсутствием уверенности в своем праве, эта борьба с русскими была нерешительна до смешного, и японцы держали себя, как дети. Они ограничивались только тем, что распускали среди айно сплетни про русских и хвастали, что они перережут всех русских, и стоило русским в какой-нибудь местности основать пост, как в скорости в той же местности, но только на другом берегу речки, появлялся японский пикет, и, при всем своем желании казаться страшными, японцы все-таки оставались мирными и милыми людьми: посылали русским солдатам осетров, и когда те обращались к ним за неводом, то они охотно исполняли просьбу.
In 1867 a treaty was concluded by which Sakhalin came to belong to both states under a right of joint ownership; Russians and Japanese each recognized in the other an equal right to dispose of matters on the island — meaning that neither side considered the island its own Probably at the wish of the Japanese, so that the enslavement of the Ainu might proceed on a lawful basis, there was included in the treaty, among other things, a hazardous clause, by which the natives, should they fall into debt, might discharge it through labor or some other service. And yet on Sakhalin there was not a single Ainu whom the Japanese did not consider their debtor.. By the treaty of 1875, Sakhalin finally became part of the Russian Empire, and Japan received in compensation all our Kuril Islands Nevelskoy insistently maintained that Sakhalin was Russian territory by right of its occupation by our Tungus in the 17th century, of its first description in 1742, and of the occupation of its southern part by the Russians in 1806. He considered the Orochi to be Russian Tungus, which the ethnographers do not agree with; the first description of Sakhalin was made not by Russians but by the Dutch, and as for the occupation of it in 1806, the claim to priority is refuted by the facts. There is no doubt that the right of first exploration belongs to the Japanese, and that the Japanese were the first to occupy Southern Sakhalin. And yet in our generosity we seem to have overstepped rather too far; it would have been possible "out of courtesy," as the peasants say, to give the Japanese five or six of the Kuril Islands nearest to Japan, but we gave up 22 islands, which, if the Japanese are to be believed, now bring them a million in annual income..
В 1867 г. заключен был договор, по которому Сахалин стал принадлежать обоим государствам на праве общего владения; русские и японцы признали друг за другом одинаковое право распоряжаться на острове, – значит, ни те, ни другие не считали остров своим Вероятно, по желанию японцев, чтобы порабощение айно происходило на законном основании, в договор был включен, между прочим, рискованный пункт, по которому инородцы, буде они войдут в долги, могут производить уплату их работою или какою другою услугой. А между тем на Сахалине не было ни одного айно, которого японцы не считали бы своим должником.. По трактату же 1875 г., Сахалин окончательно вошел в состав Российской империи, а Япония получила в вознаграждение все наши Курильские острова Невельской настойчиво признавал Сахалин русским владением по праву занятия его нашими тунгусами в XVII столетии, первоначального его описания в 1742 г. и занятия южной части его в 1806 г. русскими. Русскими тунгусами считал он орочей, с чем этнографы не согласны; первоначальное описание Сахалина сделано не русскими, а голландцами, что же касается занятия его в 1806 г., то первоначальность тут опровергается фактами. Несомненно, что право первого исследования принадлежит японцам, и японцы первые заняли Южный Сахалин. Но все-таки в своей щедрости мы, кажется, хватили через край; можно было бы "из уважения", как говорят мужики, отдать японцам пять-шесть Курильских островов, ближайших к Японии, а мы отдали 22 острова, которые, если верить японцам, приносят им теперь миллион ежегодного дохода..
Next to the ravine in which the Korsakovsky post lies, there is another ravine which has kept its name from the time when the Japanese settlement of Kusun-Kotan stood here. Not one of the Japanese buildings has survived here; there is, however, a little shop kept by a Japanese family selling groceries and small goods — I bought hard Japanese pears there — but this shop is of later origin. In the ravine, in the most conspicuous spot, stands a white house on which a flag sometimes flies — a red circle on a white field. This is the Japanese consulate.
Рядом с падью, в которой находится Корсаковский пост, есть еще падь, сохранившая свое название с того времени, когда здесь было японское селение Кусун-Котан. От японских построек не уцелело здесь ни одной; есть, впрочем, лавочка, в которой торгует японская семья бакалейными и мелочными товарами, – я покупал тут жесткие японские груши, – но эта лавочка уже позднейшего происхождения. В пади на самом видном месте стоит белый дом, на котором иногда развевается флаг – красный круг на белом фоне. Это японское консульство.
One morning, when the nor’easter was blowing and it was so cold in my quarters that I wrapped myself in a blanket, the Japanese consul Mr. Kuze and his secretary Mr. Sugiyama came to call on me. My first act was to apologize for how cold it was.
Как-то утром, когда дул норд-ост, а в квартире моей было так холодно, что я кутался в одеяло, ко мне пришли с визитом японский консул г. Кузе и его секретарь г. Сугиама. Первым долгом я стал извиняться, что у меня очень холодно.
"Oh no," my guests replied, "it is extremely warm at your place!"
– О нет, – отвечали мои гости, – у вас чрезвычайно тепло!
And in their expressions and the tone of their voices they tried to show that at my place it was not merely warm but even hot, and that my quarters were, in every respect, an earthly paradise. Both were pure-blooded Japanese with Mongol features, of medium height. The consul is about forty, has no beard, his mustache barely noticeable, of stout build; the secretary is some ten years younger, wears blue spectacles, and, by all appearances, is consumptive — a victim of the Sakhalin climate. There is another secretary, Mr. Suzuki; he is below average height, has a large mustache with drooping ends, Chinese-fashion, narrow, slanted eyes — from the Japanese point of view, an irresistible handsome fellow. Once, telling me about some Japanese minister, Mr. Kuze put it this way: "He is handsome and manly, like Suzuki." Outside their homes they wear European dress and speak Russian very well; visiting the consulate, I often found them with Russian or French books; their bookcase is full of them. They are people of European education, exquisitely polite, delicate, and cordial. For the local officials the Japanese consulate is a good, warm corner where one can forget prison, hard labor, and the petty vexations of the service, and, so to speak, take a rest.
И они на лицах и в тоне голоса старались показать, что у меня не только очень тепло, но даже жарко и что моя квартира – во всех отношениях рай земной. Оба они кровные японцы с монгольским типом лица, среднего роста. Консулу около сорока лет, бороды у него нет, усы едва заметны, сложения он плотного; секретарь же лет на десять моложе, носит синие очки, по всем видимостям, фтизик – жертва сахалинского климата. Есть еще другой секретарь, г. Сузуки; он ниже среднего роста, у него большие усы, концы которых опущены книзу, на китайский манер, глаза узкие, косые, – с японской точки зрения неотразимый красавец. Как-то, рассказывая про одного японского министра, г. Кузе выразился так: "Он красивый и мужественный, как Сузуки". Вне дома они ходят в европейском платье, говорят по-русски очень хорошо; бывая в консульстве, я нередко заставал их за русскими или французскими книжками; книг у них полон шкап. Люди они европейски образованные, изысканно вежливые, деликатные и радушные. Для здешних чиновников японское консульство – хороший, теплый угол, где можно забыться от тюрьмы, каторги и служебных дрязг и, стало быть, отдохнуть.
The consul serves as intermediary between the Japanese who come for the fisheries and the local administration. On days of high celebration he and his secretaries, in full ceremonial dress, walk from the ravine of Kusun-Kotan into the post to the district chief and congratulate him on the holiday; Mr. Bely repays them in kind: every first of December he and his colleagues go to Kusun-Kotan and congratulate the consul there on the birthday of the Japanese emperor. On these occasions champagne is drunk. When the consul visits the naval vessels, he is saluted seven times. It happened, while I was there, that decorations were received — the Order of Anna and the Order of Stanislaus, third class — conferred upon Messrs. Kuze and Suzuki. Mr. Bely, Major Sh., and the secretary of the police administration Mr. F., in uniform, ceremonious, set off for Kusun-Kotan to present the decorations, and I went along with them. The Japanese were greatly touched both by the decorations and by the ceremony, of which they are such enthusiasts; champagne was served. Mr. Suzuki made no secret of his delight and examined his decoration from every side with shining eyes, like a child with a toy; on his "handsome and manly" face I read a struggle: he wanted to run home at once and show the decoration to his young wife (he had recently married), and at the same time politeness required that he remain with the guests Relations between the local administration and the Japanese are excellent, as indeed they should be. Besides the mutual entertaining with champagne on ceremonial occasions, both sides find other means of maintaining these relations. I quote verbatim one of the documents received from the consul: "To the Chief of the Korsakovsky District. In reply to your communication of August 16 of this year, No. 741, I have given orders for the distribution of the four barrels of salted fish and five sacks of salt which you sent for the relief of those who suffered shipwreck on the brig and the junk. In their name, these poor people, I have the honor to express to you, dear sir, my most sincere gratitude for the sympathy and generosity you have shown toward your friendly neighboring nation with these goods, which are here of such great importance to them, of which I am fully persuaded, that they will forever retain a kindly memory of it. Consul of the Empire of Japan, Kuze." Incidentally, this letter can give an idea of the progress the young Japanese secretaries make in a short time in learning the Russian language. German officers who study Russian, and foreigners occupied with the translation of Russian literary works, write incomparably worse.
Консул служит посредником между японцами, приезжающими на промыслы, и местною администрацией. В высокоторжественные дни он и его секретари, в полной парадной форме, из пади Кусун-Котан идут в пост к начальнику округа и поздравляют его с праздником; г. Белый платит им тем же: ежегодно первого декабря он со своими сослуживцами отправляется в Кусун-Котан и поздравляет там консула с днем рождения японского императора. При этом пьют шампанское. Когда консул бывает на военных судах, то ему салютуют семь раз. Случилось, что при мне были получены ордена, Анна и Станислав третьей степени, пожалованные гг. Кузе и Сузуки. Г-н Белый, майор Ш. и секретарь полицейского управления г. Ф., в мундирах, торжественные, отправились в Кусун-Котан вручать ордена; и я поехал с ними. Японцы были очень тронуты и орденами, и торжественностью, до которой они такие охотники; подали шампанское. Г-н Сузуки не скрывал своего восторга и оглядывал орден со всех сторон блестящими глазами, как ребенок игрушку; на его "красивом и мужественном" лице я читал борьбу; ему хотелось поскорее побежать к себе и показать орден своей молоденькой жене (он недавно женился), и в то же время вежливость требовала, чтобы он оставался с гостями Отношения у местной администрации и японцев великолепные, какие и быть должны. Помимо взаимного угощения шампанским в торжественных случаях, обе стороны находят и другие средства для поддержания этих отношений. Привожу дословно одну из бумаг, полученных от консула: "Господину начальнику Корсаковского округа. На отношение от 16 августа сего года за No 741 мною сделано распоряжение о раздаче присланных вами для довольствия потерпевших крушение на бриге и джонке четырех бочек соленой рыбы и пять кульков соли. Притом я, по имени оных бедных, имею честь выразить вам, милостивый государь, весьма искреннюю признательность о ваших сочувствии и пожертвовании дружественной вашей соседней нации вещами, которые здесь для них столь важны, об этом я вполне уверен, что всегда остаются в них доброй памяти. Консул Японской империи Кузе". Кстати, это письмо может дать понятие о тех успехах, какие делают в короткое время молодые японские секретари при изучении русского языка. Германские офицеры, изучающие русский язык, и иностранцы, занимающиеся переводом русских литературных произведений, пишут несравненно хуже.
Japanese politeness is not cloying and is therefore agreeable, and however much of it is poured out, it does no harm, as the proverb says — butter does not spoil the porridge. One Japanese lathe-turner in Nagasaki, from whom our naval officers used to buy various trinkets, out of politeness always praised everything Russian. He would see a trinket-charm or a purse belonging to an officer, and he would break into raptures: "What a remarkable thing! What an exquisite thing!" One of the officers once brought back from Sakhalin a wooden cigarette case of crude, clumsy workmanship. "Well now," he thought, "I’ll catch out the turner. Let’s see what he says to this." But when the cigarette case was shown to the Japanese man, he was not at a loss. He shook it in the air and said with delight: "What a sturdy thing!".
Японская вежливость не приторна и потому симпатична, и как бы много ее ни было перепущено, она не вредит, по пословице – масло каши не портит. Один токарь-японец в Нагасаки, у которого наши моряки офицеры покупали разные безделушки, из вежливости всегда хвалил всё русское. Увидит у офицера брелок или кошелек и ну восхищаться: "Какая замечательная вещь! Какая изящная вещь!" Один из офицеров как-то привез из Сахалина деревянный портсигар грубой, топорной работы. "Ну, теперь, – думает, – подведу я токаря. Увидим, что он теперь скажет". Но когда японцу показали портсигар, то он не потерялся. Он потряс им в воздухе и сказал с восторгом: "Какая прочная вещь!".
Having finished the survey of Sakhalin’s inhabited places, I turn now to particulars, important and unimportant, of which the life of the colony at present is made up.
Кончивши обзор населенных мест Сахалина, перехожу теперь к частностям, важным и неважным, из которых в настоящее время слагается жизнь колонии.
XV
XV
Convict householders. — Transfer to settler status. — Choice of sites for new settlements. — Establishing a household. — Half-holders. — Transfer to peasant status. — Resettlement of peasants-from-exile to the mainland. — Life in the settlements. — Proximity of the prison. — Composition of the population by birthplace and by estate. — Village authorities.
Хозяева-каторжные. – Перечисление в поселенцы. – Выбор мест под новые селения. – Домообзаводство. – Половинщики. – Перечисление в крестьяне. – Переселение крестьян из ссыльных на материк. – Жизнь в селениях. – Близость тюрьмы. – Состав населения по месту рождения и по сословиям. – Сельские власти.
When punishment, apart from its direct purposes — vengeance, deterrence, or reform — is also set additional goals, such as colonization, it must of necessity continually adapt itself to the needs of the colony and make concessions. The prison is the antagonist of the colony, and the interests of the two run counter to one another. Life in the common cells enslaves the prisoner and, with time, transforms him; the instincts of a settled man, a house-proud householder, a family man, are stifled in him by the habits of herd life, he loses his health, ages, weakens morally, and the later he leaves the prison, the more reason there is to fear that what will emerge from him is not an active, useful member of the colony but merely a burden to it. And that is why colonizing practice has required, first of all, a reduction of the terms of imprisonment and forced labor, and in this respect our "Statute on Exiles" makes significant concessions. Thus, for convicts of the "reforming" category, ten months are counted as a year, and if convicts of the second and third categories — that is, those sentenced to terms of 4 to 12 years — are assigned to work in the mines, then every year spent on this work is counted as a year and a half On Sakhalin every office has a "Table for the Calculation of Terms." From it one can see that a man sentenced, say, to 17½ years actually spends 15 years and 3 months at hard labor, and, if he falls under an amnesty manifesto, only 10 years 4 months; one sentenced to 6 years is freed after 5 years and 2 months, and, in the case of a manifesto, after 3 years and 6 months.. By law, convicts who pass into the "reforming" category are permitted to live outside the prison, to build themselves houses, to marry, and to have money. But actual life in this direction has gone even further than the "Statute." To ease the transition from the condition of a convict to a more independent one, the Governor-General of the Amur region permitted, in 1888, the early release of hard-working, well-behaved convicts before the end of their term; announcing this order (No. 302), General Kononovich promises to discharge them from work two or even three years before the full term of labor expires. And, without any regulations or orders at all, simply because it is useful to the colony, outside the prison, in their own houses or in rented rooms, live, without exception, all the female convicts, many of those still under probation, and even lifers, if they have families or if they are good craftsmen, surveyors, dog-drivers, and the like. Many are allowed to live outside the prison simply "out of humanity," or on the reasoning that if such-and-such a man lives not in the prison but in a hut, no harm will come of it, or that if the lifer Z. is permitted to live in rented quarters only because he arrived with a wife and children, then it would be unjust not to permit the same to the short-term prisoner N.
Когда наказание, помимо своих прямых целей – мщения, устрашения или исправления, задается еще другими, например колонизационными целями, то оно по необходимости должно постоянно приспособляться к потребностям колонии и идти на уступки. Тюрьма – антагонист колонии, и интересы обеих находятся в обратном отношении. Жизнь в общих камерах порабощает и с течением времени перерождает арестанта; инстинкты оседлого человека, домовитого хозяина, семьянина заглушаются в нем привычками стадной жизни, он теряет здоровье, старится, слабеет морально, и чем позже он покидает тюрьму, тем больше причин опасаться, что из него выйдет не деятельный, полезный член колонии, а лишь бремя для нее. И потому-то колонизационная практика потребовала прежде всего сокращения сроков тюремного заключения и принудительных работ, и в этом смысле наш "Устав о ссыльных" делает значительные уступки. Так, для каторжных отряда исправляющихся десять месяцев считаются за год, и если каторжные второго и третьего разряда, то есть осужденные на сроки от 4 до 12 лет, назначаются на рудничные работы, то каждый год, проведенный ими на этих работах, засчитывается за полтора года На Сахалине в каждой канцелярии имеется "Таблица исчисления сроков". Из нее видно, что осужденный, положим, на 17 1/2 лет проводит на каторге в действительности 15 лет и 3 месяца, если же он попал под манифест, то только 10 лет 4 месяца; осужденный на 6 лет освобождается через 5 лет и 2 мес., а в случае манифеста через 3 года и 6 мес.. Каторжным по переходе в разряд исправляющихся закон разрешает жить вне тюрьмы, строить себе дома, вступать в брак и иметь деньги. Но действительная жизнь в этом направлении пошла еще дальше "Устава". Чтобы облегчить переход из каторжного состояния в более самостоятельное, приамурский генерал-губернатор в 1888 г. разрешил освобождать трудолюбивых и доброго поведения каторжных до срока; объявляя об этом приказе (No 302), ген. Кононович обещает увольнять от работ за два и даже за три года до окончания полного срока работ. И без всяких статей и приказов, а по необходимости, потому что это полезно для колонии, вне тюрьмы, в собственных домах и на вольных квартирах, живут все без исключения ссыльнокаторжные женщины, многие испытуемые и даже бессрочные, если у них есть семьи или если они хорошие мастера, землемеры, каюры и т. п. Многим позволяется жить вне тюрьмы просто "по-человечности" или из рассуждения, что если такой-то будет жить не в тюрьме, а в избе, то от этого не произойдет ничего худого, или если бессрочному Z. разрешается жить на вольной квартире только потому, что он приехал с женой и детьми, то не разрешить этого краткосрочному N. было бы уже несправедливо.
As of January 1, 1890, there were, in all three Sakhalin districts, 5,905 convicts of both sexes. Of these, those sentenced to terms up to 8 years numbered 2,124 (36%), from 8 to 12 — 1,567 (26.5%), from 12 to 15 — 747 (12.7%), from 15 to 20 — 731 (12.3%), lifers — 386 (6.5%), and recidivists, sentenced to terms of 20 to 50 years — 175 (3%). Short-term prisoners, sentenced to terms up to 12 years, make up 62.5%, that is, a little more than half of the total number. The average age of a convict at the moment of sentencing is unknown to me, but, judging by the age composition of the exile population at present, it must be no less than 35; if to this one adds the average duration of hard labor, 8 to 10 years, and if one further takes into account that at hard labor a man ages much sooner than under ordinary conditions, then it becomes evident that, with a literal execution of the court’s sentence and strict observance of the "Statute," with confinement under guard, forced labor under military escort, and so on, not only the long-term prisoners but also fully half of the short-term ones would enter the colony with their colonizing capacities already spent.
К 1 января 1890 г. во всех трех сахалинских округах состояло каторжных обоего пола 5905. Из них осужденных на сроки до 8 лет было 2124 (36%), от 8 до 12 – 1567 (26,5%), от 12 до 15 – 747 (12,7%), от 15 до 20 – 731 (12,3%), бессрочных 386 (6,5%) и рецидивистов, осужденных на сроки от 20 до 50 лет, – 175 (3%). Краткосрочные, осужденные на сроки до 12 лет, составляют 62,5%, то есть немного больше половины всего числа. Средний возраст только что осужденного каторжного мне не известен, но, судя по возрастному составу ссыльного населения в настоящее время, он должен быть не меньше 35 лет; если к этому прибавить среднюю продолжительность каторги 8 – 10 лет и если принять еще во внимание, что на каторге человек старится гораздо раньше, чем при обыкновенных условиях, то станет очевидным, что при буквальном исполнении судебного приговора и при соблюдении "Устава", со строгим заключением в тюрьме, с работами под военным конвоем и проч., не только долгосрочные, но и добрая половина краткосрочных поступала бы в колонию с уже утраченными колонизаторскими способностями.
At the time of my visit, convict householders of both sexes settled on allotments numbered 424; convicts of both sexes living in the colony as wives, common-law husbands, common-law wives, laborers, lodgers, and so on, I recorded as 908. In all, 1,332 lived outside the prison in their own huts or in rented quarters, which made up 23% of the total number of convicts I do not count here the convicts living with officials as servants. On the whole, I think that those living outside the prison make up 25%, that is, of every four convicts, the prison yields one to the colony. This percentage will rise considerably once article 305 of the "Statute," which permits those in the reforming category to live outside the prison, is extended also to the Korsakovsky district, where, at the wish of Mr. Bely, all convicts without exception live in the prison.. As householders, the convicts in the colony differ almost not at all from the settler-householders. Convicts attached to households as laborers do the same work as our village farmhands. The placing of a convict as a laborer with a good householder-peasant, likewise an exile, constitutes, for the present, the only form of penal labor worked out by Russian practice that is, without doubt, more humane than Australian indenture. Convict-lodgers merely sleep at their lodgings, but must appear for musters and work just as punctually as their comrades who live in the prison. Craftsmen, cobblers and joiners for instance, often work off their convict quota at their own lodgings In Alexandrovsk almost every householder keeps lodgers, and this gives the place an urban character. In one hut I recorded 17 people. But such crowded quarters differ little from the common cells..
При мне каторжных-хозяев обоего пола, сидевших на участках, было 424; каторжных обоего пола, проживавших в колонии в качестве жен, сожителей, сожительниц, работников, жильцов и проч., записано мною 908. Всего жило вне тюрьмы в собственных избах и на вольных квартирах 1332, что составляло 23% всего числа каторжных Я не считаю здесь каторжных, живущих у чиновников в качестве прислуги. В общем, я думаю, живущие вне тюрьмы составляют 25%, то есть из каждых четырех каторжных одного тюрьма уступает колонии. Процент этот значительно повысится, когда 305 статья "Устава", разрешающая исправляющимся жить вне тюрьмы, распространится также и на Корсаковский округ, в котором, по желанию г. Белого, все без исключения каторжные живут в тюрьме.. Как хозяева, каторжные в колонии почти ничем не отличаются от хозяев-поселенцев. Каторжане, состоящие при хозяйствах в качестве работников, делают то же, что наши деревенские работники. Отдача арестанта в работники к хорошему хозяину-мужику, тоже ссыльному, составляет пока единственный вид каторги, выработанный русскою практикой и, несомненно, более симпатичный, чем австралийское батрачество. Жильцы-каторжные лишь ночуют на квартирах, но на раскомандировки и работы должны являться так же аккуратно, как и их товарищи, живущие в тюрьме. Мастеровые, например сапожники и столяры, часто отбывают свой каторжный урок у себя на квартире В Александровске почти все хозяева держат жильцов, и это придает ему городскую физиономию. В одной избе я записал 17 человек. Но такие многолюдные квартиры мало чем отличаются от общих камер..
From the fact that a quarter of the entire body of convicts lives outside the prison, no particular disorder is to be observed, and I would gladly admit that it is difficult to bring order to our system of hard labor precisely because the remaining three-quarters live in the prisons. We can, of course, speak of the advantage of huts over common cells only as a probability, since we have as yet no precise observations on this point at all. No one has yet proven that among convicts living in huts, cases of crime and escape are observed less often than among those living in the prison, or that the labor of the former is more productive than that of the latter, but it is highly probable that prison statistics, which sooner or later will have to take up this question, will reach its final conclusion in favor of the huts. For now one thing is certain: the colony would gain if every convict, regardless of term, upon arrival on Sakhalin, set at once about building a hut for himself and his family and began his colonizing activity as early as possible, while still relatively young and healthy; and justice, too, would lose nothing by this, since, entering the colony from the very first day, the criminal would live through the hardest part before, rather than after, his transition to settler status.
Оттого, что четверть всего состава ссыльнокаторжных живет вне тюрьмы, особенных беспорядков не замечается, и я охотно признал бы, что упорядочить нашу каторгу нелегко именно потому, что остальные три четверти живут в тюрьмах. Говорить о преимуществе изб перед общими камерами мы можем, конечно, только с вероятностью, так как точных наблюдений по этой части у нас пока нет вовсе. Никто еще не доказал, что среди каторжников, живущих в избах, случаи преступлений и побегов наблюдаются реже, чем у живущих в тюрьме, и что труд первых производительнее, чем вторых, но весьма вероятно, что тюремная статистика, которая рано или поздно должна будет заняться этим вопросом, сделает свой окончательный вывод в пользу изб. Пока несомненно одно, что колония была бы в выигрыше, если бы каждый каторжный, без различия сроков, по прибытии на Сахалин тотчас же приступал бы к постройке избы для себя и для своей семьи и начинал бы свою колонизаторскую деятельность возможно раньше, пока он еще относительно молод и здоров; да и справедливость ничего бы не проиграла от этого, так как, поступая с первого же дня в колонию, преступник самое тяжелое переживал бы до перехода в поселенческое состояние, а не после.
When his term ends, the convict is released from labor and transferred to settler status. There are no delays in this. The new settler, if he has money and influence with the authorities, stays on in Alexandrovsk or in whatever settlement he likes, and buys or builds himself a house there, if he has not already acquired one while at hard labor; for such a man, farming and labor are not obligatory. But if he belongs to the gray mass, which forms the majority, he is usually placed on an allotment in the settlement the authorities designate, and if that settlement is crowded and there is no more land fit for allotments, he is placed on a ready-made household, as a co-owner or half-holder, or else sent to settle a new place Sakhalin is reckoned among the most remote places of Siberia. Probably in view of the exceptionally harsh climate, at first only those settlers were installed here who had served their hard labor on Sakhalin itself, and had thereby managed, if not to grow accustomed to the place, at least to get used to the sight of it beforehand. Now, however, this order appears to be changing. During my stay, by order of Baron A. N. Korf, a certain Iuda Gamberg, sentenced to exile-settlement in Siberia, was sent to Sakhalin and installed in Derbinskoye; in Dubki lives the settler Simon Saulat, who served his hard labor not on Sakhalin but in Siberia. There are already administrative exiles here too.. The choosing of sites for new settlements, which requires experience and some specialized knowledge, is entrusted to the local administration, that is, to the district chiefs, the prison superintendents, and the superintendents of settlements. There are no definite laws or instructions on this matter, and the whole business is left dependent on such a chance circumstance as the particular staff of officials at the time: whether they have long been in service and are familiar with the exile population and the locality, as, for example, Mr. Butakov in the north and Messrs. Bely and Yartsev in the south, or whether they are newly arrived, at best philologists, lawyers, and infantry lieutenants, and at worst wholly uneducated men who have never served anywhere before, mostly young city-dwellers unfamiliar with life. I have already written of the official who did not believe the natives and the settlers when they warned him that the site he had chosen for a settlement was flooded in spring and during heavy rains. During my stay one official, with his retinue, went 15–20 versts to examine a new site and returned home the same day, having managed in two or three hours to inspect the site thoroughly and approve it; he said the outing had been quite pleasant.
Когда кончается срок, каторжного освобождают от работ и переводят в поселенцы. Задержек при этом не бывает. Новый поселенец, если у него есть деньги и протекция у начальства, остается в Александровске или в том селении, которое ему нравится, и покупает или строит тут дом, если еще не обзавелся им, когда был на каторге; для такого сельское хозяйство и труд не обязательны. Если же он принадлежит к серой массе, составляющей большинство, то обыкновенно садится на участок в том селении, где прикажет начальство, и если в этом селении тесно и нет уже земли, годной под участки, то его сажают уже на готовое хозяйство, в совладельцы или половинщики, или же его посылают селиться на новое место Сахалин относится к отдаленнейшим местам Сибири. Вероятно, ввиду исключительно сурового климата, вначале водворяли здесь только тех поселенцев, которые отбывали каторгу на Сахалине же и успевали, таким образом, предварительно если не привыкнуть, то хоть приглядеться к месту. Теперь же, по-видимому, хотят изменить этот порядок. При мне, по приказанию барона А. Н. Корфа, был прислан на Сахалин и водворен в Дербинском некий Иуда Гамберг, приговоренный к ссылке в Сибирь на поселение; в Дубках проживает поселенец Симон Саулат, отбывавший каторгу не на Сахалине, а в Сибири. Есть уже здесь и административные ссыльные.. Выбор мест под новые селения, требующий опыта и некоторых специальных знаний, возложен на местную администрацию, то есть на окружных начальников, смотрителей тюрем и смотрителей поселений. Каких-нибудь определенных законов и инструкций на этот счет нет, и всё дело поставлено в зависимость от такого случайного обстоятельства, как тот или другой состав служащих: находятся ли они на службе уже давно и знакомы с ссыльным населением и с местностью, как, например, г. Бутаков на севере и гг. Белый и Ярцев на юге, или же это недавно поступившие, в лучшем случае филологи, юристы и пехотные поручики и в худшем – совершенно необразованные люди, раньше нигде не служившие, в большинстве молодые, не знающие жизни горожане. Я уже писал о чиновнике, который не поверил инородцам и поселенцам, когда те предупреждали его, что весною и во время сильных дождей место, которое он выбрал для селения, заливается водой. При мне один чиновник со свитой поехал за 15 – 20 верст осматривать новое место и вернулся домой в тот же день, успевши в два-три часа подробно осмотреть место и одобрить его; он говорил, что прогулка вышла очень милая.
The older and more experienced officials go out in search of new sites rarely and reluctantly, being always occupied with other business, while the younger ones are inexperienced and indifferent; the administration is slow to act, matters drag on, and the result is overcrowding in the settlements that already exist. And willy-nilly, in the end, one has to turn for help to convicts and to the soldier-overseers, who, by report, have sometimes chosen sites successfully. In 1888, in one of his orders (No. 280), General Kononovich, in view of the fact that neither in the Tymovsky nor in the Alexandrovsky district was there any more land for allotments, while the number of those needing them was rapidly growing, proposed to "immediately organize parties of reliable convicts under the supervision of thoroughly efficient overseers, more experienced in this matter and literate, or even officials, and to send such parties out in search of sites suitable for settlements." These parties wander over completely unexplored terrain, on which the foot of a surveyor has never yet trodden; sites are found, but it is unknown how high above sea level they lie, what the soil is like, what the water is like, and so on; the administration can only judge their fitness for settlement and agricultural use by guesswork, and so the final decision in favor of one place or another is usually made quite at random, on chance, without asking the opinion of either a doctor or a surveyor — there being no surveyor on Sakhalin at all — and the land-measurer appears at the new site only once the land has already been cleared and people are already living on it In time, the choice of new sites will be entrusted, in each district, to a commission made up of prison officials, a surveyor, an agronomist, and a doctor, and then, from that commission’s minutes, it will be possible to judge why this or that locality was chosen. At present a certain regularity is observed only in that people are most readily settled along river valleys and near roads, existing or projected. But even here one sees routine rather than any definite system. If some riverside valley is chosen, it is not because it has been better explored than others and is more suitable for cultivation, but only because it lies close to the center. The southwestern coast has a comparatively mild climate, but it is farther from Due or Alexandrovsk than the Arkovo valley and the valley of the Armudan river, and so the latter are preferred. And when people are settled along the line of a projected road, what is kept in view is not the inhabitants of the new settlement, but those officials and dog-drivers who will in time travel along that road. Were it not for this modest prospect — of enlivening and guarding the route and giving shelter to travelers — it would be hard to understand why, for instance, the settlements projected along the route running down the Tymi, from the river’s headwaters to Nyi Bay, are needed at all. For guarding and enlivening the route, the inhabitants will presumably receive rations and pay from the treasury. But if these settlements are to be a continuation of the present agricultural colony, and the administration is counting on rye and wheat, then Sakhalin will acquire a few thousand more hungry, lost paupers, living on heaven knows what..
Старшие и более опытные чиновники уходят на поиски новых мест редко и неохотно, так как всегда бывают заняты другими делами, а младшие неопытны и равнодушны; администрация проявляет медлительность, дело затягивается, и в результате получается переполнение уже существующих селений. И поневоле в конце концов приходится обращаться за помощью к каторжным и солдатам-надзирателям, которые, по слухам, иногда удачно выбирали места. В 1888 г. в одном из своих приказов (No 280) генерал Кононович, ввиду того что ни в Тымовском, ни в Александровском округах нет уже места для отвода участков, между тем как число нуждающихся в них быстро возрастает, предложил "немедленно организовать партии из благонадежных ссыльнокаторжных под надзором вполне расторопных, более опытных в этом деле и грамотных надзирателей или даже чиновников, и таковые отправлять к отысканию мест, годных под поселения". Эти партии бродят по совершенно не исследованной местности, на которую никогда еще не ступала нога топографа; места отыскивают, но неизвестно, как высоко лежат они над уровнем моря, какая тут почва, какая вода и проч.; о пригодности их к заселению и сельскохозяйственной культуре администрация может судить только гадательно, и потому обыкновенно ставится окончательное решение в пользу того или другого места прямо наудачу, на авось, и при этом не спрашивают мнения ни у врача, ни у топографа, которого на Сахалине нет, а землемер является на новое место, когда уже земля раскорчевана и на ней живут Со временем выбор новых мест будет возложен в каждом округе на комиссию из чинов тюремного ведомства, топографа, агронома и врача, и тогда по протоколам этой комиссии можно будет судить, почему выбрана та или другая местность. В настоящее время некоторая правильность замечается в том, что людей охотнее всего селят по долинам рек и около дорог, существующих или проектированных. Но и тут видна скорее рутина, чем какая-нибудь определенная система. Если выбирают какую-нибудь приречную долину, то не потому, что она лучше других исследована и наиболее пригодна для культуры, а потому только, что она находится недалеко от центра. Юго-западное побережье отличается сравнительно мягким климатом, но оно отстоит от Дуэ или Александровска дальше, чем Арковская долина и долина реки Армудана, и потому последние предпочитаются. Когда же селят на линии проектированной дороги, то при этом имеются в виду не жители нового селения, а те чиновники и каюры, которые со временем будут ездить по этой дороге. Если бы не эта скромная перспектива – оживлять и охранять тракт и давать приют проезжающим, то было бы трудно понять, для чего нужны, например, селения, проектируемые по тракту вдоль Тыми, от верховьев этой реки до Ныйского залива. За охранение и оживление тракта жители, вероятно, будут получать от казны денежное и пищевое довольствие. Если же эти селения будут продолжением теперешней сельскохозяйственной колонии и администрация рассчитывает на рожь и пшеницу, то Сахалин приобретет еще несколько тысяч голодных, потерянных бедняков, питающихся неизвестно чем..
The governor-general, after a tour of the settlements, conveying his impressions to me, put it this way: "Hard labor does not begin at hard labor, but on settlement." If the severity of a punishment is to be measured by the amount of labor and physical privation, then on Sakhalin the settlers often bear a harsher punishment than the convicts. The settler arrives at a new site, usually marshy and forested, with nothing but a carpenter’s axe, a saw, and a spade. He fells the timber, grubs out the stumps, digs ditches to drain the ground, and, all the while these preparatory works are going on, lives out under the open sky, on damp earth. Nowhere are the charms of the Sakhalin climate — with its overcast skies, its almost daily rains, and its low temperature — felt so keenly as during this work, when for weeks on end a man cannot for a single minute rid himself of the sensation of penetrating damp and chill. This is a veritable febris sachaliniensis Sakhalin fever (Latin)., with headache and aching in every limb, arising not from infection but from climatic influences. First the settlement is built, and only then the road to it, and not the other way around, and thanks to this a mass of strength and health is expended quite unproductively in hauling loads from the post, from which there are not even paths to the new site; the settler, laden with tools, provisions, and so on, makes his way through dense taiga, now knee-deep in water, now clambering over piles of deadfall, now catching himself in the stiff Labrador-tea bushes. Article 307 of the "Statute on Exiles" says that timber for building houses is to be issued to those settling outside the stockade; here this article is understood to mean that the settler must himself cut and prepare the timber. Formerly convicts were sent to help the settlers, and money was allotted for hiring carpenters and buying materials, but this practice was abandoned on the ground that "the result, as one official told me, was idlers; the convicts worked while the settlers meanwhile played at coin-pitching." Now the settlers manage by their own combined efforts, helping one another. A carpenter raises the frame, a stove-mason plasters the stove, sawyers prepare the boards. Whoever lacks strength or skill for the work but has a little money hires his own fellows. The strong and hardy bear the heaviest labor, while the weak, or those who have grown unused to peasant work in prison, if they are not playing coin-pitching or cards, or hiding from the cold, occupy themselves with some comparatively light task. Many grow exhausted, lose heart, and abandon their unfinished houses. Manzas [Chinese laborers] and Caucasians, who do not know how to build Russian huts, usually flee in the very first year. Almost half of the householders on Sakhalin have no houses, and this should be explained, it seems to me, above all by the difficulties the settler meets with in his initial setting-up. Homeless householders, according to data I take from the report of the inspector of agriculture, made up, in 1889, 50% of the total number in the Tymovsky district, 42% in the Korsakovsky, and, in the Alexandrovsky district, where household arrangements are attended with fewer difficulties and the settlers more often buy houses than build them, only 20%. When the frame is finished, the householder is issued glass and iron on loan. Of this loan, the chief of the island says in one of his orders: "To my greatest regret, this loan, like much else, is long in coming, paralyzing the desire to set up a household... Last year, in autumn, during my tour of the settlements of the Korsakovsky district, I happened to see houses waiting for glass, nails, and iron fittings for their stove dampers; this year I again found these same houses in similar expectation" (Order No. 318, 1889) Here is where the money the settler ought to have been earning during his term of hard labor, as payment for his work, would have come in more than handy. By law, a convict sentenced to penal servitude is assigned, out of the income produced by his labor, one-tenth part for any work he does. If, say, a day’s wage on road work is valued at 50 kopecks, then the convict ought to receive 5 kopecks a day. While under guard, a convict is permitted to spend on his own needs no more than half of the money he has earned, the remaining sums being paid out to him upon his release. No civil claims or court costs may be levied against money so earned, and, in the event of the convict’s death, it is paid out to his heirs. In the "File on the Organization of Sakhalin Island" for 1878, Prince Shakhovskoy, who was in charge of the Due hard-labor establishment in the 1870s, expresses an opinion which present-day administrators would do well to take both to heart and as a guide: "Payment to convicts for their labor gives the convict at least some property, and any property attaches him to the place; payment allows convicts, by mutual arrangement, to improve their food, to keep their clothing and quarters cleaner, while any habituation to comforts produces all the greater suffering when they are lacking, the more of these comforts there are; whereas the complete absence of them, together with an always gloomy, cheerless environment, produces in convicts such an indifference to life, and still more to punishment, that often, when the number of those flogged reached 80% of those present, one was driven to despair of the birch rod ever triumphing over those trivial, natural human needs for whose sake a man submits to lie down under the rods; payment to convicts, creating among them a certain independence, prevents the squandering of clothing, assists in setting up a household, and considerably reduces the treasury’s expenditure in the matter of attaching them to the land once they pass to settlement.".
Генерал-губернатор после объезда селений, передавая мне свои впечатления, выразился так: "Каторга начинается не на каторге, а на поселении". Если тяжесть наказания измерять количеством труда и физических лишений, то на Сахалине часто поселенцы несут более суровое наказание, чем каторжные. На новое место, обыкновенно болотистое и покрытое лесом, поселенец является, имея с собой только плотничий топор, пилу и лопату. Он рубит лес, корчует, роет канавы, чтобы осушить место, и всё время, пока идут эти подготовительные работы, живет под открытым небом, на сырой земле. Прелести сахалинского климата с его пасмурностью, почти ежедневными дождями и низкою температурой нигде не чувствуются так резко, как на этих работах, когда человек в продолжение нескольких недель ни на одну минуту не может отделаться от чувства пронизывающей сырости и озноба. Это настоящая febris sachaliniensis сахалинская лихорадка (лат.). с головною болью и ломотою во всем теле, зависящая не от инфекции, а от климатических влияний. Сначала строят селение и потом уже дорогу к нему, а не наоборот, и благодаря этому совершенно непроизводительно расходуется масса сил и здоровья на переноску тяжестей из поста, от которого к новому месту не бывает даже тропинок; поселенец, навьюченный инструментом, продовольствием и проч., идет дремучею тайгой, то по колена в воде, то карабкаясь на горы валежника, то путаясь в жестких кустах багульника. 307 статья "Устава о ссыльных" говорит, что поселяющимся вне острога отпускается лес для постройки домов; здесь эта статья понимается так, что поселенец сам должен нарубить себе лесу и заготовить его. В прежнее время на помощь поселенцам отпускались каторжные и выдавались деньги на наем плотников и покупку материалов, но этот порядок был оставлен на том основании, что "в результате, как рассказывал мне один чиновник, получались лодыри; каторжные работают, а поселенцы в это время в орлянку играют". Теперь поселенцы устраиваются общими силами, помогая друг другу. Плотник ставит сруб, печник мажет печь, пильщики готовят доски. У кого нет сил и уменья работать, но есть деньжонки, тот нанимает своих же товарищей. Крепкие и выносливые люди несут самую тяжелую работу, слабосильные же или отвыкшие в тюрьме от крестьянства, если не играют в орлянку или в карты или если не прячутся от холода, то занимаются какою-нибудь сравнительно легкою работой. Многие изнемогают, падают духом и покидают свои недостроенные дома. Манзы и кавказцы, не умеющие строить русских изб, обыкновенно бегут в первый же год. Почти половина хозяев на Сахалине не имеет домов, и это следует объяснить, как мне кажется, прежде всего трудностями, с которыми поселенец встречается при первоначальном обзаведении. Бездомовные хозяева, по данным, которые я беру из отчета инспектора сельского хозяйства, в 1889 г. в Тымовском округе составляли 50% всего числа, в Корсаковском – 42%, в Александровском же округе, где устройство хозяйств обставлено меньшими трудностями и поселенцы чаще покупают дома, чем строят, только 20%. Когда кончен сруб, хозяину выдаются в ссуду стекла и железо. Об этой ссуде начальник острова говорит в одном из своих приказов: "К величайшему сожалению, эта ссуда, как и многое другое, долго заставляет себя ждать, парализуя охоту к домообзаводству... В прошедшем году осенью, во время объезда поселений Корсаковского округа, мне приходилось видеть дома, ожидающие стекол, гвоздей и железа к задвижкам в печах, ныне я тоже застал эти дома в подобном ожидании" (приказ No 318, 1889 г.) Вот тут-то поселенцу как нельзя кстати могли бы пригодиться те деньги, которые он должен был бы получать в течение каторжного срока в вознаграждение за труд. По закону, арестанту, осужденному к ссылке в каторжные работы, за всякий труд назначается из вырученного дохода одна десятая часть. Если, положим, на дорожных работах поденщина оценивается в 50 к., то каторжный должен получать ежедневно по 5 к. Во время содержания под стражей арестанту позволяется расходовать на свои надобности не более половины заработанных денег, а остающиеся затем суммы выдаются ему при освобождении. На заработанные деньги не могут быть обращаемы никакие гражданские взыскания или судебные издержки, и в случае смерти арестанта они выдаются его наследникам. В "Деле об устройстве о. Сахалина" за 1878 г. кн. Шаховской, заведовавший в семидесятых годах дуйскою каторгой, высказывает мнение, которое следовало бы теперешним администраторам принять и к сведению и к руководству: "Вознаграждение каторжных за работы дает хотя какую-нибудь собственность арестанту, а всякая собственность прикрепляет его к месту; вознаграждение позволяет арестантам по взаимном соглашении улучшать свою пищу, держать в большей чистоте одежду и помещение, а всякая привычка к удобствам производит тем большее страдание в лишении их, чем удобств этих более; совершенное же отсутствие последних и всегда угрюмая, неприветливая обстановка вырабатывает в арестантах такое равнодушие к жизни, а тем более к наказаниям, что часто, когда число наказываемых доходило до 80% наличного состава, приходилось отчаиваться в победе розог над теми пустыми природными потребностями человека, ради выполнения которых он ложится под розги; вознаграждение каторжных, образуя между ними некоторую самостоятельность, устраняет растрату одежды, помогает домообзаводству и значительно уменьшает затраты казны в отношении прикрепления их к земле по выходе на поселение".
Tools are issued on loan for five years, on condition that the settler repay a fifth part of their value each year. In the Korsakovsky district a carpenter’s axe costs 4 rubles, a two-man saw 13 rubles, a spade 1 ruble 80 kopecks, a file 44 kopecks, nails 10 kopecks a funt. A wood-cutting axe is given on loan for 3 rubles 50 kopecks only if the settler does not also take a carpenter’s axe..
Инструмент выдается в ссуду на пять лет с условием, что поселенец ежегодно будет уплачивать пятую часть. В Корсаковском округе плотничий топор стоит 4 руб., продольная пила 13 руб., лопата 1 р. 80 к., подпилок 44 коп., гвозди 10 коп. за фунт. Дроворубный топор дают за 3 руб. 50 коп. в ссуду лишь в том случае, если поселенец не берет плотничьего..
No one thinks it necessary to survey a new site even while it is already being settled. Fifty to a hundred householders are sent to a new place, then tens more are added every year, and yet no one knows how many people the available good land there will support, and this is the reason why, usually, soon after settlement, crowding and a surplus of people begin to appear. This is not observed only in the Korsakovsky district; the posts and settlements of both northern districts, every one of them, are overcrowded with people. Even so unquestionably conscientious a man as A. M. Butakov, chief of the Tymovsky district, places people on allotments any which way, without any regard for the future, and in no district is there such a multitude of co-owners, or "supernumerary" householders, as precisely in his. It is as though the administration itself does not believe in the agricultural colony, and has gradually settled into the notion that a settler needs the land only for a short while, a mere six years, since, once he obtains peasant rights, he will surely leave the island, and that, under such conditions, the whole matter of allotments can have only a formal significance.
Не находят нужным исследовать новое место, даже когда уже заселяют его. Посылают на новое место 50 – 100 хозяев, затем ежегодно прибавляют десятки новых, а между тем никому не известно, на какое количество людей хватит там удобной земли, и вот причина, почему обыкновенно вскорости после заселения начинают уже обнаруживаться теснота, излишек людей. Этого не замечается только в Корсаковском округе, посты же и селения обоих северных округов все до одного переполнены людьми. Даже такой, несомненно, заботливый человек, как А. М. Бутаков, начальник Тымовского округа, сажает людей на участки как-нибудь, не соображаясь насчет будущего, и ни в одном округе нет такого множества совладельцев или сверхкомплектных хозяев, как именно у него. Похоже, как будто сама администрация не верит в сельскохозяйственную колонию и мало-помалу успокоилась на мысли, что земля нужна поселенцу ненадолго, всего на шесть лет, так как, получив крестьянские права, он непременно покинет остров, и что при таких условиях вопрос об участках может иметь одно лишь формальное значение.
Of the 3,552 householders I recorded, 638, or 18%, are co-owners, and if the Korsakovsky district, where only one householder is placed per allotment, is excluded, this percentage is considerably higher. In the Tymovsky district, the younger the settlement, the higher in it the percentage of half-holders; in Voskresenskoye, for instance, there are 97 householders and 77 half-holders; this means that finding new sites and allotting them to settlers grows more difficult with every passing year A householder and his co-owner live in the same hut and sleep on the same stove-bed. Joint ownership of an allotment is not hindered even by a difference of faith or of sex. I recall that in Rykovskoye the settler Golubev’s half-holder is the Jew Lyubarsky. There too, the settler Ivan Khavriyevich’s co-owner is Marya Brodyaga..
Из записанных мною 3552 хозяев 638, или 18%, составляют совладельцы, а если исключить Корсаковский округ, где на участки сажают только по одному хозяину, то процент этот будет значительно выше. В Тымовском округе чем моложе селение, тем выше в нем процент половинщиков; в Воскресенском, например, хозяев 97, а половинщиков 77; это значит, что находить новые места и отводить участки поселенцам с каждым годом становится всё труднее Хозяин и совладелец живут в одной избе и спят на одной печи. Владеть совместно участком не мешает различие вероисповеданий и даже полов. Помнится, в Рыковском у поселенца Голубева половинщик еврей Любарский. Там же у поселенца Ивана Хавриевича совладелица Марья Бродяга..
The setting up and proper conduct of a household is made an absolute obligation for the settler. For idleness, negligence, and unwillingness to establish a household, he is turned over to public labor — that is, convict labor — for a year, and transferred from his hut into the prison. Article 402 of the "Statute" permits the Governor-General of the Amur region "to maintain, at government expense, those Sakhalin settlers who, in the judgment of the local authorities, do not have the means to do so themselves." At present the majority of Sakhalin settlers, for the first two, and rarely three, years after their release from hard labor, receive from the treasury clothing and food rations in the amount of the ordinary convict allowance. Officials are moved to render such assistance to settlers by considerations both humane and practical. Indeed, it is hard to suppose that a settler could, at one and the same time, build himself a hut, prepare the land for the plow, and daily earn his own bread as well. But it is not uncommon to find, in the official orders, that such-and-such a settler is taken off the rations for negligence, for idleness, for the fact that "he has not begun building his house," and so on In what poverty, despite the subsidies and constant loans from the treasury, the rural inhabitants here serve out their terms, I have already had occasion to say. Here is a graphic depiction of this near-beggarly life, from the pen of an official person: "In the village of Lyutoga I entered the very poorest hovel, belonging to the settler Zerin, by trade a poor tailor, four years now in the process of setting himself up. The poverty and want of everything are striking: apart from a decrepit table and a stump of wood in place of a chair, no trace of furniture whatever; apart from a tin teapot made from a kerosene can, no sign of dishes or household utensils; instead of a bed, a heap of straw on which lies a sheepskin coat and a second shirt; as for his trade, nothing but a few needles, a few gray threads, a few buttons, and a copper thimble, which also serves as a pipe, the tailor having drilled a hole in it into which he inserts, as needed, a thin mouthpiece made of local reed: the tobacco proved to amount to no more than half a thimbleful" (Order No. 318, 1889).
Устройство хозяйства и правильное ведение его ставится поселенцу в непременную обязанность. За леность, нерадение и нежелание устраиваться хозяйством его обращают в общественные, то есть каторжные работы на один год и переводят из избы в тюрьму. Статья 402 "Устава" разрешает приамурскому генерал-губернатору "содержать на казенном довольствии тех из сахалинских поселенцев, кои, по признанию местных властей, не имеют к тому собственных средств". В настоящее время большинство сахалинских поселенцев в продолжение первых двух и редко трех лет по освобождении из каторжных работ получают от казны одежное и пищевое довольствие в размере обычного арестантского пайка. Оказывать такую помощь поселенцам побуждают администрацию соображения гуманного и практического свойства. В самом деле, трудно ведь допустить, чтобы поселенец мог в одно и то же время строить себе избу, готовить землю под пашню и вместе с тем ежедневно добывать себе кусок хлеба. Но не редкость встретить в приказах, что такой-то поселенец смещается с довольствия за нерадение, за леность, за то, что "он не приступил к постройке дома", и т. п. В какой бедности, несмотря на пособия и постоянные ссуды из казны, здешние сельские жители отбывают свои сроки, мне уже приходилось говорить. Вот картинное изображение этой почти нищенской жизни, принадлежащее перу официального лица: "В деревне Лютоге я вошел в самую бедную лачугу, принадлежащую поселенцу Зерину, по ремеслу плохому портному, уже четыре года устраивающемуся. Бедность и недостаток во всем поразительные: кроме ветхого стола и обрубка дерева вместо стула, никаких следов мебели; кроме жестяного чайника из керосиновой банки, никаких признаков посуды и домашней утвари; вместо постели кучка соломы, на которой лежит полушубок и вторая рубаха; по мастерству тоже ничего, кроме нескольких игол, нескольких серых ниток, нескольких пуговиц и медного наперстка, служащего вместе с тем и трубкой, так как портной, просверлив в нем отверстие, по мере надобности вставляет туда тоненький мундштучок из местного камыша: табаку оказалось не больше как на полнаперстка" (приказ No 318, 1889 г.).
After the expiration of ten years in settler status, settlers are entitled to transfer to peasant status. This new rank carries with it considerable rights. A peasant-from-exile may leave Sakhalin and settle wherever he pleases throughout Siberia, except in the Semirechye, Akmolinsk, and Semipalatinsk regions, may be registered, with their consent, to peasant communities, and may live in towns to practice a trade or industry; he is tried and punished on the basis of the general laws, and no longer under the "Statute on Exiles"; he receives and sends correspondence, likewise on general terms, without the preliminary censorship established for convicts and settlers. But in this new condition of his there still remains the chief element of exile: he has no right to return to his homeland Until 1888, persons who had received peasant rights were forbidden to leave Sakhalin. This prohibition, which took from the Sakhalin resident every hope of a better life, instilled in people a hatred for Sakhalin and, as a repressive measure, could only increase the number of escapes, crimes, and suicides; to its illusory practicality, justice itself was sacrificed, since the Sakhalin exile was forbidden what was permitted to the Siberian one. This measure was prompted by the consideration that if peasants were allowed to leave the island, Sakhalin would in the end become merely a place of temporary exile, and not a colony. But would perpetual confinement really have made Sakhalin into a second Australia? The vitality and prosperity of a colony depend not on prohibitions or decrees, but on the presence of conditions that guarantee a peaceful and secure life, if not to the exiles themselves, then at least to their children and grandchildren..
По истечении десяти лет пребывания в поселенческом состоянии поселенцам предоставляется перечисляться в крестьяне. Это новое звание сопряжено с большими правами. Крестьянин из ссыльных может оставить Сахалин и водвориться, где пожелает, по всей Сибири, кроме областей Семиреченской, Акмолинской и Семипалатинской, приписываться к крестьянским обществам, с их согласия, и жить в городах для занятия ремеслами и промышленностью; он судится и подвергается наказаниям уже на основании законов общих, а не "Устава о ссыльных"; он получает и отправляет корреспонденцию тоже на общих основаниях, без предварительной цензуры, установленной для каторжных и поселенцев. Но в этом его новом состоянии все-таки еще остается главный элемент ссылки: он не имеет права вернуться на родину До 1888 г. лицам, получившим крестьянские права, был запрещен выезд из Сахалина. Это запрещение, отнимавшее у сахалинца всякую надежду на лучшую жизнь, внушало людям ненависть к Сахалину и, как репрессивная мера, могло только увеличить число побегов, преступлений и самоубийств; ее призрачной практичности приносилась в жертву сама справедливость, так как сахалинским ссыльным было запрещаемо то, что позволялось сибирским. Эта мера вызвана была соображением, что если крестьяне будут покидать остров, то в конце концов Сахалин будет лишь местом для срочной ссылки, а не колонией. Но разве пожизненность сделала бы из Сахалина вторую Австралию? Жизненность и процветание колонии зависят не от запрещений или приказов, а от наличности условий, которые гарантируют покойную и обеспеченную жизнь если не самим ссыльным, то хотя их детям и внукам..
The obtaining of peasant rights after ten years is, in the "Statute," attended by no special conditions at all. Except for the cases foreseen in the note to article 375, the sole condition here is the ten-year term, irrespective of whether the settler was a householder-farmer or merely a journeyman. The inspector of prisons for the Amur region, Mr. Kamorsky, when the subject came up between us, confirmed to me that the administration has no right to keep an exile in settler status longer than ten years, or to attach any conditions whatsoever to the granting of peasant rights after this term has passed. And yet on Sakhalin I happened to meet old men who had remained in settler status longer than ten years without yet having received peasant rank. Their statements, however, I did not manage to verify against the case records, and so I cannot judge how accurate they are. Old men may err in their reckoning, or simply lie, although, given the slovenliness and carelessness of the clerks and the incompetence of the junior officials, one might expect all manner of caprice from the Sakhalin offices. For those settlers who have "conducted themselves in a wholly commendable manner, engaged in useful labor, and acquired a settled way of life," the ten-year term may be reduced to six. Article 377, which grants this concession, is made use of by the chief of the island and the district chiefs on a wide scale; indeed, almost all the peasants I know received this rank after six years. But, unfortunately, "useful labor" and "settled way of life," on which the "Statute" conditions the concession, are understood differently in each of the three districts. In the Tymovsky district, for example, a settler will not be promoted to peasant status while he still owes the treasury money and while his hut is not roofed with planking. In Alexandrovsk, a settler does not engage in farming, has no need of tools or seed, and therefore incurs fewer debts; it is easier for him to obtain his rights. It is made an absolute condition that the settler be a householder, though among exiles, more often than in any other class of people, one meets those who are by nature unfit to be householders and feel themselves in their proper place only when serving as laborers. To the question of whether a settler who has no household of his own, because he serves as a cook to some official or as an apprentice to a shoemaker, may make use of the concession and obtain peasant rights at all, I was answered affirmatively in the Korsakovsky district, and indefinitely in both northern ones. Under such conditions, of course, there can be no talk of any norms, and if a new district chief were to demand of the settlers iron roofs and the ability to sing in the choir loft, it would be hard to prove to him that this is arbitrary.
Получение крестьянских прав через десять лет в "Уставе" не обставлено никакими особенными условиями. Кроме случаев, предусмотренных в примечании к 375 ст‹атье›, единственное условие тут – десятилетний срок, независимо от того, был ли поселенец хозяином-хлебопашцем или подмастерьем. Инспектор тюрем Приамурского края г. Каморский, когда у нас зашла речь об этом, подтвердил мне, что держать ссыльного в поселенческом состоянии дольше десяти лет или обставлять какими-либо условиями получение крестьянских прав по истечении этого срока администрация не имеет права. Между тем на Сахалине мне приходилось встречать стариков, которые пробыли в поселенцах дольше десяти лет, но крестьянского звания еще не получили. Показаний их, впрочем, я не успел проверить по статейным спискам и потому не могу судить, насколько они справедливы. Старики могут ошибаться в счете или просто лгать, хотя, при распущенности и бестолковости писарей и неумелости младших чиновников, от сахалинских канцелярий можно ожидать всяких капризов. Для тех поселенцев, которые "вели себя совершенно одобрительно, занимались полезным трудом и приобрели оседлость", десятилетний срок может быть сокращен до шести лет. 377 статьей, разрешающей эту льготу, начальник острова и окружные начальники пользуются в широких размерах; по крайней мере почти все крестьяне, которых я знаю, получили это звание через шесть лет. Но, к сожалению, "полезный труд" и "оседлость", которыми в "Уставе" обусловлено получение льготы, во всех трех округах понимаются различно. В Тымовском округе, например, поселенца не произведут в крестьяне, пока он должен в казну и пока у него изба не покрыта тесом. В Александровске поселенец сельским хозяйством не занимается, инструменты и семена ему не нужны и поэтому долгов он делает меньше; ему и права получить легче. Ставят непременным условием, чтобы поселенец был хозяином, между ссыльными же чаще, чем в какой-либо другой среде, встречаются люди, которые по натуре неспособны быть хозяевами и чувствуют себя на своем месте, когда служат в работниках. На вопрос, может ли воспользоваться льготой и вообще получить крестьянские права поселенец, который не имеет своего хозяйства, потому что служит поваром у чиновника или подмастерьем у сапожника, в Корсаковском округе ответили мне утвердительно, а в обоих северных – неопределенно. При таких условиях, конечно, о каких-либо нормах не может быть и речи, и если новый окружной начальник потребует от поселенцев железных крыш и уменья петь на клиросе, то доказать ему, что это произвол, будет трудно.
When I was in Siyantsy, the superintendent of settlements ordered 25 settlers to gather near the overseer’s quarters and announced to them that, by order of the chief of the island, they had been transferred into the peasant estate. The order had been signed by the general on January 27 and was announced to the settlers on September 26. The joyful news was received by all 25 settlers in silence; not one crossed himself, not one gave thanks, but all stood with serious faces and were silent, as though it had made them all sad to think that in this world everything, even suffering, comes to an end. When Mr. Yartsev and I began asking them who among them would remain on Sakhalin and who would leave, not one of the 25 expressed a wish to stay. All said that they were drawn to the mainland and would gladly leave at once, but that they had no means, and needed to think it over. And there followed talk of how money for the road alone was not enough — after all, the mainland too, it seems, loves money: one would have to bother about being accepted into a community, and to entertain people, and to buy a bit of land, and to build, this and that — one would need, looking at it, some hundred and fifty rubles. And where was that to come from? In Rykovskoye, despite its comparatively large size, I found only 39 peasants, and all of them were far from intending to put down roots there; all were preparing to leave for the mainland. One of them, by the name of Bespalov, is building on his allotment a large two-story house with a balcony, like a dacha, and everyone looks at the building in bewilderment and cannot understand why; the fact that a rich man, with grown sons, might perhaps remain forever in Rykovskoye, when he could perfectly well settle somewhere on the Zeya, strikes one as a strange whim, an eccentricity. In Dubki, a peasant given to card-playing, asked whether he would go to the mainland, answered me, gazing haughtily at the ceiling: "I shall try to get away" Only one man did I meet who expressed a wish to remain on Sakhalin forever: an unfortunate man, a farmer from Chernigov, sent here for raping his own daughter; he does not love his homeland, because he left behind there a bad memory of himself, and does not write to his children, now grown, so as not to remind them of him; nor does he go to the mainland, because his years no longer permit it..
Когда я был в Сиянцах, смотритель поселений приказал 25 поселенцам собраться около надзирательской и объявил им, что постановлением начальника острова они перечислены в крестьянское сословие. Постановление было подписано генералом 27 января, а объявлено поселенцам 26 сентября. Радостное известие было принято всеми 25 поселенцами молча; ни один не перекрестился, не поблагодарил, а все стояли с серьезными лицами и молчали, как будто всем им взгрустнулось от мысли, что на этом свете всё, даже страдания, имеет конец. Когда я и г. Ярцев заговорили с ними о том, кто из них останется на Сахалине, а кто уедет, то ни один из 25 не выразил желания остаться. Все говорили, что их тянет на материк и уехали бы с удовольствием тотчас же, но средств нет, надо обдумать. И пошли разговоры о том, что мало одних денег на дорогу, – небось материк тоже деньги любит: придется хлопотать о принятии в общество и угощать, покупать землишку и строиться, то да се – гляди, рублей полтораста понадобится. А где их взять? В Рыковском, несмотря на его сравнительно большие размеры, я застал только 39 крестьян, и все они были далеки от намерения пускать здесь корни; все собирались на материк. Один из них, по фамилии Беспалов, строит на своем участке большой двухэтажный дом с балконом, похожий на дачу, и все смотрят на постройку с недоумением и не понимают, зачем это; то, что богатый человек, имеющий взрослых сыновей, быть может, останется навсегда в Рыковском в то время, как отлично мог бы устроиться где-нибудь на Зее, производит впечатление странного каприза, чудачества. В Дубках один крестьянин-картежник на вопрос, поедет ли он на материк, ответил мне, глядя надменно в потолок: "Постараюсь уехать" Только одного я встретил, который выразил желание остаться на Сахалине навсегда: это несчастный человек, черниговский хуторянин, пришедший за изнасилование родной дочери; он не любит родины, потому что оставил там дурную память о себе, и не пишет писем своим, теперь уже взрослым, детям, чтобы не напоминать им о себе; не едет же на материк потому, что лета не позволяют..
What drives the peasants from Sakhalin is the awareness of their insecurity, boredom, constant fear for their children... The chief cause, though, is the passionate wish, if only before death, to breathe free air and live a real life, not a convict’s life. And the Ussuri region and the Amur, of which everyone speaks as of a promised land, are so near: sail three or four days by steamer, and there — freedom, warmth, good harvests... Those who have already resettled to the mainland and made their homes there write to their Sakhalin acquaintances that on the mainland people shake your hand, and vodka costs only 50 kopecks a bottle. Once, strolling along the pier in Alexandrovsk, I went into the launch shed and saw there an old man of 60 or 70 and an old woman with bundles and sacks, evidently ready for the road. We fell to talking. The old man had recently received his peasant rights and was now leaving with his wife for the mainland, first to Vladivostok, and then "wherever God grants." They had no money, by their own account. The steamer was not to leave for another twenty-four hours, but they had already trudged to the pier and were now hiding, with their belongings, in the launch shed, waiting for the steamer, as though afraid they might be sent back. They spoke of the mainland with love, with reverence, and with the certainty that there, indeed, was true, happy life. In the Alexandrovsk cemetery I saw a black cross with an image of the Mother of God and this inscription: "Here rests the ashes of the Maiden Afimya Kurnikova. Departed in the Year 1888: May 21st day. Her Age was 18 years. This Cross was erected in Memory and of the Departure of her parents for the mainland, the Year 1889, June, day [left blank]."
Гонят крестьян из Сахалина сознание необеспеченности, скука, постоянный страх за детей... Главная же причина – это страстное желание хотя перед смертью подышать на свободе и пожить настоящею, не арестантскою жизнью. А Уссурийский край и Амур, о котором говорят все, как о земле обетованной, так близки: проплыть на пароходе три-четыре дня, а там – свобода, тепло, урожаи... Те, которые уже переселились на материк и устроились там, пишут своим сахалинским знакомым, что на материке подают им руку и водка за бутылку стоит только 50 коп. Как-то, гуляя в Александровске на пристани, я зашел в катерный сарай и увидел там старика 60 – 70 лет и старуху с узлами и с мешками, очевидно собравшихся в дорогу. Разговорились. Старик недавно получил крестьянские права и теперь уезжал с женою на материк, сначала во Владивосток, а потом "куда бог даст". Денег, по их словам, у них не было. Пароход должен был отойти через сутки, но они уже прибрели на пристань и теперь со своим скарбом прятались в катерном сарае в ожидании парохода, будто боялись, чтобы их не вернули назад. О материке они говорили с любовью, с благоговением и с уверенностью, что там-то и есть настоящая счастливая жизнь. На Александровском кладбище я видел черный крест с изображением божией матери и с такою надписью: "Здесь покоится прах Девицы Афимьи Курниковой. скончалась в 1888 Году: мая 21 дня. Лет ей Отроду 18-ть. Крест сей поставлен в Знак памяти и Отъезда родителей на материк 1889 года июня дня".
A peasant is not permitted to leave for the mainland if his conduct is unreliable and he is in debt to the treasury. If he is living in cohabitation with an exiled woman and has children by her, the travel permit is issued to him only if he secures, out of his own property, the continued support of his common-law wife and of the children born to them out of wedlock (Order No. 92, 1889). On the mainland the peasant is registered to whatever volost he chooses; the governor, under whose jurisdiction that volost lies, informs the chief of the island, and the latter, in an order, instructs the police administration to strike such-and-such a peasant and the members of his family from the rolls — and, formally, there is one "unfortunate" the fewer. Baron A. N. Korf told me that if a peasant behaves badly on the mainland, he is sent back to Sakhalin, by administrative order, forever.
Крестьянина не отпускают на материк, если он неблагонадежного поведения и должен в казну. Если он состоит в сожительстве с ссыльною женщиной и имеет от нее детей, то билет на отлучку выдается ему только в том случае, если он обеспечит своим имуществом дальнейшее существование своей сожительницы и незаконно прижитых с нею детей (приказ No 92, 1889 г.). На материке крестьянин приписывается к облюбованной им волости; губернатор, в ведении которого находится волость, дает знать начальнику острова, и последний в приказе предлагает полицейскому управлению исключить крестьянина такого-то и членов его семьи из списков – и формально одним "несчастным" становится меньше. Барон А. Н. Корф говорил мне, что если крестьянин дурно ведет себя на материке, то он административным порядком высылается на Сахалин уже навсегда.
By report, the Sakhalin people live well on the mainland. I have read their letters, but I never had occasion to see for myself how they live in their new homes. I did, however, see one of them, though not in a village but in a town. Once in Vladivostok, the hieromonk Iraklii, a Sakhalin missionary and priest, and I were walking together out of a shop, when a man in a white apron and tall shiny boots, evidently a caretaker or a workman, catching sight of Father Iraklii, was overjoyed and came up for his blessing; it turned out this was one of Father Iraklii’s spiritual children, a peasant-from-exile. Father Iraklii recognized him, recalled his name and surname. "Well, how are you getting on here?" he asked. "Thank God, well!" the man answered animatedly.
По слухам, сахалинцы живут на материке хорошо. Письма их я читал, но видеть, как они живут на новых местах, мне не приходилось. Впрочем, я видел одного, но не в деревне, а в городе. Как-то во Владивостоке я и иеромонах Ираклий, сахалинский миссионер и священник, выходили вместе из магазина, и какой-то человек в белом фартуке и высоких блестящих сапогах, должно быть дворник или артельщик, увидев о. Ираклия, очень обрадовался и подошел под благословение; оказалось, что это духовное чадо о. Ираклия, крестьянин из ссыльных. О. Ираклий узнал его, вспомнил имя его и фамилию. "Ну, как живешь тут?" – спросил он. "Слава богу, хорошо!" – ответил тот с оживлением.
The peasants, so long as they have not yet departed for the mainland, live in the posts or settlements and run their households under the same unfavorable conditions as the settlers and the convicts. They still remain dependent on the prison authorities, and take off their caps at fifty paces, if they live in the south; they are treated better and are not flogged, but for all that they are not peasants in the true sense but convicts still. They live beside the prison and see it every day, and a convict prison and a peaceable farming existence are unthinkable side by side. Some authors have seen round dances in Rykovskoye and heard concertinas and rollicking songs there; I myself saw and heard nothing of the kind, and I cannot picture girls leading round dances near a prison. Even had I chanced to hear, besides the clank of chains and the shouting of overseers, some rollicking song besides, I would have taken it for a bad sign, since a kind and merciful man does not sing near a prison. The peasants and settlers, and their free wives and children, are oppressed by the prison regime; the prison order of things, like the military one, with its exceptional severities and its inescapable oversight from above, keeps them in constant tension and fear; the prison administration takes from them, for the prison’s use, meadows, the best fishing spots, the best timber; escaped convicts, prison usurers, and thieves wrong them; the prison executioner, walking about the street, frightens them; the overseers corrupt their wives and daughters, and, above all, the prison reminds them every minute of their past and of who they are and where they are.
Крестьяне, пока еще не отбыли на материк, живут в постах или селениях и ведут хозяйства при тех же неблагоприятных условиях, как поселенцы и каторжные. Они всё еще продолжают зависеть от тюремного начальства и снимать шапки за 50 шагов, если живут на юге; с ними обходятся лучше и не секут их, но всё же это не крестьяне в настоящем смысле, а арестанты. Они живут возле тюрьмы и видят ее каждый день, а ссыльнокаторжная тюрьма и мирное земледельческое существование немыслимы рядом. Некоторые авторы видели в Рыковском хороводы и слышали здесь гармонику и разудалые песни; я же ничего подобного не видел и не слышал и не могу себе представить девушек, ведущих хороводы около тюрьмы. Даже если бы мне случилось услышать, кроме звона цепей и крика надзирателей, еще разудалую песню, то я почел бы это за дурной знак, так как добрый и милосердный человек около тюрьмы не запоет. Крестьян и поселенцев и их свободных жен и детей гнетет тюремный режим; тюремное положение, подобно военному, с его исключительными строгостями и неизбежною начальственною опекой, держит их в постоянном напряжении и страхе; тюремная администрация отбирает у них для тюрьмы луга, лучшие места для рыбных ловель, лучший лес; беглые, тюремные ростовщики и воры обижают их; тюремный палач, гуляющий по улице, пугает их; надзиратели развращают их жен и дочерей, а главное, тюрьма каждую минуту напоминает им об их прошлом и о том, кто они и где они.
The rural inhabitants here do not yet form communities. There are as yet no grown natives of Sakhalin for whom the island would be a homeland; old-timers are very few, the majority are newcomers; the population changes every year; some arrive, others leave; and in many settlements, as I have already said, the inhabitants give the impression not of a village community but of a chance rabble. They call one another brothers, because they have suffered together, but they have little else in common, and remain strangers to one another. They do not believe alike and speak different languages. The old men despise this motley variety and say, laughing, what kind of community can there be, when in the very same settlement live Russians, Little Russians, Tatars, Poles, Jews, Finns, Kirghiz, Georgians, Gypsies?.. Of how unevenly the non-Russian element is distributed among the settlements I have already had occasion to speak To the question, "Of what province?" I received answers from 5,791 people: Tambov province gave 260, Samara 230, Chernigov 201, Kiev 201, Poltava 199, Voronezh 198, the Don region 168, Saratov 153, Kursk 151, Perm 148, Nizhny Novgorod 146, Penza 142, Moscow 133, Tver 133, Kherson 131, Yekaterinoslav 125, Novgorod 122, Kharkov 117, Oryol 115; each of the remaining provinces contributed fewer than a hundred. The Caucasian provinces together gave 213, or 3.6%. In the prisons the Caucasians make up a larger percentage than in the colony, which means that they fare poorly at hard labor and by no means all of them reach settler status; the causes here are frequent escapes and, probably, high mortality. The provinces of the Kingdom of Poland together gave 455, or 8%, Finland and the Baltic provinces 167, or 2.8%. These figures can give only an approximate idea of the population’s composition by place of birth, but scarcely anyone would venture to draw from them the conclusion that Tambov province is the most criminal, and that the Little Russians, of whom, incidentally, there are very many on Sakhalin, are more criminal than the Russians..
Здешние сельские жители еще не составляют обществ. Взрослых уроженцев Сахалина, для которых остров был бы родиной, еще нет, старожилов очень мало, большинство составляют новички; население меняется каждый год; одни прибывают, другие выбывают; и во многих селениях, как я говорил уже, жители производят впечатление не сельского общества, а случайного сброда. Они называют себя братьями, потому что страдали вместе, но общего у них все-таки мало и они чужды друг другу. Они веруют не одинаково и говорят на разных языках. Старики презирают эту пестроту и со смехом говорят, что какое может быть общество, если в одном и том же селении живут русские, хохлы, татары, поляки, евреи, чухонцы, киргизы, грузины, цыгане?.. О том, как неравномерно распределен по селениям нерусский элемент, мне уже приходилось упоминать На вопрос: "Какой губернии?" – мне ответили 5791 человек: Тамбовская дала – 260, Самарская – 230, Черниговская – 201, Киевская – 201, Полтавская – 199, Воронежская – 198, Донская область – 168, Саратовская – 153, Курская – 151, Пермская – 148, Нижегородская – 146, Пензенская – 142, Московская – 133, Тверская – 133, Херсонская – 131, Екатеринославская – 125, Новгородская – 122, Харьковская – 117, Орловская – 115; на каждую из остальных губерний приходится меньше ста. Кавказские губернии все вместе дали 213, или 3,6%. В тюрьмах кавказцы дают больший процент, чем в колонии, а это значит, что они неблагополучно отбывают каторгу и далеко не все выходят на поселение; причины тут – частые побеги и, вероятно, высокая смертность. Губернии Царства Польского все вместе дали 455, или 8%, Финляндия и остзейские губернии – 167, или 2,8%. Эти цифры могут дать лишь приблизительное понятие о составе населения по месту рождения, но едва ли кто решится выводить из них заключение, что Тамбовская губерния самая преступная и малороссы, которых, кстати сказать, очень много на Сахалине, преступнее русских..
Unfavorable to the growth of every settlement is, further, still another kind of variegation: the colony receives many who are old, weak, physically and mentally ill, criminal, unfit for work, practically unprepared, people who at home lived in towns and had nothing to do with farming. As of January 1, 1890, according to data I take from the government registers, there were on all Sakhalin, in the prisons and the colony together, 91 nobles, and, of the urban estates — that is, honorary citizens, merchants, townsmen, and foreign subjects — 924, which together made up 10% of the total number of exiles Nobles, and privileged persons generally, do not know how to plow or build huts; work must be done, the punishment that all bear must be borne, but the strength is lacking. Of necessity they seek out lighter labor, and often do nothing at all. But, on the other hand, they live in constant fear that their fate may change and that they will be sent to the mine, flogged, put in irons, and so on. For the most part these are people already wearied by life, modest, sorrowful, and, looking at them, one can in no way picture them in the role of criminals. But there also turn up rogues and impudent fellows, thoroughly corrupted, possessed of what might be called moral insanity moral irresponsibility (English)., giving the impression of a kind of jailhouse upstart; their manner of speech, their smiles, their gait, their servile obsequiousness — all of this has an unpleasant, vulgar tone. Be that as it may, it is terrible to be in their place. One convict, a former officer, being carried in a prisoner’s railway car to Odessa, saw through the window "a picturesque and poetic scene of fishing by the light of burning pine torches and flares... the fields of Little Russia were already green. In its oak and linden forests, near the railway, one could make out violets and lilies of the valley; one could all but smell the fragrance of the flowers, together with that of lost freedom" ("Vladivostok," 1886, No. 14). A former nobleman, a murderer, telling me how his friends had seen him off from Russia, said: "A consciousness awoke in me — I wanted only one thing, to efface myself, to sink through the floor, but my acquaintances did not understand this and vied with one another to console me and show me every attention." Nothing acts so unpleasantly upon the privileged convicts, when they are led or driven through the street, as the curiosity of free people, especially of acquaintances. If, in a crowd of convicts, people try to pick out some well-known criminal and ask about him loudly, calling him by name, this causes him great pain. Unfortunately, already-condemned privileged criminals are not infrequently mocked, both in the prison and in the street, and even in print. In one daily newspaper I read of a former counsellor of commerce that, supposedly, somewhere in Siberia, while walking under convoy, he was invited to have breakfast, and when, after breakfast, he was led onward, his hosts found a spoon missing: the counsellor of commerce had stolen it! Of a former Kammerjunker [gentleman of the bedchamber] it was written that he was not bored in exile, since he had a positive sea of champagne and as many Gypsy girls as he liked. This is cruel..
Неблагоприятно отзывается на росте каждого селения также еще пестрота иного рода: в колонию поступает много старых, слабых, больных физически и психически, преступных, неспособных к труду, практически не подготовленных, которые на родине жили в городе и не занимались сельским хозяйством. 1 января 1890 г., по данным, взятым мною из казенных ведомостей, на всем Сахалине, в тюрьмах и колонии, дворян было 91 и городских сословий, т. е. почетных граждан, купцов, мещан и иностранных подданных, 924, что вместе составляло 10% всего числа ссыльных Дворяне и вообще привилегированные не умеют пахать и рубить изб; надо работать, надо нести наказание, какое все несут, но сил нет. Поневоле они ищут легкого труда и даже часто ничего не делают. Но зато они находятся в постоянном страхе, что судьба изменится и их пошлют в рудник, телесно накажут, закуют в кандалы и проч. В большинстве это люди, уже утомленные жизнью, скромные, грустные, и когда глядишь на них, то никак не можешь представить себе их в роли уголовных преступников. Но попадаются также пройдохи и нахалы, вконец испорченные, одержимые moral insanity душевной невменяемостью (англ.)., производящие впечатление каких-то острожных выскочек; их манера говорить, улыбки, походка, лакейская услужливость, – всё это нехорошего, пошловатого тона. Как бы то ни было, страшно быть на их месте. Один каторжный, бывший офицер, когда его везли в арестантском вагоне в Одессу, видел в окно "живописную и поэтическую рыбную ловлю с помощью зажженных смоляных веток и факелов... поля Малороссии уже зеленели. В дубовых и липовых ее лесах близ полотна дороги можно заметить фиалки и ландыши; так и слышится аромат цветов и потерянной воли вместе" ("Владивосток", 1886 г., No 14). Бывший дворянин, убийца, рассказывая мне о том, как приятели провожали его из России, говорил: "У меня проснулось сознание, я хотел только одного – стушеваться, провалиться, но знакомые не понимали этого и наперерыв старались утешать меня и оказывать мне всякое внимание". На привилегированных арестантов, когда их ведут по улице или везут, ничто так неприятно не действует, как любопытство свободных, особенно знакомых. Если в толпе арестантов хотят узнать известного преступника и спрашивают про него громко, называя по фамилии, то это причиняет ему сильную боль. К сожалению, нередко глумятся над уже осужденными привилегированными преступниками и в тюрьме, и на улице, и даже в печати. В одной ежедневной газете я читал про бывшего коммерции советника, что будто бы где-то в Сибири, идучи этапом, он был приглашен завтракать, и когда после завтрака его повели дальше, то хозяева не досчитались одной ложки: украл коммерции советник! Про бывшего камер-юнкера писали, будто в ссылке ему не скучно, так как шампанского-де у него разливанное море и цыганок сколько хочешь. Это жестоко..
In every settlement there is a village elder [starosta], who is elected from among the householders, necessarily from settlers and peasants, and confirmed by the superintendent of settlements. Sober, sensible, literate men usually become elders; their office has not yet fully taken shape, but they try to resemble Russian village elders: they settle various minor matters, assign carts as required, stand up for their own people when necessary, and so on, and the elder of Rykovskoye even has his own seal. Some receive a salary.
В каждом селении есть староста, который избирается из домохозяев, непременно из поселенцев и крестьян, и утверждается смотрителем поселений. В старосты попадают обыкновенно люди степенные, смышленые и грамотные; должность их еще не определилась вполне, но они стараются походить на русских старост; решают разные мелкие дела, назначают подводы по наряду, вступаются за своих, когда нужно, и проч., а у рыковского старосты есть даже своя печать. Некоторые получают жалованье.
In every settlement there also lives an overseer, most often a lower-ranking man of the local detachment, illiterate, who reports to passing officials that all is well, and watches over the conduct of the settlers and sees that they do not leave without permission and that they occupy themselves with farming. He is the settlement’s nearest superior, often its sole judge, and his reports to his superiors are documents of no small importance in assessing how far a settler has succeeded in commendable conduct, household establishment, and settled life. Here is a sample of an overseer’s report:
В каждом селении живет также надзиратель, чаще всего нижний чин местной команды, безграмотный, который докладывает проезжим чиновникам, что всё обстоит благополучно, и наблюдает за поведением поселенцев и за тем, чтоб они без спросу не отлучались и занимались сельским хозяйством. Он ближайший начальник селения, часто единственный судья, и его донесения по начальству – это документы, имеющие немаловажное значение при оценке, насколько поселенец преуспел в одобрительном поведении, домообзаводстве и оседлости. Вот образчик надзирательского донесения:
LIST
СПИСОК
of the inhabitants of the settlement of Verkhny Armudan who are of bad conduct:
жителей селения Верхнего Армудана, кои дурнова поведения:
Surnames and given names
Фамилии и имена
Note as to precisely why
Отметка почему именно
1. Iduzhin, Ananiy
1. Издугин Ананий
Thief
Вор
2. Kiselyov, Pyotr Vasilyev
2. Киселев Петр Васильев
The same
Тоже
3. Glybin, Ivan
3. Глыбин Иван
The same
Тоже
1. Galynsky, Semyon
1. Галынский Семен
No provider for his household, and unauthorized [absence]
Домонерачитель и самовольный
2. Kazankin, Ivan
2. Казанкин Иван
The same
Тоже
XVI
XVI
The composition of the exile population by sex. – The woman question. – Convict women and female settlers. – Common-law partners, male and female. – Women of free status.
Состав ссыльного населения по полам. – Женский вопрос. – Каторжные женщины и поселки. – Сожители и сожительницы. – Женщины свободного состояния.
In the exile colony there are 53 women to every 100 men According to the 10th census, in the provinces of European Russia (1857-60) there were on average 104.8 women to every 100 men.. This ratio holds true only for the population living in cottages. There are, besides, men who spend their nights in the prisons, and unmarried soldiers, for whom, as one of the local commanders once put it, the "necessary object for the satisfaction of natural needs" is furnished by these same exiled or exile-adjacent women. But if, in determining the composition of the colony’s population by sex and family status, this category of men must also be taken into account, then only with a reservation. So long as they live in the prisons or barracks, they regard the colony purely from the standpoint of their needs; their visits to the colony play the part of a harmful outside influence that lowers the birth rate and raises morbidity, and a chance influence at that, which may be greater or smaller depending on how far the prison or barracks lies from the settlement – much as, in the life of a Russian village, there are the tramps and drifters who work nearby along the railway. If one takes all the men together, prison and barracks included, then the 53 shrinks by roughly half and we get a ratio of 100 to 25.
В ссыльной колонии на 100 мужчин приходится 53 женщины По 10-й ревизии в русских губерниях (1857-60 гг.) в среднем на 100 мужчин было 104,8 женщины.. Это отношение правильно только для населения, живущего в избах. Есть же еще мужчины, ночующие в тюрьмах, и холостые солдаты, для которых "необходимым предметом для удовлетворения естественных потребностей", как выразился когда-то один из здешних начальников, служат всё те же ссыльные или прикосновенные к ссылке женщины. Но если при определении состава населения колонии по полам и по семейному положению следует брать в расчет и этот разряд людей, то не иначе, как с оговоркой. Они, пока живут в тюрьмах или казармах, смотрят на колонию лишь с точки зрения потребностей; их визиты в колонию играют роль вредного внешнего влияния, понижающего рождаемость и повышающего болезненность, и притом случайного, которое может быть больше или меньше, смотря по тому, на каком расстоянии от селения находится тюрьма или казарма; это то же, что в жизни русской деревни золоторотцы, работающие по соседству на железной дороге. Если взять огулом всех мужчин, включая тюрьму и казармы, то 53 сократится приблизительно наполовину и мы получим отношение 100: 25.
Small as the figures 53 and 25 are, for a young exile colony developing moreover under the most unfavorable conditions, they cannot be called too low. In Siberia, women make up fewer than 10% of the convicts and settlers, and if one turns to non-Russian deportation practice, one finds colonists there – respectable farmers already – who were so little spoiled in this regard that they greeted with delight the prostitutes brought from the mother country and paid the ships’ crews 100 pounds of tobacco for each one. The so-called woman question is put on Sakhalin in an ugly way, but less vilely than in the West European penal colonies in the first period of their development. Not only female criminals and prostitutes make their way to the island. Thanks to the Main Prison Administration and the Volunteer Fleet, which have succeeded fully in establishing swift and convenient communication between European Russia and Sakhalin, the task facing wives and daughters wishing to follow their husbands and parents into exile has become considerably simpler. Not so very long ago there was one voluntarily-following wife to every 30 convicts; at present the presence of women of free status has become typical for the colony, and it is already hard to imagine, say, Rykovskoye or Novo-Mikhailovka without these tragic figures who "came to mend their husbands’ lives and lost their own." This, perhaps, is the one point on which our Sakhalin will not occupy the last place in the history of exile.
Как ни малы цифры 53 и 25, но для молодой ссыльной колонии, развивающейся к тому же при самых неблагоприятных условиях, их нельзя признать слишком низкими. В Сибири женщины среди каторжных и поселенцев составляют менее 10%, а если обратиться к нерусской депортационной практике, то встретим там колонистов, уже почтенных фермеров, которые до такой степени не были избалованы в этом отношении, что с восторгом встречали проституток, привозимых из метрополии, и платили судовщикам 100 фунтов табаку за каждую. Так называемый женский вопрос на Сахалине поставлен безобразно, но менее гадко, чем в западноевропейских ссыльных колониях в первое время их развития. На остров поступают не одни только преступницы и проститутки. Благодаря главному тюремному управлению и Добровольному флоту, которым вполне удалось установить скорое и удобное сообщение между Европейскою Россией и Сахалином, задача жен и дочерей, желающих следовать за мужьями и родителями в ссылку, значительно упростилась. Не так еще давно одна добровольно следовавшая жена приходилась на 30 преступников, в настоящее же время присутствие женщин свободного состояния стало типическим для колонии, и уже трудно вообразить, например, Рыковское или Ново-Михайловку без этих трагических фигур, которые "ехали жизнь мужей поправить и свою потеряли". Это, быть может, единственный пункт, по которому наш Сахалин в истории ссылки займет не последнее место.
Let me begin with the convict women. As of 1 January 1890, in all three districts, female criminals made up 11.5% of the total number of convicts This figure can serve only to determine the sex composition of the convicts; for a comparative assessment of the morality of the two sexes it gives no reliable material. Women land at hard labor less often not because they are more moral than men, but because, by the very structure of their lives and partly by the properties of their constitution, they are less exposed than men to outside influences and to the risk of committing grave criminal offenses. They do not serve in government offices or in the military, do not go off to seasonal trades, do not work in forests, mines, or at sea, and so are unacquainted with crimes of office and against military discipline, or with crimes whose direct commission requires masculine physical strength – robbing the mails, highway robbery, and the like; the statutes on crimes against chastity, on rape, defilement, and unnatural vices, touch men alone. But, on the other hand, they kill, torment, inflict grievous injuries, and conceal murders relatively more often than men do; among the latter, murderers make up 47%, and among female criminals, 57%. As for those convicted of poisoning, among women they are more numerous not only relatively but even in absolute numbers. In 1889, across all three districts, female poisoners were recorded as almost three times more numerous in absolute terms than male poisoners, and 23 times more numerous relatively. Be that as it may, fewer women come into the colony than men, and even taking into account the parties of free-status women arriving every year, the men still give an overwhelming preponderance. Such an uneven distribution of the sexes is unavoidable in an exile colony, and a balancing-out can occur only with the cessation of exile itself, or when the island begins to draw an immigrant element that merges with the exile element, or when we acquire our own Mrs. Fry, who will energetically campaign for the idea of sending to Sakhalin, for the sake of developing family life, a transport of honest girls from poor families.
Начну с каторжных женщин. К 1 января 1890 г. во всех трех округах преступницы составляли 11,5% всего числа каторжных Эта цифра может служить лишь для определения состава каторжных по полам, для сравнительной же оценки нравственности обоих полов она не дает надежного материала. Женщины реже попадают на каторгу не потому, что они нравственнее мужчин, а потому, что по самому строю жизни и отчасти по свойствам своей организации в меньшей степени, чем мужчины, подвержены внешним влияниям и риску совершать тяжкие уголовные преступления. Они не служат в канцеляриях и на военной службе, не уходят в отхожие промыслы, не работают в лесах, рудниках, на море, а потому не знают преступлений по должности и против военной дисциплины и преступлений, прямое участие в которых требует мужской физической силы, например: ограбление почты, разбой на большой дороге и т. п.; статьи о преступлениях против целомудрия, об изнасиловании, растлении и сверхъестественных пороках касаются одних лишь мужчин. Но зато они убивают, истязуют, наносят тяжкие увечья и укрывают убийства относительно чаще, чем мужчины; среди последних убийцы составляют 47%, а среди преступниц 57%. Что же касается осужденных за отравление, то среди женщин их больше не только относительно, но даже абсолютно. В 1889 г. по всем трем округам отравительниц было показано абсолютно почти в три раза больше, чем отравителей, а относительно в 23 раза. Как бы то ни было, женщин поступает в колонию меньше мужчин, и даже несмотря на ежегодно прибывающие партии женщин свободного состояния, мужчины все-таки дают подавляющий перевес. Такое неравномерное распределение полов неизбежно в ссыльной колонии и уравновешение может произойти только с прекращением ссылки или когда на остров начнет приливать иммиграционный элемент, который сольется со ссыльным, или появится у нас своя мистрис Фрей, которая будет энергически пропагандировать мысль об отправлении на Сахалин для развития семейственности транспорта честных девушек из бедных семейств.
On West European and Russian exile, and in particular on the woman question, see Professor I. Ya. Foinitsky’s well-known book "The Doctrine of Punishment in Connection with Prison Science.". From the colonizing point of view these women have one important advantage: they arrive in the colony at a comparatively young age; for the most part they are women of strong temperament, convicted of crimes of a romantic and domestic character: "came for her husband," "came for her mother-in-law"... These are, on the whole, murderers, victims of love and of family tyranny. Even those who came in for arson or for counterfeiting money are, in essence, paying the penalty for love, since they were drawn into the crime by their lovers.
О ссылке западноевропейской и русской, и в частности о женском вопросе, см. у проф. И. Я. Фойницкого в его известной книге "Учение о наказании в связи с тюрьмоведением".. С колонизационной точки зрения эти женщины имеют одно важное преимущество: они поступают в колонию в сравнительно молодом возрасте; это в большинстве женщины с темпераментом, осужденные за преступления романического и семейного характера: "за мужа пришла", "за свекровь пришла"... Это всё больше убийцы, жертвы любви и семейного деспотизма. Даже те из них, которые пришли за поджог или подделку денежных знаков, несут, в сущности, кару за любовь, так как были увлекаемы в преступление своими любовниками.
The element of love plays a fateful role in their sad existence both before and after trial. When they are being carried by steamer into exile, a rumor begins to circulate among them that on Sakhalin they will be married off against their will. And this alarms them. There was a case when they appealed to the ship’s officers with a request to intercede so that they should not be forcibly given away.
Любовный элемент играет в их печальном существовании роковую роль и до суда, и после суда. Когда их везут на пароходе в ссылку, то между ними начинает бродить слух, что на Сахалине их против воли выдадут замуж. И это волнует их. Был случай, когда они обратились к судовому начальству с просьбой походатайствовать, чтобы их не выдавали насильно.
Fifteen or twenty years ago, convict women, on arrival at Sakhalin, went straight into the brothel. "In the south of Sakhalin," Vlasov wrote in his report, "the women, for lack of a special building, are housed in the bakery... The commandant of the island, Deprerádovich, ordered the women’s section of the prison to be turned into a brothel." There could be no question of any work, since "only those who had misbehaved, or who had failed to earn masculine favor," were assigned to work in the kitchen, while the rest served "needs" and drank themselves senseless, and in the end the women, according to Vlasov, were corrupted to such a degree that, in a kind of stupor, they "sold their children for a bottle of spirits."
Лет 15 – 20 назад каторжные женщины по прибытии на Сахалин тотчас же поступали в дом терпимости. "На юге Сахалина, – писал Власов в своем отчете, – женщины за неимением особого помещения помещаются в здании пекарни... Начальник острова Депрерадович распорядился обратить женское отделение тюрьмы в дом терпимости". О каких-либо работах не могло быть и речи, так как "только провинившиеся или не заслужившие мужской благосклонности" попадали на работу в кухне, остальные же служили "потребностям" и пили мертвую, и в конце концов женщины, по словам Власова, были развращаемы до такой степени, что в состоянии какого-то ошеломления "продавали своих детей за штоф спирта".
Nowadays, when a party of women arrives at Alexandrovsk, they are first ceremoniously marched from the landing to the prison. The women, bent under the weight of bundles and sacks, trudge along the highway, listless and not yet recovered from seasickness, while behind them, as at a fair behind the players, come whole crowds of peasant women, muzhiks, children, and persons attached to the government offices. It is a scene like the run of the herring in Aniva, when whole hosts of whales, seals, and dolphins follow the fish, eager to feast on the roe-laden herring. The peasant settlers follow the crowd with honest, simple thoughts: they need a housekeeper. The peasant women look to see whether there are any countrywomen among the new party. The clerks and the overseers, for their part, need "girls." This usually takes place toward evening. The women are locked for the night in a cell prepared in advance for the purpose, and afterward, all through the night, in the prison and in the post, talk goes on about the new party, about the charms of family life, about the impossibility of keeping house without a woman, and so on. Within the first day, while the steamer has not yet departed for Korsakovsk, the newly arrived women are distributed among the districts. The distribution is carried out by the officials of Alexandrovsk, and so their own district gets the lion’s share both in quantity and in quality; somewhat less, and somewhat worse, goes to the nearest district, the Tymovsk. In the north a careful selection takes place; there, as though through a filter, only the youngest and prettiest remain, so that the fortune of living in the southern district falls to the lot of little more than old women and those who "do not deserve masculine favor." In the distribution no one gives a thought to the agricultural colony, and so on Sakhalin, as I have already said, the women are distributed among the districts with extreme unevenness, and moreover the worse the district, the less hope there is for the success of colonization, the more women it has: in the worst district, the Alexandrovsk, there are 69 women to every 100 men; in the middling, the Tymovsk, 47; and in the best, the Korsakovsk, only 36 Dr. A. V. Shcherbak writes in one of his feuilletons: "The unloading was finished only on the morning of the next day. There remained to receive the convicts assigned to Korsakovsk Post, and to obtain the various delivery receipts. The first, numbering 50 men and 20 women, were sent without delay. In the record lists no trades were noted for the men, and the women were very old. They sent us the worse lot." ("With the Convicts." – "Novoye Vremya," No. 5381)..
Теперь, когда прибывает партия женщин в Александровск, то ее прежде всего торжественно ведут с пристани в тюрьму. Женщины, согнувшись под тяжестью узлов и котомок, плетутся по шоссе, вялые, еще не пришедшие в себя от морской болезни, а за ними, как на ярмарке за комедиантами, идут целые толпы баб, мужиков, ребятишек и лиц, причастных к канцеляриям. Картина, похожая на ход сельдей в Аниве, когда вслед за рыбой идут целые полчища китов, тюленей и дельфинов, желающих полакомиться икряною селедкой. Мужики-поселенцы идут за толпой с честными, простыми мыслями: им нужна хозяйка. Бабы смотрят, нет ли в новой партии землячек. Писарям же и надзирателям нужны "девочки". Это обыкновенно происходит перед вечером. Женщин запирают на ночь в камере, заранее для того приготовленной, и потом всю ночь в тюрьме и в посту идут разговоры о новой партии, о прелестях семейной жизни, о невозможности вести хозяйство без бабы и т. п. В первые же сутки, пока еще пароход не ушел в Корсаковск, происходит распределение вновь прибывших женщин по округам. Распределяют александровские чиновники, и потому округ их получает львиную долю в смысле и количества и качества; немного поменьше в похуже получает ближайший округ – Тымовский. На севере происходит тщательный выбор; тут, как на фильтре, остаются самые молодые и красивые, так что счастье жить в южном округе выпадает на долю только почти старух и таких, которые "не заслуживают мужской благосклонности". При распределении вовсе не думают о сельскохозяйственной колонии, и потому на Сахалине, как я уже говорил, женщины распределены по округам крайне неравномерно, и притом чем хуже округ, чем меньше надежды на успехи колонизации, тем больше в нем женщин: в худшем, Александровском, на 100 мужчин приходится 69 женщин, в среднем, Тымовском – 47, и в лучшем, Корсаковском – только 36 Д-р А. В. Щербак в одном из своих фельетонов пишет: "Выгрузка окончена была только утром другого дня. Оставалось еще принять ссыльнокаторжных, назначенных в Корсаковский пост, и получить различные сдаточные квитанции. Первых, в числе 50 мужчин и 20 женщин, прислали без замедления. В статейных списках мужчин не значилось ремесел, а женщины были очень стары. Спускали поплоше" ("С ссыльнокаторжными". – "Новое время", No 5381)..
Of the women chosen for the Alexandrovsk district, a portion is assigned as servants to officials. After the prisons, the prisoner-transport carriage, and the ship’s hold, the clean and bright rooms of an official’s household seem to the woman, in the first while, an enchanted castle, and the master himself a good or evil genius holding unlimited power over her; soon, however, she grows used to her new position, but for a long time afterward the prison and the ship’s hold can still be heard in her speech: "I couldn’t say," "please eat, your high nobility," "just so." Another portion of the women go into the harems of the clerks and overseers; a third, the larger part, into the cottages of the settlers, women being given only to those who are better off and have influence. Even a convict, even one still in the probationary class, may obtain a woman if he is a man of means and enjoys some influence in the little world of the prison.
Из женщин, выбранных для Александровского округа, часть назначается в прислуги к чиновникам. После тюрем, арестантского вагона и пароходного трюма в первое время чистые и светлые чиновницкие комнаты кажутся женщине волшебным замком, а сам барин – добрым или злым гением, имеющим над нею неограниченную власть; скоро, впрочем, она свыкается со своим новым положением, но долго еще потом слышатся в ее речи тюрьма и пароходный трюм: "не могу знать", "кушайте, ваше высокоблагородие", "точно так". Другая часть женщин поступает в гаремы писарей и надзирателей, третья же, большая, в избы поселенцев, причем женщин получают только те, кто побогаче и имеет протекцию. Женщину может получить и каторжный, даже из разряда испытуемых, если он человек денежный и пользуется влиянием в тюремном мирке.
In Korsakovsk Post, too, newly arrived women are housed in a special barrack. The district chief and the overseer of settlements decide together which of the settlers and peasants is worthy of being given a woman. Preference is given to those already established, thrifty, and of good behavior. To this small number of chosen men an order is sent that on such-and-such a day and hour they are to come to the post, to the prison, to receive their women. And so on the appointed day, along the whole length of the road from Naibuchi to the post, one meets here and there men walking south who are, not without irony, called here "bridegrooms" or "the betrothed." They have a distinctly bridegroom-like look about them; one has got himself up in a red calico shirt, another in some extraordinary planter’s hat, a third in new shiny high-heeled boots bought no one knows where or under what circumstances. When they all arrive at the post, they are let into the women’s barrack and left there together with the women. For the first quarter or half hour the necessary tribute is paid to embarrassment and awkwardness; the bridegrooms wander about near the plank beds and look at the women silently and sternly, while the women sit with downcast eyes. Each man makes his choice; without grimaces of distaste, without smirks, but quite seriously, treating even plainness, and old age, and the convict look, "humanely"; he studies the women and tries to guess from their faces which of them would make a good housekeeper. Then some young woman, or some older one, "catches his eye"; he sits down beside her and starts a heartfelt conversation. She asks whether he has a samovar, whether his cottage is roofed with boards or with straw. He replies that he has a samovar, a horse, a two-year-old heifer, and that his cottage is roofed with boards. Only after this domestic examination, when both feel that the matter is settled, does she venture to ask a question:
В Корсаковском посту вновь прибывших женщин тоже помещают в особый барак. Начальник округа и смотритель поселений вместе решают, кто из поселенцев и крестьян достоин получить бабу. Преимущество дается уже устроившимся, домовитым и хорошего поведения. Этим немногим избранникам посылается приказ, чтобы они в такой-то день и час приходили в пост, в тюрьму, за получением женщин. И вот в назначенный день по всему длинному тракту от Найбучи до поста там и сям встречаются идущие к югу, как их здесь не без иронии величают, женихи или молодые. Вид у них какой-то особенный, в самом деле жениховский; один нарядился в красную кумачовую рубаху, другой в какой-то необыкновенной плантаторской шляпе, третий в новых блестящих сапогах с высокими каблуками, купленных неизвестно где и при каких обстоятельствах. Когда все они приходят в пост, их впускают в женский барак и оставляют тут вместе с женщинами. В первые четверть-полчаса платится необходимая дань смущению и чувству неловкости; женихи бродят около нар и молча и сурово поглядывают на женщин, те сидят потупившись. Каждый выбирает; без кислых гримас, без усмешек, а совершенно серьезно, относясь "по-человечеству" и к некрасоте, и к старости, и к арестантскому виду; он присматривается и хочет угадать по лицам: какая из них хорошая хозяйка? Вот какая-нибудь молодая или пожилая "показалась" ему; он садится рядом и заводит с нею душевный разговор. Она спрашивает, есть ли у него самовар, чем крыта у него изба, тесом или соломой. Он отвечает на это, что у него есть самовар, лошадь, телка по второму году и изба крыта тесом. Только уж после хозяйственного экзамена, когда оба чувствуют, что дело кончено, она решается задать вопрос:
"And you won’t ill-treat me, will you?"
– А обижать вы меня не будете?
The conversation ends there. The woman is registered to such-and-such a settler, in such-and-such a settlement – and the civil marriage is concluded. The settler takes his new partner home, and, for a fitting finale, so as not to lose face, hires a cart, often with his last money. At home the partner’s first act is to put on the samovar, and the neighbors, watching the smoke, remark with envy that so-and-so already has himself a woman.
Разговор кончается. Женщина приписывается к поселенцу такому-то, в селение такое-то – и гражданский брак совершен. Поселенец отправляется со своею сожительницей к себе домой и для финала, чтобы не ударить лицом в грязь, нанимает подводу, часто на последние деньги. Дома сожительница первым делом ставит самовар, и соседи, глядя на дым, с завистью толкуют, что у такого-то есть уже баба.
There is no hard labor for women on the island. It is true that women sometimes wash floors in the government offices, work in the kitchen gardens, sew sacks, but nothing steady or fixed, in the sense of heavy, compulsory labor, exists, and probably never will. Hard labor has been entirely ceded by the prison to the colony where women are concerned. When they are brought to the island, no one is thinking of punishment or reform, only of their capacity to bear children and to run a household. Convict women are handed out to settlers under the guise of laborers, on the strength of Article 345 of the "Statute on Exiles," which permits unmarried exiled women "to support themselves by service in the nearest settlements of the old inhabitants, until they marry." But this article exists only as a screen against the law forbidding fornication and adultery, since a convict woman or female settler living with a settler is, first and foremost, not a hired hand but his partner, his unlawful wife, with the knowledge and consent of the administration; in the official registers and orders her living under one roof with the settler is recorded as "joint establishment of a household" or "joint household-founding" For example, an order: "In accordance with the petition of the chief of the Alexandrovsk district, set out in his report of 5 January, No. 75, the convict woman of the Alexandrovsk prison, Akulina Kuznetsova, is transferred to the Tymovsk district for joint household-founding with the settler Alexei Sharapov" (1889, No. 25).; he and she together are called a "free family." One may say that, with the exception of a small number of privileged women and those who arrive on the island with their husbands, all convict women become partners. This should be taken as the rule. I was told that when one woman in Vladimirovka refused to go into a partnership and declared that she had come here to hard labor in order to work, and not for anything else, her words were said to have thrown everyone into bewilderment And indeed it is hard to see where the women would live if they refused such partnerships. No special quarters exist for them at hard labor. The official in charge of the medical department writes in his report for 1889: "On arrival at Sakhalin they are left to fend for themselves as regards lodging... for the payment of which some of them are not able to disdain [certain] means of procuring the funds.".
Каторжных работ для женщин на острове нет. Правда, женщины иногда моют полы в канцеляриях, работают на огородах, шьют мешки, но постоянного и определенного, в смысле тяжких принудительных работ, ничего нет и, вероятно, никогда не будет. Каторжных женщин тюрьма совершенно уступила колонии. Когда их везут на остров, то думают не о наказании или исправлении, а только об их способности рожать детей и вести сельское хозяйство. Каторжных женщин раздают поселенцам под видом работниц, на основании ст. 345 "Устава о ссыльных", которая разрешает незамужним ссыльным женщинам "пропитываться услугою в ближайших селениях старожилов, пока не выйдут замуж". Но эта статья существует только как прикрышка от закона, запрещающего блуд и прелюбодеяние, так как каторжная или поселка, живущая у поселенца, не батрачка прежде всего, а сожительница его, незаконная жена с ведома и согласия администрации; в казенных ведомостях и приказах жизнь ее под одною крышей с поселенцем отмечается как "совместное устройство хозяйства" или "совместное домообзаводство" Например, приказ: "Согласно ходатайства г. начальника Александровского округа, изложенного в рапорте от 5 января, за No 75, ссыльнокаторжная Александровской тюрьмы Акулина Кузнецова переводится в Тымовский округ для совместного домообзаводства с поселенцем Алексеем Шараповым" (1889 г., No 25)., он и она вместе называются "свободною семьей". Можно сказать, что, за исключением небольшого числа привилегированных и тех, которые прибывают на остров с мужьями, все каторжные женщины поступают в сожительницы. Это следует считать за правило. Мне рассказывали, что когда одна женщина во Владимировке не захотела идти в сожительницы и заявила, что она пришла сюда на каторгу, чтобы работать, а не для чего-нибудь другого, то ее слова будто бы привели всех в недоумение Да и трудно понять, где жили бы женщины, если б отказывались от сожительства. Особого помещения для них на каторге не существует. Заведующий медицинскою частью в своем отчете за 1889 г. пишет: "По прибытии на Сахалин им предоставляется самим заботиться о помещении... для оплаты которого приходится некоторым из них не пренебрегать способами для добывания средств"..
Local practice has worked out a particular view of the convict woman, one that has probably existed in all the exile colonies: not quite a human being, a housekeeper, and not quite a creature standing even below a domestic animal. The settlers of the village of Siska submitted the following petition to the district chief: "We most humbly beg your high nobility to release to us horned cattle for milk-bearing in the above-mentioned locality, and persons of the female sex for the establishment of domestic households." The commandant of the island, speaking in my presence with the settlers of the village of Uskovo and making them various promises, said, among other things:
Местная практика выработала особенный взгляд на каторжную женщину, существовавший, вероятно, во всех ссыльных колониях: не то она человек, хозяйка, не то существо, стоящее даже ниже домашнего животного. Поселенцы селения Сиска подали окружному начальнику такое прошение: "Просим покорнейше ваше высокоблагородие отпустить нам рогатого скота для млекопитания в вышеупомянутую местность и женского пола для устройства внутреннего хозяйства". Начальник острова, беседуя в моем присутствии с поселенцами селения Ускова и давая им разные обещания, сказал, между прочим:
"And as for women, I won’t leave you without."
– И насчет женщин вас не оставлю.
"It’s a bad thing that they send the women here from Russia not in spring but in autumn," an official once said to me. "In winter a woman has nothing to do, she’s no help to the peasant, only another mouth to feed. That’s why good householders are reluctant to take them in autumn."
– Нехорошо, что женщин присылают сюда из России не весной, а осенью, – говорил мне один чиновник. – Зимою бабе нечего делать, она не помощница мужику, а только лишний рот. Потому-то хорошие хозяева берут их осенью неохотно.
That is how one reasons in autumn about draft horses, when expensive fodder is expected come winter. Human dignity, and likewise the womanliness and modesty of the convict woman, are not taken into account under any circumstances; it is as if assumed that all this has been burned out of her by her disgrace, or lost by her while she was being dragged through prisons and way-stations. At least, when she is punished corporally, no one troubles himself with the thought that she might feel shame. But the degradation of her person has still never gone so far as to have her married off by force, or compelled into a partnership. Rumors of violence in this respect are as idle a fable as the gallows on the seashore or forced labor underground I myself always regarded these rumors with doubt, but nevertheless checked them on the spot and collected every case that might have given rise to them. It is told that some three or four years ago, when General Ginze was commandant of the island, in Alexandrovsk one convict woman, a foreigner, was given in marriage against her will to a former police inspector. The convict woman Yagelskaya, in the Korsakovsk district, received 30 strokes of the birch for wishing to leave her partner, the settler Kotlyarov. There, too, the settler Yarovaty complained that his woman refused to live with him. The order followed: "N.N., give her a whipping." – "How many?" – "Seventy." The woman was flogged, but she nonetheless got her way and went over to the settler Malovechkin, who now cannot praise her enough. The settler Rezvetsov, an old man, caught his partner with the settler Rodin and went to complain. The order followed: "Call her here!" The woman appeared. "So you, such-and-such, don’t want to live with Rezvetsov? The birch!" And Rezvetsov was ordered to punish his partner with his own hands, which he did. In the end she still got the upper hand, and I recorded her as partner not of Rezvetsov but of Rodin. These are all the cases the population remembers. If a convict woman, out of a quarrelsome nature or out of dissoluteness, changes partners too often, she is punished, but even such cases are rare and arise only from complaints by the settlers..
Так рассуждают осенью о рабочих лошадях, когда предвидятся зимою дорогие кормы. Человеческое достоинство, а также женственность и стыдливость каторжной женщины не принимаются в расчет ни в каком случае; как бы подразумевается, что всё это выжжено в ней ее позором или утеряно ею, пока она таскалась по тюрьмам и этапам. По крайней мере когда ее наказывают телесно, то не стесняются соображением, что ей может быть стыдно. Но унижение ее личности все-таки никогда не доходило до того, чтобы ее насильно выдавали замуж или принуждали к сожительству. Слухи о насилиях в этом отношении такие же пустые сказки, как виселица на берегу моря или работа в подземелье Лично я всегда относился с сомнением к этим слухам, но все-таки проверил их на месте и собрал все случаи, которые могли послужить поводом к ним. Рассказывают, что года 3 – 4 назад, когда начальником острова был генерал Гинце, в Александровске одна каторжная, иностранка, была выдана против воли за бывшего околоточного надзирателя. Каторжная Ягельская, в Корсаковском округе, получила 30 розог за то, что захотела уйти от своего сожителя поселенца Котлярова. Там же поселенец Яроватый пожаловался, что его баба отказывается жить с ним. Последовало распоряжение: "N. N., всыпьте ей". – "Сколько?" – "Семьдесят". Бабу высекли, но она все-таки настояла на своем и перешла к поселенцу Маловечкину, который теперь не нахвалится ею. Поселенец Резвецов, старик, застал свою сожительницу с поселенцем Родиным и пошел жаловаться. Последовало распоряжение: "Позвать ее сюда!" Баба явилась. "Так ты, такая-сякая, не хочешь жить с Резвецовым? Розог!" И Резвецову приказано было собственноручно наказать сожительницу, что тот и исполнил. В конце концов она все-таки взяла верх, и я уже записал ее сожительницей не Резвецова, а Родина. Вот и все случаи, о которых помнит население. Если каторжная женщина из сварливого характера или из распутства слишком часто меняет сожителей, то ее наказывают, но и такие случаи бывают редко и возникают только вследствие жалоб поселенцев..
Neither the woman’s old age, nor a difference of faith, nor a background as a vagrant, stands in the way of a partnership. I met partners of fifty years or more not only among young settlers but even among overseers who had scarcely turned twenty-five. It happens that an old mother and a grown daughter arrive together at hard labor; both become partners to settlers, and both begin bearing children as though in a race with one another. Catholics, Lutherans, and even Tatars and Jews frequently live with Russians. In Alexandrovsk I found, in one cottage, a Russian woman in the company of a large group of Kirghiz and men from the Caucasus, whom she waited on at table, and I recorded her as the partner of a Tatar, or, as she called him, a Chechen. In Alexandrovsk the Tatar Kerbalai, known to everyone there, lives with the Russian woman Lopushina and has three children by her In Verkhny Armudan I recorded Yekaterina Petrova as the partner of the Tatar Tukhvatula; she has children by him; the laborer in this household is a Muslim, and so are the guests. In Rykovskoye, the settler Magomet Uste-Nor lives with Avdotya Medvedeva. In Nizhny Armudan, the Lutheran settler Peretsky’s partner is the Jewish woman Leya Permut Brokha, and in Bolshoye Takoe the peasant exile Kalevsky lives with an Ainu woman.. Even vagrants settle down after a fashion into family life, and one of them, a vagrant named Ivan, aged 35, in Derbinskoye, told me with a smile that he had two partners: "One here, the other on a permit in Nikolayevsk." Some settlers live with a woman who has forgotten her own kin for ten years already, as with a wife, and still do not know her real name or where she comes from.
К сожительству не служат помехой ни старость женщины, ни различие вероисповеданий, ни бродяжеское состояние. Сожительниц, имеющих 50 и более лет, я встречал не только у молодых поселенцев, но даже у надзирателей, которым едва минуло 25. Бывает, что приходят на каторгу старуха мать и взрослая дочь; обе поступают в сожительницы к поселенцам, и обе начинают рожать как бы вперегонку. Католики, лютеране и даже татары и евреи нередко живут с русскими. В Александровске в одной избе я встретил русскую бабу в большой компании киргиз и кавказцев, которым она прислуживала за столом, и записал ее сожительницей татарина, или, как она называла его, чеченца. В Александровске всем известный здесь татарин Кербалай живет с русскою Лопушиной и имеет от нее троих детей В Верхнем Армудане у татарина Тухватулы я записал сожительницей Екатерину Петрову; она имеет от него детей; работник в этой семье магометанин, гости тоже. В Рыковском поселенец Магомет Усте-Нор живет с Авдотьей Медведевой. В Нижнем Армудане у лютеранина поселенца Перецкого сожительница еврейка Лея Пермут Броха, а в Большом Такоэ крестьянин из ссыльных Калевский сожительствует с аинкой.. Бродяги тоже устраиваются на семейную ногу, и один из них, бродяга Иван, 35 лет, в Дербинском, даже заявил мне с улыбкой, что у него две сожительницы: "Одна здесь, другая по билету в Николаевске". Иной поселенец живет с женщиной, не помнящей родства, уже лет десять, как с женой, а всё еще не знает ее настоящего имени и откуда она родом.
Asked how they are getting on, the settler and his partner usually answer: "We live well." And some convict women told me that at home in Russia, from their own husbands, they had known only abuse, beatings, and being taunted with the bread they ate, but that here, at hard labor, they had first seen the light of day. "Thank God, I now live with a good man, he takes pity on me." Exiles are protective of their partners and value them.
На вопрос, как им живется, поселенец и его сожительница обыкновенно отвечают: "Хорошо живем". А некоторые каторжные женщины говорили мне, что дома в России от мужей своих они терпели только озорства, побои да попреки куском хлеба, а здесь, на каторге, они впервые увидели свет. "Слава богу, живу теперь с хорошим человеком, он меня жалеет". Ссыльные жалеют своих сожительниц и дорожат ими.
"Here, for want of women, the muzhik himself does the plowing, the cooking, the milking, and the mending," Baron A. N. Korf said to me, "and if a woman does fall to him, he holds fast to her. See how he dresses her up. A woman is held in honor among the exiles."
– Здесь, за недостатком женщин, мужик сам и пашет, и стряпает, и корову доит, и белье починяет, – говорил мне барон А. Н. Корф, – и уж если к нему попадет женщина, то он крепко держится за нее. Посмотрите, как он наряжает ее. Женщина у ссыльных пользуется почетом.
"Which, however, does not prevent her from going about with bruises," General Kononovich, who was present at the conversation, added on his own account.
– Что, впрочем, не мешает ей ходить с синяками, – прибавил от себя ген. Кононович, присутствовавший при разговоре.
There are quarrels, too, and fights, and it does come to bruises, but a settler still corrects his partner with some caution, since strength is on her side: he knows she is his in no lawful sense, and may leave him at any time to go to another. It is understandable, of course, that the exiles do not spare their women out of this apprehension alone. However simply the unlawful families of Sakhalin are put together, they are not altogether strangers even to love in its purest, most attractive form. In Duyé I saw a mad convict woman, an epileptic, living in the cottage of her partner, himself a convict; he tends her like a devoted nurse, and when I remarked to him that it must surely be hard for him to live in one room with such a woman, he answered cheerfully, "It’s nothing at all, your high nobility, out of humanity!" In Novo-Mikhailovka the partner of one settler has long since lost the use of her legs and lies day and night in the middle of the room on some rags, and he tends her, and when I began assuring him that it would be more convenient for him if she lay in the hospital, he too began to speak of humanity.
Бывают и ссоры, и драки, и дело доходит до синяков, но всё же поселенец учит свою сожительницу с опаской, так как сила на ее стороне: он знает, что она у него незаконная и во всякое время может бросить его и уйти к другому. Понятно, что ссыльные жалеют своих женщин не из одной только этой опаски. Как ни просто складываются на Сахалине незаконные семьи, но и им бывает не чужда любовь в самом ее чистом, привлекательном виде. В Дуэ я видел сумасшедшую, страдающую эпилепсией каторжную, которая живет в избе своего сожителя, тоже каторжного; он ходит за ней, как усердная сиделка, и когда я заметил ему, что, вероятно, ему тяжело жить в одной комнате с этою женщиной, то он ответил мне весело: "Ничево-о, ваше высокоблагородие, по человечности!" В Ново-Михайловке у одного поселенца сожительница давно уже лишилась ног и день и ночь лежит среди комнаты на лохмотьях, и он ходит за ней, и когда я стал уверять его, что для него же было бы удобнее, если бы она лежала, в больнице, то и он тоже заговорил о человечности.
Alongside good and ordinary families one also comes across, here and there, that category of free family to which the exile "woman question" owes in part its bad reputation. From the very first moment such families repel one by their artificiality and falseness and make one feel that here, in an atmosphere corrupted by prison and captivity, the family has long since rotted away, and something else has grown up in its place. Many men and women live together simply because that is how things are done, because it is the custom in exile; partnership has become a traditional order in the colony, and these people, being weak and will-less natures, have submitted to that order, though no one compelled them to it. A Ukrainian woman of about fifty in Novo-Mikhailovka, who came here with her son, himself a convict, on account of a daughter-in-law who was found dead in a well, and who left behind at home an old husband and children, lives here with a partner, and it is apparently repugnant to her, and she is ashamed to speak of it with an outsider. She despises her partner and yet lives with him and sleeps beside him: that is how things are done in exile. Members of such families are strangers to one another to such a degree that, however long they may have lived under one roof, be it five or ten years, they do not know each other’s age, home province, or patronymic... Asked how old her partner is, a woman, gazing off dully and lazily to one side, usually answers: "The devil only knows." While the partner is at work, or off playing cards somewhere, the woman lies about in bed, idle and hungry; should some neighbor come into the cottage, she raises herself unwillingly and relates, yawning, that she "came for her husband," an innocent sufferer: "The devil, the lads killed him, and I got hard labor." The partner comes home: there is nothing to do, nothing to say to the woman; one might put the samovar on, but there is no sugar or tea... At the sight of his sprawled-out partner a feeling of boredom and idleness overtakes him, despite hunger and vexation, and he sighs and – into bed with him too. If the women of such families take up prostitution, their partners usually encourage the occupation. In the prostitute, earning her crust of bread, the partner sees a useful domestic animal and respects her – that is, he himself puts the samovar on for her and holds his tongue when she scolds. She often changes partners, choosing the ones who are better off or who have vodka, or changes simply out of boredom, for variety’s sake.
С хорошими и заурядными семьями вперемежку встречается и тот разряд свободных семей, которому отчасти обязан такою дурною репутацией ссылочный "женский вопрос". В первую же минуту эти семьи отталкивают своею искусственностью и фальшью и дают почувствовать, что тут, в атмосфере, испорченной тюрьмою и неволей, семья давно уже сгнила, а на месте ее выросло что-то другое. Много мужчин и женщин живут вместе, потому что так надо, так принято в ссылке; сожительства стали в колонии традиционным порядком, и эти люди, как слабые, безвольные натуры, подчинились этому порядку, хотя никто не принуждал их к тому. Хохлушка лет 50 в Ново-Михайловке, пришедшая сюда с сыном, тоже каторжным, из-за невестки, которая была найдена мертвой в колодце, оставившая дома старика мужа и детей, живет здесь с сожителем, и, по-видимому, это самой ей гадко, и ей стыдно говорить об этом с посторонним человеком. Своего сожителя она презирает и все-таки живет с ним и спит вместе: так надо в ссылке. Члены подобных семей чужды друг другу до такой степени, что как бы долго они ни жили под одною крышей, хотя бы 5 – 10 лет, не знают, сколько друг другу лет, какой губернии, как по отчеству... На вопрос, сколько ее сожителю лет, баба, глядя вяло и лениво в сторону, отвечает обыкновенно: "А чёрт его знает!" Пока сожитель на работе или играет где-нибудь в карты, сожительница валяется в постели, праздная, голодная; если кто-нибудь из соседей войдет в избу, то она нехотя приподнимется и расскажет, зевая, что она "за мужа пришла", невинно пострадала: "Его, чёрта, хлопцы убили, а меня в каторгу". Сожитель возвращается домой: делать нечего, говорить с бабой не о чем; самовар бы поставить, да сахару и чаю нет... При виде валяющейся сожительницы чувство скуки и праздности, несмотря на голод и досаду, овладевает им, он вздыхает и тоже – бултых в постель. Если женщины из таких семей промышляют проституцией, то сожители их обыкновенно поощряют это занятие. В проститутке, добывающей кусок хлеба, сожитель видит полезное домашнее животное и уважает ее, то есть сам ставит для нее самовар и молчит, когда она бранится. Она часто меняет сожителей, выбирая тех, кто побогаче или у кого есть водка, или меняет просто от скуки, для разнообразия.
A convict woman receives the convict ration, which she eats together with her partner; sometimes this "woman’s ration" serves as the sole source of the family’s food. Since the partner is formally counted as a laborer, the settler pays for her to the treasury as for a laborer: he undertakes to haul some twenty poods of freight from one district to another, or to deliver a dozen logs to the post. This formality, however, is obligatory only for peasant-settlers and is not required of exiles who live in the posts and do no work. Having served her term, the convict woman is transferred to settler status and thereupon ceases to receive food and clothing allowances; thus on Sakhalin, transfer to the ranks of the settlers is by no means an easing of one’s lot: convict women receiving rations from the treasury live better than female settlers, and the longer the term of hard labor, the better it is for the woman; if her sentence is unlimited, that means she is provided for with bread for life. A female settler generally acquires peasant rights on favorable terms after six years.
Каторжная женщина получает арестантский пай, который она съедает вместе с сожителем; иногда этот бабий пай служит единственным источником пропитания семьи. Так как сожительница формально считается работницей, то поселенец платит за нее в казну, как за работницу: он обязуется свезти пудов двадцать груза из одного округа в другой или доставить в пост десяток бревен. Эта формальность, впрочем, обязательна только для поселенцев-мужиков и не требуется от ссыльных, которые живут в постах и ничего не делают. Отбывши срок, каторжная женщина перечисляется в поселенческое состояние и уже перестает получать кормовое и одежное довольствие; таким образом, на Сахалине перевод в поселки совсем не служит облегчением участи: каторжницам, получающим от казны пай, живется легче, чем поселкам, и чем дольше срок каторги, тем лучше для женщины, а если она бессрочная, то это значит, что она обеспечена куском хлеба бессрочно. Крестьянские права поселка получает обыкновенно на льготных основаниях, через шесть лет.
Women of free status who have come voluntarily to follow their husbands now outnumber, in the colony, the convict women, and in relation to the whole number of exile women they stand as 2 to 3. I recorded 697 women of free status; convict women, female settlers, and peasant women together numbered 1,041 – meaning that the free women make up 40% of the whole present adult female population In the first ten years since the start of transport by sea, from 1879 to 1889, the ships of the Volunteer Fleet carried 8,430 male and female convicts and 1,146 family members who followed them voluntarily.. Various causes move women to leave their native land and go into exile after criminal husbands. Some go out of love and pity; others out of the firm conviction that only God may part husband and wife; a third group flee from home out of shame – in the dark milieu of the village the husband’s disgrace still falls on the wife: when, for example, the wife of a convicted man is rinsing laundry at the river, other women call her "the convict woman"; a fourth group are lured to Sakhalin by their husbands, as into a trap, by deception. Still on board ship, in the hold, many convicts write home that Sakhalin is warm, that there is much land, that bread is cheap, and that the authorities are kind; from the prison they write the same thing, sometimes for several years, inventing ever new enticements, and their reckoning on the ignorance and credulity of their wives, as the facts show, is often borne out One convict boasted in a letter that he even had a foreign silver coin. The tone of such letters is buoyant and playful.. Finally, a fifth group go because they still remain under the strong moral influence of their husbands; such women may perhaps have themselves taken part in the crime, or have enjoyed its fruits, and escaped trial only by chance, for lack of evidence. The first two causes are the most common: compassion and pity carried to the point of self-sacrifice, and an unshakeable strength of conviction. Among the wives who have voluntarily come to follow their husbands, besides Russians, there are also Tatar, Jewish, Gypsy, Polish, and German women It happens that husbands come into exile to follow their wives. On Sakhalin there are only three such husbands: the retired soldiers Andrei Naidush and Andrei Ganin in Alexandrovsk, and the peasant Zhigulin in Derbinskoye. The latter, who came for his wife and children, an old man, plays the eccentric, looks like a drunkard, and is a laughingstock for the whole street. One old German came with his wife to join his son Gottlieb. He does not speak a word of Russian. I asked him, among other things, how old he was.
Женщин свободного состояния, добровольно пришедших за мужьями, в настоящее время в колонии больше, чем каторжных женщин, а ко всему числу ссыльных женщин они относятся как 2: 3. Я записал 697 женщин свободного состояния; каторжных женщин, поселок и крестьянок было 1041, – значит, свободные в колонии составляют 40% всего наличного состава взрослых женщин В первые десять лет с начала морской перевозки, с 1879 по 1889 г., на пароходах Добровольного флота было перевезено каторжных мужчин и женщин 8430 и добровольно следовавших за ними членов их семейств 1146.. Покидать родину и идти в ссылку за преступными мужьями побуждают женщин разнообразные причины. Одни идут из любви и жалости; другие из крепкого убеждения, что разлучить мужа и жену может один только бог; третьи бегут из дому от стыда; в темной деревенской среде позор мужей всё еще падает на жен: когда, например, жена осужденного полощет на реке белье, то другие бабы обзывают ее каторжанкой; четвертые завлекаются на Сахалин мужьями, как в ловушку, путем обмана. Еще в трюме парохода многие арестанты пишут домой, что на Сахалине и тепло, и земли много, и хлеб дешевый, и начальство доброе; из тюрьмы они пишут то же самое, иногда по нескольку лет, придумывая всё новые соблазны, и расчет их на темноту и легковерие жен, как показали факты, часто оправдывается Один арестант в письме хвалился даже, что у него есть иностранная серебряная монета. Тон подобных писем жизнерадостный, игривый.. Наконец, пятые идут потому, что всё еще продолжают находиться под сильным нравственным влиянием мужей; такие, быть может, сами принимали участие в преступлении или пользовались плодами его и не попали под суд только случайно, по недостатку улик. Наиболее часты две первые причины: сострадание и жалость до самопожертвования и непоколебимая сила убеждения. Среди жен, добровольно пришедших за мужьями, кроме русских, есть также татарки, еврейки, цыганки, польки и немки Случается, что за женами приходят в ссылку мужья. На Сахалине таких мужей только трое: отставные солдаты Андрей Найдуш и Андрей Ганин в Александровске и крестьянин Жигулин в Дербинском. Последний, пришедший за женой и детьми, старик, разыгрывает из себя чудака, похож на пьяного и служит посмешищем для всей улицы. Один немец старик пришел с женой к сыну Готлибу. Он ни слова не говорит по-русски. Я спросил его, между прочим, сколько ему лет.
"I was born in 1832," he said in German, then wrote 1890 on the table in chalk and subtracted 1832.
– Я родился в 1832 г., – сказал он по-немецки, потом написал на столе мелом 1890 и вычел 1832.
A former merchant, one of the convicts, was accompanied by his shop assistant, who, however, lived in Alexandrovsk only a month and then returned to Russia. Under Article 264 of the "Statute on Exiles," Jewish husbands may not follow their convicted wives into exile, and the latter are permitted to take with them only infants still at the breast, and even then only with the husband’s consent..
С одним каторжным, бывшим купцом, приехал его приказчик, который, впрочем, пожил в Александровске только месяц и вернулся в Россию. По 264 ст. "Устава о ссыльных", мужья-евреи не могут следовать в ссылку за своими осужденными женами, и последним предоставляется брать с собой лишь грудных детей, и то не иначе, как с согласия мужей..
When women of free status arrive at Sakhalin, they are not met here with any particular warmth. Here is a characteristic episode. On 19 October 1889, on the Volunteer Fleet steamer "Vladivostok," 300 women of free status, adolescents, and children arrived at Alexandrovsk. They had sailed from Vladivostok for three or four days in the cold, without hot food, and among them, as the doctor told me, 26 were found ill with scarlet fever, smallpox, and measles. The ship arrived late in the evening. The captain, fearing bad weather, apparently, demanded that the passengers and cargo be received that very night. The unloading went on from midnight until two in the morning. The women and children were locked up on the landing, in the boat shed and in a storehouse built for goods, and the sick were locked in a shed fitted out for quarantine cases. The passengers’ belongings were dumped in disorder onto a barge. By morning a rumor went round that the barge had been swept away in the night by the swell and carried out to sea. Weeping broke out. One woman lost 300 rubles along with her belongings. A report was drawn up and the storm was blamed for everything, though the very next day the missing belongings began turning up among the convicts in the prison.
Когда женщины свободного состояния прибывают на Сахалин, то их встречают здесь не особенно приветливо. Вот характерный эпизод. 19 октября 1889 г. на пароходе Добровольного флота "Владивосток" прибыло в Александровск 300 женщин свободного состояния, подростков и детей. Плыли они из Владивостока 3 – 4 суток на холоде, без горячей пищи, и среди них, как передавал мне доктор, было найдено 26 больных скарлатиной, оспой и корью. Пароход пришел поздно вечером. Командир, опасаясь, вероятно, дурной погоды, потребовал, чтобы приняли пассажиров и груз непременно ночью. Выгружали с 12 до 2 часов ночи. Женщин и детей заперли на пристани в катерном сарае и в амбаре, построенном для склада товаров, а больных – в сарае, который приспособлен для карантинного содержания больных. Вещи пассажиров свалили в беспорядке в баржу. К утру прошел слух, что баржу ночью сорвало волнением и унесло в море. Поднялся плач. У одной женщины вместе с вещами пропало 300 руб. Составили протокол и обвинили во всем бурю, между тем на другой же день стали находить в тюрьме у каторжных пропавшие вещи.
A free woman, in the first while after arriving at Sakhalin, has a stunned look about her. The island and the convict surroundings strike her with horror. She says with despair that, in going to her husband, she was not deceiving herself and expected nothing but hardship, but that the reality has proved worse than any expectation. She has scarcely had time to speak with the women who arrived before her, and to look at their way of life, before the conviction takes hold in her that she and her children are lost. Though more than ten or fifteen years remain before her term is over, she is already dreaming of the mainland and does not want to hear about the household here, which seems to her worthless, not worth attention. She weeps day and night with lamentations, mourning her abandoned relatives as though they were dead, while her husband, feeling his great guilt before her, keeps a sullen silence, but at last, losing patience, begins to beat her and to scold her for having come here.
Свободная женщина, в первое время по прибытии на Сахалин, имеет ошеломленный вид. Остров и каторжная обстановка поражают ее. Она с отчаянием говорит, что, едучи к мужу, не обманывала себя и ожидала только худого, но действительность оказалась страшнее всяких ожиданий. Едва она поговорила с теми женщинами, которые прибыли раньше ее, и поглядела на их житье-бытье, как у нее уже является уверенность, что она и дети ее погибли. Хотя до окончания срока осталось еще более 10 – 15 лет, но она уже бредит о материке и слышать не хочет про здешнее хозяйство, которое кажется ей ничтожным, не стоящим внимания. Она плачет день и ночь с причитываниями, поминая своих покинутых родных, как усопших, а муж, сознавая свою великую вину перед ней, молчит угрюмо, но, наконец, выйдя из себя, начинает бить ее и бранить за то, что она приехала сюда.
If a free woman has arrived without money, or has brought so little that it sufficed only to buy a cottage, and if nothing is sent to her and her husband from home, then hunger soon sets in. There is no work to be had, nowhere to beg, and she and her children must live off the very same convict portion that her husband receives from the prison and which barely suffices for one adult Here the difference of position stands out sharply between this free woman, a lawful wife, and her neighbor, a convict woman, a mere partner, who receives from the treasury three pounds of bread daily. In Vladimirovka one woman of free status is suspected of murdering her husband; if she is convicted and sent to hard labor, she will begin receiving rations – meaning she will find herself in a better position than before the trial.. Day after day her thought works in the same direction: what is there to eat, and what to feed the children? From constant hunger, from mutual reproaches over every crust of bread, and from the certainty that things will not get better, the soul, in time, grows callous, and the woman decides that on Sakhalin one cannot live on delicate feelings, and goes off to earn her five-kopeck and ten-kopeck pieces, as one of them put it, "with her body." The husband, too, has grown callous; cleanliness is no longer his concern, and all this seems to him of little importance. As soon as the daughters turn fourteen or fifteen, they too are put into circulation; mothers trade in them at home, or hand them over as partners to wealthy settlers and overseers. And all this comes about the more readily because the free woman spends her time here in complete idleness. In the posts there is nothing at all to do, and in the villages, especially in the northern districts, the households amount to next to nothing.
Если свободная женщина приехала без денег или привезла их так мало, что хватило только на покупку избы, и если ей и мужу ничего не присылают из дому, то скоро наступает голод. Заработков нет, милостыню просить негде, и ей с детьми приходится кормиться тою же арестантскою порцией, которую получает из тюрьмы ее муж-каторжник и которой едва хватает на одного взрослого Тут резко бросается в глаза разница положений этой свободной женщины, законной жены, и ее соседки-каторжной, сожительницы, получающей от казны ежедневно по три фунта хлеба. Во Владимировке одна женщина свободного состояния подозревается в убийстве мужа; если ее осудят в каторжные работы, то она начнет получать паек, – значит, попадет в лучшее положение, чем была до суда.. Изо дня в день мысль работает всё в одном направлении: чего бы поесть и чем бы покормить детей. От постоянной проголоди, от взаимных попреков куском хлеба и от уверенности, что лучше не будет, с течением времени душа черствеет, женщина решает, что на Сахалине деликатными чувствами сыт не будешь, и идет добывать пятаки и гривенники, как выразилась одна, "своим телом". Муж тоже очерствел, ему не до чистоты, и всё это кажется неважным. Едва дочерям минуло 14 – 15 лет, как и их тоже пускают в оборот; матери торгуют ими дома или же отдают их в сожительницы к богатым поселенцам и надзирателям. И всё это совершается с тем большею легкостью, что свободная женщина проводит здесь время в полнейшей праздности. В постах делать совсем нечего, а в селениях, особенно в северных округах, хозяйства в самом деле ничтожны.
Besides want and idleness, there is a third source of every sort of misfortune for the free woman – her husband. He may drink away or gamble away his own ration, his wife’s clothing, even the children’s. He may fall into a new crime or take to flight. The settler Byshevets of the Tymovsk district was, while I was there, held in the guardhouse at Duyé, accused of attempted murder; his wife and children were living nearby in the barracks for families, and the house and household had been abandoned. In Malo-Tymovo the settler Kucherenko fled, leaving behind his wife and children. If the husband is not the sort to kill or to run away, still every day the wife must go in fear that he may be punished, that some false charge may be brought against him, that he may overstrain himself, fall ill, or die.
Кроме нужды и праздности, у свободной женщины есть еще третий источник всяких бед – это муж. Он может пропить или проиграть в карты свой пай, женино и даже детское платье. Он может впасть в новое преступление или удариться в бега. Поселенец Тымовского округа Бышевец при мне содержался в карцере в Дуэ – его обвиняли в покушении на убийство; жена его и дети жили поблизости в казармах для семейных, а дом и хозяйство были брошены. В Мало-Тымове бежал поселенец Кучеренко, оставив жену и детей. Если муж не из таких, которые убивают или бегают, то все-таки каждый день жене приходится бояться, как бы его не наказали, не взвели бы на него напраслины, как бы он не надорвался, не заболел, не умер.
The years pass, old age draws near; the husband has already served out his hard labor and settler terms and is petitioning for peasant rights. The past sinks into oblivion, is forgiven, and with the departure for the mainland a new, sensible, happy life seems to loom ahead. It sometimes falls out otherwise. The wife dies of consumption, and the husband departs for the mainland old and alone; or else she is left a widow and does not know what to do, where to go. In Derbinskoye, Alexandra Timofeyeva, a woman of free status, left her Molokan husband for the shepherd Akim, lives in a cramped, filthy hovel, and has already borne the shepherd a daughter, while her husband has taken another woman, a partner. The free-status women Shulikina and Fedina, in Alexandrovsk, have likewise left their husbands to become partners of other men. Nenila Karpenko was widowed and now lives with a settler. The convict Altukhov has gone off to wander as a vagrant, while his wife Yekaterina, of free status, lives now in an unlawful union The "Statute on Exiles" makes room also for women of free status. Under Article 85, "women going of their own free will are not to be separated from their husbands during the whole journey, and are not subject to the rigor of supervision." In European Russia, or on board a Volunteer Fleet steamer, they are free of supervision; in Siberia, however, when the party goes on foot and by cart, the convoy guards have no time to sort out, in the crowd, who is an exile and who is free. In Transbaikalia I once happened to see men, women, and children bathing together in a river; the guards, standing in a semicircle round them, allowed no one, not even the children, to step beyond the bounds of that semicircle. Under Articles 173 and 253, women voluntarily following their husbands "receive clothing, footwear, and food money for the whole course of the journey to the place of destination," at the rate of the convict ration. But the "Statute" does not say how women of free status are to travel through Siberia – on foot or by cart. Under Article 406, they are permitted, with their husbands’ consent, temporary absences from the place of exile to the interior provinces of the empire. If the husband dies in exile, or if the marriage is dissolved on account of a new crime, the wife, under Article 408, may return to her homeland at the treasury’s expense.
Годы уходят, близится старость; муж отбыл уже каторгу и поселенческий срок и хлопочет о крестьянских правах. Прошлое предается забвению, прощается, и с отъездом на материк мерещится вдали новая, разумная, счастливая жизнь. Бывает и иначе. Жена умирает от чахотки, а муж уезжает на материк, старый и одинокий; или же она остается вдовой и не знает, что ей делать, куда ехать. В Дербинском жена свободного состояния Александра Тимофеева ушла от своего мужа молокана к пастуху Акиму, живет в тесной, грязной лачужке и уже родила пастуху дочь, а муж взял к себе другую женщину, сожительницу. Женщины свободного состояния Шуликина и Федина в Александровске тоже ушли от мужей в сожительницы. Ненила Карпенко овдовела и живет теперь с поселенцем. Каторжный Алтухов ушел бродяжить, а его жена Екатерина, свободная, состоит в незаконном браке "Устав о ссыльных" отводит у себя место также и женщинам свободного состояния. По ст. 85, "женщины, идущие по собственной воле, во всё время следования не должны быть отделяемы от мужей и не подлежат строгости надзора". В Европейской России или на пароходе Добровольного флота они свободны от надзора, в Сибири же, когда партия идет пешком и на подводах, конвойным не время разбирать в толпе, где тут ссыльные и свободные. В Забайкалье мне случилось видеть, как в реке купались вместе мужчины, женщины и дети; конвойные, ставши возле полукругом, не позволяли выходить за границы этого полукруга никому, даже ребятам. По ст. 173 и 253, женщины, добровольно следующие за мужьями, "получают одежду, обувь и кормовые деньги во всё продолжение пути до места назначения" в размере арестантского пайка. Но в "Уставе" не говорится, как должны женщины свободного состояния следовать через Сибирь – пешком или на подводах. По ст. 406, им, с согласия мужей, дозволяются временные отлучки с места ссылки во внутренние губернии империи. Если муж умрет в ссылке или если брак будет расторгнут вследствие нового преступления, то жена, по ст. 408, может возвратиться на родину на казенный счет.
Describing the position of the wives of convicts and their children, guilty of nothing save that fate had made them kin to criminals, Vlasov says in his report that this is "perhaps the darkest side of our whole deportation system." I have already spoken of how unevenly women of free status are distributed among the districts and settlements, and of how little the local administration values them. Let the reader recall the family barracks at Duyé. That the free women and their children are housed in common cells, as in a prison, in disgraceful surroundings, together with the prison’s card-players, their mistresses, and their pigs, and housed at Duyé, that is, in the grimmest and most hopeless spot on the island – this is sufficiently telling of the colonizing and agricultural policy of the authorities here..
Описывая положение жен ссыльнокаторжных и их детей, повинных только в том, что судьба поставила их в родство с преступниками, Власов говорит в своем отчете, что это "едва ли не самая мрачная сторона всей нашей депортационной системы". О том, как неравномерно женщины свободного состояния распределяются по округам и поселениям и как мало дорожит ими местная администрация, я говорил уже. Пусть читатель вспомнит про дуйские казармы для семейных. То, что свободные женщины и их дети содержатся в общих камерах, как в тюрьме, при отвратительной обстановке, вместе с тюремными картежниками, с их любовницами и с их свиньями, содержатся в Дуэ, то есть в самом жутком и безнадежном месте острова, достаточно рисует колонизационную и сельскохозяйственную политику здешних властей..
XVII
XVII
The composition of the population by age. – The family status of the exiles. – Marriages. – The birth rate. – Sakhalin children.
Состав населения по возрастам. – Семейное положение ссыльных. – Браки. – Рождаемость. – Сахалинские дети.
The figures relating to the age composition of the exile population, even had they possessed an ideal precision and an incomparably greater completeness than those I have gathered, would still tell us almost nothing. In the first place, they are accidental, being determined not by natural or economic conditions but by legal theories, by the existing penal code, by the will of the persons who make up the prison administration. With a change in the view taken of exile in general, and of Sakhalin exile in particular, the age composition of the population will also change; the same will happen when the colony begins to receive twice as many women, or when, with the construction of the Siberian railway, free immigration begins. In the second place, on an exile island, given its exceptional mode of life, these figures carry a completely different meaning than they would under ordinary conditions in, say, Cherepovets or Moscow district. For instance, the negligible percentage of old people on Sakhalin does not indicate any unfavorable conditions, such as high mortality, but only that the exiles, for the most part, manage to serve out their sentence and depart for the mainland before reaching old age.
Цифры, относящиеся к возрастному составу ссыльного населения, если бы даже они отличались идеальною точностью и несравненно большею полнотой, чем собранные мною, то все-таки давали бы почти ничего. Во-первых, они случайны, так как обусловлены не естественными или экономическими условиями, а юридическими теориями, существующим уложением о наказаниях, волей лиц, составляющих тюремное ведомство. С изменением взгляда на ссылку вообще и на сахалинскую в частности, изменится и возрастный состав населения; то же случится, когда станут присылать в колонию вдвое больше женщин или когда с проведением Сибирской железной дороги начнется свободная иммиграция. Во-вторых, на ссыльном острове, при исключительном строе жизни, эти цифры имеют совсем не то значение, что при обыкновенных условиях в Череповецком или Московском уезде. Например, ничтожный процент стариков на Сахалине означает не какие-либо неблагополучные условия, вроде высокой смертности, а то лишь, что ссыльные в большинстве успевают отбыть наказание и уехать на материк до наступления старости.
At present the colony’s largest age groups are those from 25 to 35 (24.3%) and from 35 to 45 (24.1%) Here is the table of ages I compiled:
В настоящее время в колонии занимают первое место возрасты от 25 до 35 (24,3%) и от 35 до 45 (24,1%) Вот составленная мною табличка возрастов:
From... To....... M..... F...... From... To....... M..... F.
От... До....... М..... Ж...... От... До....... М..... Ж.
00.... 5 yrs.... 493.... 473.... 35... 45 yrs... 1405... 578
00.... 5 л.... 493.... 473.... 35... 45 л... 1405... 578
05... 10 ".... 319.... 314.... 45... 55 ".... 724... 236
05... 10 ".... 319.... 314.... 45... 55 ".... 724... 236
10... 15 ".... 215.... 234.... 55... 65 ".... 318.... 56
10... 15 ".... 215.... 234.... 55... 65 ".... 318.... 56
15... 20 ".... 089..... 96.... 65... 75 "..... 90.... 12
15... 20 ".... 089..... 96.... 65... 75 "..... 90.... 12
20... 25 ".... 134.... 136.... 75... 85 "..... 17..... 1
20... 25 ".... 134.... 136.... 75... 85 "..... 17..... 1
25... 35 "... 1419.... 680.... 85... 95 "...... –..... 1
25... 35 "... 1419.... 680.... 85... 95 "...... –..... 1
Age unknown: m. 142, f. 35.. The ages from 20 to 55, which Dr. Gryaznov calls the working ages, give 64.6% for the colony – almost one and a half times as much as in Russia generally In Cherepovets district the working ages make up 44.9%, in Moscow district 45.4%, in Tambov district 42.7%. See V. I. Nikolsky’s book, "Tambov District: A Statistics of Population and Morbidity," 1885.. Alas, this high percentage, this surplus even, of working or productive ages on Sakhalin is by no means an index of economic well-being; here it points only to a surplus of working hands, thanks to which – despite even the enormous number of the hungry, idle, and incapable – towns are built on Sakhalin and excellent roads are laid. These costly structures, alongside the destitution and beggary of the productive ages, suggest a certain resemblance between the present state of the colony and those times when a surplus of working hands was likewise artificially created, when temples and circuses were raised, while the productive ages endured extreme, exhausting want.
Неизвестен возраст м. 142, ж. 35.. Возрасты от 20 до 55 лет, которые д-р Грязнов называет рабочими, дают в колонии 64,6 %, то есть почти в полтора раза больше, чем в России вообще В Череповецком уезде рабочие возрасты составляют 44,9%, в Московском 45,4%, в Тамбовском 42,7%. См. книгу В. И. Никольского: "Тамбовский уезд. Статистика населения и болезненности", 1885 г.. Увы, высокий процент и даже избыток рабочих или производительных возрастов на Сахалине совсем не служит показателем экономического благосостояния; тут он указывает лишь на избыток рабочих рук, благодаря чему, несмотря даже на громадное число голодных, праздных и неспособных, на Сахалине строятся города и проводятся превосходные дороги. Не дешево стоящие сооружения и рядом с этим необеспеченность и нищенство производительных возрастов наводят на мысль о некотором сходстве настоящего колонии с теми временами, когда так же искусственно создавался излишек рабочих рук, возводились храмы и цирки, а производительные возрасты терпели крайнюю, изнурительную нужду.
Children, that is, the ages from 0 to 15, likewise give a high figure – 24.9%. Compared with the corresponding Russian figures In Cherepovets district, 37.3%; in Tambov, around 39%. it is small, but for an exile colony, where family life exists under such unfavorable conditions, it is high. The fecundity of Sakhalin women and the not very high infant mortality, as the reader will see below, will soon raise the percentage of children still higher, perhaps even to the Russian norm. This is a good thing, because, apart from any colonizing considerations, the presence of children close by gives moral support to the exiles and, more vividly than anything else, reminds them of their native Russian village; besides, the care of children saves exiled women from idleness; it is also a bad thing, because these unproductive ages, demanding outlays from the population and giving nothing themselves, complicate the economic difficulties; they intensify want, and in this respect the colony is placed in an even more thankless position than the Russian village: Sakhalin children, once they grow into adolescents or adults, depart for the mainland, and thus the outlays borne by the colony are never returned.
Дети, то есть возрасты от 0 до 15 лет, дают тоже высокую цифру – 24,9%. Сравнительно с однородными русскими цифрами В Череповецком уезде 37,3, в Тамбовском около 39%. она мала, для ссыльной же колонии, где семейная жизнь находится в таких неблагоприятных условиях, она высока. Плодовитость сахалинских женщин и невысокая детская смертность, как увидит ниже читатель, скоро поднимут процент детей еще выше, быть может, даже до русской нормы. Это хорошо, потому что, помимо всяких колонизационных соображений, близость детей оказывает ссыльным нравственную поддержку и живее, чем что-либо другое, напоминает им родную русскую деревню; к тому же заботы о детях спасают ссыльных женщин от праздности; это и худо, потому что непроизводительные возрасты, требуя от населения затрат и сами не давая ничего, осложняют экономические затруднения; они усиливают нужду, и в этом отношении колония поставлена даже в более неблагодарные условия, чем русская деревня: сахалинские дети, ставши подростками или взрослыми, уезжают на материк и, таким образом, затраты, понесенные колонией, не возвращаются.
The ages that form the hope and the foundation of a colony, whether already mature or still maturing, give on Sakhalin the smallest percentage of all. There are, in the whole colony, only 185 persons aged 15 to 20: 89 male, 96 female, that is, about 2%. Of these only 27 are truly children of the colony, having been born on Sakhalin or on the way into exile; all the rest are an incoming element. But even these, Sakhalin-born, are only waiting for their parents’ or husbands’ departure to the mainland, so as to leave together with them. Almost all these 27 are the children of well-to-do peasants who have already served their sentences and remain on the island for the time being to round out their capital. Such, for example, are the Rachkovs of the village of Alexandrovskoye. Even Maria Baranovskaya, daughter of a free settler, born in Chibisani – she is now 18 – will not remain on Sakhalin, and will leave for the mainland with her husband. Of those born on Sakhalin 20 years ago, who have now turned 21, not one remains on the island. Altogether the colony has 27 twenty-year-olds: of these, 13 were sent here at hard labor, 7 arrived voluntarily to follow their husbands, and 7 are sons of exiles, young men who already know the road to Vladivostok and the Amur From the table it can be seen that in the child ages the sexes are distributed almost evenly, and in the ages from 15 to 20 and from 20 to 25 there is even a certain surplus of women; but then, in the age group from 25 to 35, the men outweigh by more than double, and in the elderly and advanced age groups this preponderance may be called overwhelming. The small number of old men and the near absence of old women point to a lack, in Sakhalin families, of the element of experience, of tradition. By the way, whenever I visited the prisons it always seemed to me that there were relatively more old people in them than in the colony..
Возрасты, составляющие надежду и основу если не созревшей уже, то созревающей колонии, на Сахалине дают самый ничтожный процент. Лиц от 15 до 20 лет во всей колонии только 185: м. 89 и ж. 96, то есть около 2%. Из них только 27 человек настоящие дети колонии, так как родились на Сахалине или на пути следования в ссылку, остальные же все – пришлый элемент. Но и эти родившиеся на Сахалине ждут только отъезда родителей или мужей на материк, чтобы уехать вместе с ними. Почти все 27 – это дети зажиточных крестьян, уже отбывших наказание и остающихся пока на острове ради округления капиталов. Таковы, например, Рачковы в селении Александровском. Даже Мария Барановская, дочь вольного поселенца, родившаяся в Чибисани, – ей теперь 18 лет, – не останется на Сахалине и уедет на материк с мужем. Из тех, которые родились на Сахалине 20 лет назад и которым пошел уже 21 год, не осталось на острове уже ни одного. Всех вообще в колонии двадцатилетков 27: из них 13 присланы сюда на каторгу, 7 прибыли добровольно за мужьями и 7 – сыновья ссыльных, молодые люди, уже знающие дорогу во Владивосток и на Амур Из таблицы видно, что в детских возрастах полы распределяются почти равномерно, а в возрастах от 15 до 20 и от 20 до 25 наблюдается даже некоторый избыток женщин; но затем, в возрасте от 25 – 35 мужчины перевешивают больше чем вдвое, а в пожилом и преклонном возрастах этот перевес можно назвать подавляющим. Малое число стариков и почти отсутствие старух указывают на недостаток в сахалинских семьях элемента опытности, традиций. Кстати сказать, всякий раз при посещении тюрем мне казалось, что в них стариков относительно больше, чем в колонии..
On Sakhalin there are 860 lawful families and 782 free ones, and these figures sufficiently define the family status of the exiles living in the colony. Speaking generally, almost half the whole adult population enjoys the blessings of family life. The women in the colony are all attached [to someone]; consequently the other half, that is, some three thousand souls living alone, consists of men only. This ratio, however, being accidental, is subject to constant fluctuation. Thus, when, owing to a Highest manifesto, some thousand new settlers are released at once from the prison onto their plots of land, the percentage of the unattached in the colony rises; whereas when, as happened shortly after my departure, the Sakhalin settlers were permitted to work on the Ussuri section of the Siberian railway, this percentage fell. Be that as it may, the development of family life among the exiles is considered exceptionally weak, and the chief reason given for the colony’s failure to succeed thus far is precisely this large number of the unattached Though it is nowhere apparent that the strengthening of a colony in its early period depends mainly on the development within it of family life; we know that the prosperity of Virginia was secured before women began to be brought there.. Now the question arises why unlawful or free unions have achieved such wide development in the colony, and why, looking at the figures relating to the family status of the exiles, one gets the impression that the exiles stubbornly avoid lawful marriage? For if it were not for the free-status wives who have voluntarily come to follow their husbands, the free families in the colony would outnumber the lawful ones fourfold If one were to judge by bare figures alone, one might conclude that the church form of marriage is the least suited of all to Russian exiles. From the official registers, for example for 1887, it appears that in the Alexandrovsk district there were 211 convict women. Of these only 34 were in lawful marriage, and 136 lived as partners with convicts and settlers. In the Tymovsk district in the same year, of 194 convict women, 11 lived with lawful husbands, and 161 lived in partnerships. Of 198 female settlers, 33 were married, and 118 lived in partnerships. In the Korsakovsk district not one of the convict women lived with a husband; 115 were in unlawful union; of 21 female settlers only four were married.. Such a state of affairs the governor-general, dictating to me in my notebook, called "crying," laying the blame, of course, not on the exiles. As people who are for the most part patriarchal and religious, the exiles prefer lawful marriage. Unlawful spouses often ask the authorities’ permission to be married in church, but most such petitions must be refused for reasons independent of either the local administration or the exiles themselves. The matter is this: although, with the deprivation of all rights of status, the convict’s marital rights are also struck down, and he no longer exists for his family, as though dead, nevertheless his marital rights in exile are determined not by the circumstances of his subsequent life but by the will of the unconvicted spouse remaining at home. It is necessary that this spouse consent to the dissolution of the marriage and grant a divorce, and only then may the convicted party enter into a new marriage. The spouses left behind, however, usually withhold this consent: some out of religious conviction that divorce is a sin, others because they consider the dissolution of the marriage a needless, idle matter, a caprice, especially when both spouses are already close to forty. "What call has he to marry, at his age," reasons the wife, on receiving a letter from her husband about a divorce. "The old dog ought to be thinking of his soul." A third group refuse because they are afraid to undertake so complex, troublesome, and costly a business as a divorce, or simply because they do not know where to apply or how to begin. The fact that exiles do not enter into lawful marriage is also often due to defects in their record lists [statейные списки], which create, in each individual case, a whole series of tedious formalities, in the manner of old-fashioned red tape, leading only to this, that the exile, having spent his money on clerks, revenue stamps, and telegrams, ends by waving his hand hopelessly and deciding that he is not to have a lawful family after all. Many exiles have no record list at all; some lists turn up in which the exile’s family status is not shown at all, or is shown unclearly or incorrectly; meanwhile, apart from the record list, the exile has no other document to which he might appeal in case of need Prince Shakhovskoy, in his "The Matter of the Organization of the Island of Sakhalin," wrote, among other things: "No small difficulty to the unimpeded conclusion of marriages is presented by the record lists, in which the faith and family status are often not entered, and, more important, it is unknown whether a divorce has taken place with the spouse remaining in Russia; to find this out, still less to obtain a divorce through the consistory, from Sakhalin, is a matter almost impossible."
На Сахалине 860 законных семей и 782 свободных, и эти цифры достаточно определяют семейное положение ссыльных, живущих в колонии. Вообще говоря, благами семейной жизни пользуется почти половина всего взрослого населения. Женщины в колонии все заняты, следовательно, другую половину, то есть около трех тысяч душ, живущих одиноко, составляют одни мужчины. Впрочем, это отношение, как случайное, подвержено постоянным колебаниям. Так, когда вследствие высочайшего манифеста из тюрьмы выпускается на участки сразу около тысячи новых поселенцев, то процент бессемейных в колонии повышается; когда же, как это случилось вскоре после моего отъезда, сахалинским поселенцам разрешено было работать на Уссурийском участке Сибирской железной дороги, то процент этот понизился. Как бы то ни было, развитие семейного начала среди ссыльных считается чрезвычайно слабым, и как на главную причину, почему колония до сих пор не удалась, указывают именно на большое число бессемейных Хотя ниоткуда не видно, чтобы упрочение колонии в первое время зависело главным образом от развития в ней семейного начала; мы знаем, что благосостояние Виргинии было упрочено раньше, чем туда стали привозить женщин.. Теперь на очереди вопрос, почему в колонии получили такое широкое развитие незаконные или свободные сожительства и почему при взгляде на цифры, относящиеся к семейному положению ссыльных, получается такое впечатление, как будто ссыльные упорно уклоняются от законного брака? Ведь если бы не жены свободного состояния, добровольно пришедшие за мужьями, то свободных семей в колонии было бы в 4 раза больше, чем законных Если судить по одним голым цифрам, то можно вывести заключение, что церковная форма брака для русских ссыльных самая неподходящая. Из казенных ведомостей, например за 1887 г., видно, что в Александровском округе было каторжных женщин 211. Из них только 34 состояли в законе, а 136 сожительствовали с каторжными и поселенцами. В Тымовском округе в том же году из 194 каторжных женщин 11 жили с законными мужьями, а 161 состояли в сожительстве. Из 198 поселок 33 были замужем, а 118 сожительствовали. В Корсаковском округе ни одна из каторжных женщин не жила с мужем; 115 состояли в незаконном браке; из 21 поселок только четыре были замужем.. Такое положение дела генерал-губернатор, диктуя мне в тетрадку, называл "вопиющим" и обвинял при этом, конечно, не ссыльных. Как люди в большинстве патриархальные и религиозные, ссыльные предпочитают законный брак. Незаконные супруги часто просят у начальства дозволения перевенчаться, но по большинству этих прошений приходится отказывать по причинам, не зависящим ни от местной администрации, ни от самих ссыльных. Дело в том, что хотя с лишением всех прав состояния поражаются супружеские права осужденного и он уже не существует для семьи, как бы умер, но тем не менее все-таки его брачные права в ссылке определяются не обстоятельствами, вытекающими из его дальнейшей жизни, а волею супруга не осужденного, оставшегося на родине. Необходимо, чтобы этот супруг согласился на расторжение брака и дал развод, и тогда только осужденный может вступить в новый брак. Оставшиеся же супруги обыкновенно не дают этого согласия: одни из религиозного убеждения, что развод есть грех, другие – потому, что считают расторжение браков ненужным, праздным делом, прихотью, особенно когда обоим супругам уже близко к сорока. "В его ли годы жениться, – рассуждает жена, получив от мужа письмо насчет развода. – О душе бы, старый пес, подумал". Третьи отказывают потому, что боятся начинать такое в высшей степени сложное, хлопотливое и не дешевое дело, как развод, или просто потому, что не знают, куда обратиться с прошением и с чего начать. В том, что ссыльные не вступают в законный брак, часто бывают виноваты также несовершенства статейных списков, создающие в каждом отдельном случае целый ряд всяких формальностей, томительных, во вкусе старинной волокиты, ведущих к тому лишь, что ссыльный, истратившись на писарей, гербовые марки и телеграммы, в конце концов безнадежно машет рукой и решает, что законной семьи у него не быть. У многих ссыльных совсем нет статейных списков; попадаются такие списки, в которых совсем не показано семейное положение ссыльного или же показано неясно или неверно; между тем, кроме статейного списка, у ссыльного нет никаких других документов, на которые он мог бы ссылаться в случае надобности Кн. Шаховской в своем "Деле об устройстве о. Сахалина" писал, между прочим: "Немалыми затруднениями к беспрепятственному заключению браков представляются статейные списки, в которых часто не проставляется вероисповедание и семейное положение, а главное, неизвестно, произошел ли развод с оставшимся в России супругом; узнать об этом, а тем более исходатайствовать развод через консисторию с о. Сахалина дело почти невозможное".
Here, by way of example, are instances of how family life is arranged in the colony. In Maloye Takoe the convict woman Praskovya Solovyova lives as partner to the settler Kudrin, who cannot marry her because a wife of his remains at home; this Praskovya’s daughter, Natalya, 17, of free status, lives as partner to the settler Gorodinsky, who does not marry her for the same reason. The settler Ignatyev in Novo-Mikhailovka complained to me that he could not be married to his partner because, so much time having passed, his family status could no longer be established; his partner begged me to intercede, saying, "It’s a sin to live like this, we’re not young anymore." Several hundred such examples could be cited..
Вот для образчика примеры, как в колонии устраивается семья. В Малом Такоэ каторжная Соловьева Прасковья сожительствует с поселенцем Кудриным, который не может жениться на ней, потому что на родине у него осталась жена; дочь этой Прасковьи, Наталья, 17 лет, свободного состояния, сожительствует с поселенцем Городинским, который не женится на ней по той же причине. Поселенец Игнатьев в Ново-Михайловке жаловался мне, что его не венчают с сожительницей потому, что за давностью лет не могут определить его семейного положения; сожительница его умоляла меня похлопотать и при этом говорила: "Грех так жить, мы уже немолодые". Подобных примеров можно привести несколько сот..
Information on the number of marriages performed in the colony may be obtained from the parish registers; but since lawful marriage here is a luxury not available to everyone, this information falls far short of determining the population’s real need for married life; people are married here not when it is needed, but when it is possible. The average age of those marrying is here quite a meaningless figure: to conclude from it anything about a predominance of late or early marriages, and to draw further conclusions from that, is impossible, since family life for most exiles begins long before the church ceremony is performed, and it is usually couples already having children who are married. From the parish registers it can be seen only that, over the last ten years, the greatest number of marriages was performed in January – nearly a third of all marriages fall in that month. The autumn rise, compared to that of January, is too slight for there to be any question of a resemblance to our agricultural districts. Marriages performed under normal conditions, when the children of exiles were marrying, free-born to a one, were all early ones; the bridegrooms were between 18 and 20, the brides between 15 and 19. But among free-status girls aged 15 to 20 there are more than there are men of the same age, the men usually leaving the island before reaching marrying age; and, probably for lack of young bridegrooms, and partly from economic considerations, a good many unequal marriages were made; young free girls, mere children almost, were given by their parents to elderly settlers and peasants. Non-commissioned officers, corporals, army medical assistants, clerks, and overseers married often, but their good fortune fell only on fifteen- and sixteen-year-olds Non-commissioned officers, overseers especially, are considered enviable bridegrooms on Sakhalin; in this respect they know their own worth well, and carry themselves with brides and their parents with that unbridled arrogance for which N. S. Leskov so disliked "the well-fed episcopal brutes." Over ten years several mésalliances were made unequal marriages (French).. A collegiate registrar married the daughter of a convict, a court councillor married the daughter of a settler, a captain married the daughter of a settler, a merchant married a peasant woman among the exiles, a noblewoman married a settler. These rare instances, in which educated people marry the daughters of exiles, are exceedingly sympathetic, and probably not without a good influence on the colony. In January 1880, in the Duyé church, a convict was married to a Gilyak woman. In Rykovskoye I recorded Grigory Sivokobylka, aged 11, whose mother was a Gilyak woman. Generally, marriages between Russians and natives are very rare. I was told of one overseer living with a Gilyak woman who bore him a son and wishes to be baptized so as afterward to be married in church. Father Iraklii knew an exiled Yakut who was married to a Georgian woman; neither understood much Russian. As for the Muslims, they do not give up polygamy even in exile, and some of them have two wives apiece; thus Dzhaksanbetov in Alexandrovsk has two wives, Batyma and Sasena, and Abubakirov in Korsakovsk likewise has two, Ganosta and Verkhonisa. In Andreye-Ivanovskoye I saw an extraordinarily beautiful Tatar girl of 15, whom her husband had bought from her father for 100 rubles; when the husband is away from home, she sits on the bed while the settlers look in at her through the doorway from the entryway and admire her.
Сведения о числе браков, совершаемых в колонии, можно добыть из метрических книг; но так как законный брак здесь составляет роскошь, доступную не для всякого, то эти сведения далеко не определяют истинной потребности населения в брачной жизни; здесь венчаются не когда нужно, а когда можно. Средний возраст брачущихся здесь совершенно праздная цифра: заключать по ней о преобладании поздних или ранних браков и делать отсюда какие-либо выводы невозможно, так как семейная жизнь у большинства ссыльных начинается задолго до совершения церковного обряда, и венчаются обыкновенно пары; уже имеющие детей. Из метрических книг пока видно лишь, что за последние десять лет наибольшее число браков было совершено в январе; на этот месяц падает почти треть всех браков. Осеннее повышение в сравнении с январским слишком ничтожно, так что о сходстве с нашими земледельческими уездами не может быть и речи. Браки, совершавшиеся при нормальных условиях, когда женились дети ссыльных, свободные, все до одного были ранние; женихи были в возрасте от 18 до 20, а невесты от 15 до 19 лет. Но в возрасте от 15 до 20 лет девушек свободного состояния больше, чем мужчин, которые обыкновенно оставляют остров до наступления брачного возраста; и, вероятно, за недостатком молодых женихов и отчасти из экономических соображений было совершено много неравных браков; молодые свободные девушки, почти девочки, были выдаваемы родителями за пожилых поселенцев и крестьян. Унтер-офицеры, ефрейторы, военные фельдшера, писаря и надзиратели женились часто, но осчастливливали только 15 – 16-тилетних Унтеры, особенно надзиратели, считаются на Сахалине завидными женихами; в этом отношении они хорошо знают себе цену и держат себя с невестами и с их родителями с тою разнузданною надменностью, за которую Н. С. Лесков так не любит "несытых архиерейских скотин". За 10 лет было совершено несколько mesalliance’ов неравных браков (франц.).. Коллежский регистратор женился на дочери каторжного, надворный советник – на дочери поселенца, капитан – на дочери поселенца, купец – на крестьянке из ссыльных, дворянка вышла за поселенца. Эти редкие примеры, когда интеллигентные люди женятся на дочерях ссыльных, чрезвычайно симпатичны и, вероятно, не остаются без хорошего влияния на колонию. В январе 1880 г. в Дуэской церкви был повенчан каторжный на гилячке. В Рыковском я записал Григория Сивокобылку, 11 лет, у которого мать была гилячка. Вообще, браки между русскими и инородцами бывают очень редко. Рассказывали мне про одного надзирателя, живущего с гилячкой, которая родила сына и хочет креститься, чтобы затем обвенчаться. О. Ираклий знал ссыльного якута, который был женат на грузинке; оба плохо понимали по-русски. Что касается магометан, то они и в ссылке не отказываются от многоженства и некоторые из них имеют по две жены; так, у Джаксанбетова в Александровске две жены – Батыма и Сасена, у Абубакирова в Корсаковском тоже две – Ганоста и Верхониса. В Андрее-Ивановском я видел чрезвычайно красивую татарку 15 лет, которую муж купил у ее отца за 100 рублей; когда мужа нет дома, она сидит на кровати, а в дверь из сеней смотрят на нее поселенцы и любуются.
The "Statute on Exiles" permits marriage for convicts of either sex only after one to three years in the class of the "reforming"; evidently a woman who has entered the colony but is still in the probationary class can only be a partner, not a wife. Exiled men are permitted to marry female criminals; women, on the other hand, who have been deprived of all rights of status may, until their transfer into the peasant estate, marry only exiles. A free-status woman who marries an exile entering his first marriage in Siberia is given 50 rubles from the treasury; a settler entering his first marriage in Siberia with an exile woman is given 15 rubles outright and the same again as a loan.
"Устав о ссыльных" разрешает ссыльнокаторжным обоего пола браки только через 1 – 3 года по поступлении в разряд исправляющихся; очевидно, женщина, поступившая в колонию, но находящаяся еще в разряде испытуемых, может быть только сожительницей, а не женой. Ссыльным мужчинам разрешается жениться на преступницах, лица же женского пола, лишенные всех прав состояния, до перечисления в крестьянское сословие могут выходить только за ссыльных. Женщине свободного состояния, которая выйдет за ссыльного, вступающего в Сибири в первый брак, выдается из казны 50 руб.; поселенцу, вступившему в Сибири в первый брак со ссыльною, выдается 15 рублей безвозвратно и столько же заимообразно.
The "Statute" says nothing about the marriages of vagrants. By what documents their family status and age are determined on entering marriage, I do not know. That they are in fact married on Sakhalin I learned for the first time from the following document, drawn up in the form of a petition: "To His High Excellency the Commandant of the Island of Sakhalin. Certification of the settler of the Tymovsk district, village of Rykovskoye, Ivan Not-Remembering-His-Kin, aged 35. That I, Nepomnyashchy, entered into lawful marriage at the settlement with Maria Bereznikova, in the past year 1888, on 12 November." For illiteracy, two settlers signed on their behalf..
В "Уставе" ничего не говорится о браках бродяг. По каким документам определяется семейное положение и возраст их при вступлении в брак, я не знаю. Что их венчают на Сахалине, я узнал впервые из следующей бумаги, написанной по форме прошения: "Его высокопревосходительству господину начальнику острова Сахалина. Удостоверение поселенца Тымовского округа, селения Рыковского, не помнящего родства Ивана, 35 лет. Что я, Непомнящий, принял законное бракосочетание на поселке Березниковой Марии в прошлом 1888 году 12 ноября". За неграмотностью расписались два поселенца..
Weddings are celebrated modestly and drearily; in the Tymovsk district, they say, merry weddings do occur now and then, noisy ones, and the Ukrainians especially make a great deal of noise. In Alexandrovsk, where there is a printing shop, it is customary among the exiles to send out printed invitation cards before a wedding. The convict typesetters, tired of setting orders, are glad to show off their craft, and their cards, in appearance and text, differ little from Moscow ones. From the treasury, a bottle of spirits is issued for every wedding.
Свадьбы играются скромно и скучно; в Тымовском округе, говорят, бывают иногда веселые свадьбы, шумные, и особенно шумят хохлы. В Александровске, где есть типография, в обычае у ссыльных рассылать перед свадьбой печатные пригласительные билеты. Наборщики-каторжные соскучились над приказами и бывают рады щегольнуть своим искусством, и их билеты по внешности и тексту мало отличаются от московских. На каждую свадьбу из казны отпускается бутылка спирту.
The exiles themselves consider the birth rate in the colony excessively high, which gives rise to constant jokes about the women and to various profound remarks. It is said that the very climate of Sakhalin disposes women to pregnancy; old women give birth, and even women who in Russia were barren and no longer hoped ever to have children. The women seem in a hurry to populate Sakhalin and often give birth to twins. One woman in labor in Vladimirovka, an elderly woman with a grown daughter already, having heard much talk of twins, expected that she too would have two, and was disappointed when only one was born. "Have another look," she asked the midwife. But births of twins occur here no more often than in Russian districts. Over the ten-year period up to 1 January 1890, 2,275 children of both sexes were born in the colony, and so-called fruitful births numbered only 26 These figures, taken by me from the parish registers, concern the Orthodox population alone.. All this somewhat exaggerated talk of the women’s excessive fecundity, of twins, and so on, shows how keen an interest the exile population takes in the birth rate and what importance it holds here.
Рождаемость в колонии сами ссыльные считают чрезмерно высокой, и это дает повод к постоянным насмешкам над женщинами и к разным глубокомысленным замечаниям. Говорят, что на Сахалине самый климат располагает женщин к беременности; рожают старухи и даже такие, которые в России были бесплодны и не надеялись уже иметь когда-либо детей. Женщины точно торопятся населить Сахалин и часто рожают двойней. Одна роженица во Владимировке, пожилая женщина, имеющая уже взрослую дочь, наслышавшись разговоров о двойнях, ожидала, что у нее тоже родятся двое, и была огорчена, когда родился только один. "Поищите еще", – попросила она акушерку. Но роды двойнями случаются здесь не чаще, чем в русских уездах. За десятилетний период до 1 января 1890 г. в колонии родилось 2275 детей обоего пола, а так называемых плодущих родов было только 26 Эти цифровые сведения, взятые мною из приходских метрических книг, касаются одного только православного населения.. Все эти несколько преувеличенные толки о чрезмерной плодовитости женщин, о двойнях и т. п. указывают на то, с каким интересом ссыльное население относится к рождаемости и какое она имеет здесь важное значение.
Because the numerical composition of the population is subject to fluctuation from constant inflows and outflows, and accidental ones at that, as in a market, the determination of a general birth-rate coefficient for the colony over several years must be counted an unattainable luxury; it is the harder to arrive at because the numerical material collected by me and by others is of a very modest scope; the numerical composition of the population in past years is unknown, and to establish it, when I was working through the office records, seemed to me an Egyptian labor promising, moreover, the most doubtful results. One can determine the coefficient only approximately, and only for the present time. In 1889, in all four parishes together, 352 children of both sexes were born; under ordinary conditions in Russia such a number of children is born annually in places with a population of seven thousand souls Reckoning, after Janson, 49.8, or almost 50, births per 1,000.; and it was precisely seven thousand, plus a few hundred, that lived in the colony in 1889. The local birth-rate coefficient is, evidently, only a little higher than in Russia generally (49.8) and in Russian districts such as Cherepovets (45.4). It may be granted that the birth rate on Sakhalin in 1889 was, relatively, as high as in Russia generally, and if there was a difference in the coefficients, it was small, probably of no particular significance. And since, of two localities with equal general birth-rate coefficients, the fecundity of women is higher in the one where women are relatively fewer, it follows that one may also grant that the fecundity of women on Sakhalin is significantly higher than in Russia generally.
Оттого, что численный состав населения подвержен колебаниям вследствие постоянных приливов и отливов, притом случайных, как на рынке, определение коэффициента общей рождаемости в колонии за несколько лет можно считать недосягаемою роскошью; он уловим тем труднее, что цифровой материал, собранный мною и другими, имеет очень скромный объем; численный состав населения за прошлые годы неизвестен, и приведение его в известность, когда я знакомился с канцелярским материалом, представлялось мне египетскою работой, обещавшею притом самые сомнительные результаты. Можно определить коэффициент лишь приблизительно и только для настоящего времени. В 1889 г. во всех четырех приходах родилось 352 детей обоего пола; при обыкновенных условиях в России такое количество детей рождается ежегодно в местах с населением в семь тысяч душ Считая, по Янсону, 49,8 или почти 50 рождений на 1000.; именно семь тысяч с прибавкою нескольких сотен жило в колонии в 1889 г. Здешний коэффициент рождаемости, очевидно, лишь немного выше, чем вообще в России (49,8) и в русских уездах, например, Череповецком (45,4). Можно признать, что рождаемость на Сахалине в 1889 г. была относительно так же велика, как вообще в России, и если была разница в коэффициентах, то небольшая, не имеющая, вероятно, особенного значения. А так как из двух местностей с одинаковыми коэффициентами общей рождаемости плодовитость женщин в той выше, в которой их относительно меньше, то, очевидно, можно признать также еще, что плодовитость женщин на Сахалине значительно выше, чем в России вообще.
Hunger, longing for the homeland, vicious inclinations, captivity – the whole sum of the unfavorable conditions of exile does not exclude reproductive capacity among the exiles; consequently, its presence is no sign of well-being. The cause of the heightened fecundity of the women, and of an equally heightened birth rate, is, in the first place, the idleness of the exiles living in the colony, the enforced stay-at-home existence of husbands and partners for want of seasonal trades and earnings, and the monotony of life, in which the satisfaction of the sexual instincts is often the only possible amusement, and, in the second place, the fact that most of the women here belong to the productive ages. Beyond these immediate causes there are probably others more remote, not yet open to direct observation. Perhaps the strong birth rate should be regarded as a means that nature gives the population for contending with harmful, destructive influences, and above all with such natural enemies as a small population and a shortage of women. The greater the danger threatening a population, the more it gives birth, and in this sense unfavorable conditions may be called a cause of a high birth rate Sharp, quickly-passing catastrophes, such as crop failure or war, lower the birth rate, while chronic calamities, such as high infant mortality and, perhaps, also captivity, serfdom, and exile, intensify it. In some families, alongside psychic degeneration, an intensified birth rate is likewise observed..
Голод, тоска по родине, порочные наклонности, неволя – вся сумма неблагоприятных условий ссылки не исключает у ссыльных производительной способности; стало быть, наличность ее не означает благополучия. Причиной повышенной плодовитости женщин и такой же рождаемости служит, во-первых, праздность ссыльных, живущих в колонии, вынужденное домоседство мужей и сожителей, вследствие отсутствия у них отхожих промыслов и заработков, и монотонность жизни, при которой удовлетворение половых инстинктов является часто единственным возможным развлечением, и, во-вторых, то обстоятельство, что большинство женщин принадлежит здесь к производительным возрастам. Кроме этих ближайших причин, существуют, вероятно, еще отдаленные, пока недоступные непосредственному наблюдению. Быть может, на сильную рождаемость следует смотреть, как на средство, какое природа дает населению для борьбы с вредными, разрушительными влияниями и прежде всего с такими врагами естественного порядка, как малочисленность населения и недостаток женщин. Чем большая опасность угрожает населению, тем больше родится, и в этом смысле неблагоприятные условия могут быть названы причиною высокой рождаемости Острые, скоро проходящие катастрофы, как неурожай, война и т. п., понижают рождаемость, хронические же бедствия, как высокая детская смертность и, быть может, также плен, крепостное состояние, ссылка и т. п., усиливают ее. В некоторых семьях вместе с психическим вырождением наблюдается также усиленная рождаемость..
Of the 2,275 births over the ten-year period, the maximum falls in the autumn months (29.2%), the minimum in spring (20.8%), and more were born in winter (26.2%) than in summer (23.6%). The greatest number of conceptions and births has so far occurred in the half-year from August to February, and in this respect the season of short days and long nights has proved more favorable than the overcast, rainy spring and the similar summer.
Из 2275 рождений за десятилетний период maximum приходится на осенние месяцы (29,2%), minimum на весенние (20,8%), и зимою (26,2%) рождалось больше, чем летом (23,6%). Наибольшее число зачатий и рождений происходило до сих пор в полугодие с августа до февраля, и в этом отношении время с короткими днями и длинными ночами было наиболее благоприятным, чем пасмурная и дождливая весна и такое же лето.
At present there are on Sakhalin, in all, 2,122 children, counting also those adolescents who turned 15 in 1890. Of these, 644 arrived from Russia with their parents; 1,473 were born on Sakhalin or on the way into exile; the birthplace of 5 children is unknown to me. The first group is nearly three times smaller; for the most part they arrived on the island already at an age of awareness: they remember and love their homeland; the second group, the Sakhalin-born, have never seen anything better than Sakhalin and must feel drawn to it as to their true homeland. On the whole, the two groups differ considerably from one another. Thus, in the first group, illegitimate children make up only 1.7%; in the second, 37.2% The illegitimate children of the first group are the children of convict women, born for the most part after trial, in the prisons; in the families that have voluntarily come to follow husbands and parents there are no illegitimate children at all.. Members of the first group call themselves free; the great majority of them were born or conceived before the trial and thus retain all the rights of their status. The children born in exile, on the other hand, call themselves nothing in particular; in time they will be entered on the tax rolls and will be called peasants or townsfolk, but for now their social position is described thus: illegitimate son of a convict woman, daughter of a settler, illegitimate daughter of a female settler, and so on. When one noblewoman, wife of an exile, learned that her child had been entered in the parish register as the son of a settler, she is said to have wept bitterly.
В настоящее время на Сахалине всего детей 2122, включая сюда и тех подростков, которым в 1890 г. исполнилось 15 лет. Из них прибыло из России с родителями 644, родилось на Сахалине и по пути следования в ссылку 1473; детей, месторождение которых мне неизвестно, 5. Первых меньше почти в три раза; в большинстве они прибыли на остров уже в тех возрастах, когда дети сознают: они помнят и любят родину; вторые же, сахалинские уроженцы, никогда не видели ничего лучше Сахалина и должны тяготеть к нему, как к своей настоящей родине. Вообще, обе группы значительно разнятся одна от другой. Так, в первой группе незаконнорожденных только 1,7%, во второй же 37,2% Незаконнорожденные первой группы – это дети каторжных женщин, рожденные большею частью после суда в тюрьмах; в семьях же, добровольно пришедших за супругами и родителями, незаконнорожденных нет вовсе.. Представители первой группы называют себя свободными; в громадном большинстве они были рождены или зачаты до суда и сохраняют поэтому все права своего состояния. Дети же, рожденные в ссылке, не называют себя никак; со временем они припишутся к податным сословиям и будут называться крестьянами или мещанами, теперь же их социальное положение определяется так: незаконный сын ссыльнокаторжной, дочь поселенца, незаконная дочь поселки и т. д. Когда одна дворянка, жена ссыльного, узнала, что ее ребенка записали в метрическую книгу сыном поселенца, то, говорят, горько заплакала.
Infants and children under four are almost entirely absent from the first group: here the preponderance lies with the so-called school ages. In the second group, among the Sakhalin-born, on the contrary, the earliest ages predominate, and moreover the older the children, the fewer of them there are, so that if we were to plot the ages of this group graphically we would get a sharp, steep falling curve. In this group there are 203 children under one year, 45 from 9 to 10 years, and only 11 from 15 to 16. Of the twenty-year-olds born on Sakhalin, as I have already said, not one remains. Thus the shortage of adolescents and young people is made up by newcomers, who alone, for the present, supply the colony with young bridegrooms and brides. The low percentage of children of the older ages among the Sakhalin-born is explained both by infant mortality and by the fact that in past years there were fewer women on the island and hence fewer children born, but the chief culprit is emigration. Adults, in leaving for the mainland, do not leave their children behind but take them along. The parents of a Sakhalin-born child usually begin serving their sentence long before his birth, and by the time he is born, grows up, and reaches the age of ten, they have for the most part already obtained peasant rights and left for the mainland. The position of the newcomer child is quite different. When his parents are sent to Sakhalin, he may already be 5, 8, or 10 years old; while they are serving their hard labor and settlement terms he outgrows childhood, and while his parents are afterward petitioning for peasant rights he becomes already a working man, and before finally leaving for the mainland manages to go several times to earn wages in Vladivostok and Nikolayevsk. In any case, neither the newcomers nor the local-born remain in the colony, and so all the Sakhalin posts and settlements would, up to the present time, be more truthfully called not a colony but places of temporary settlement.
Детей грудных и моложе 4-х лет почти нет совсем в первой группе: здесь перевес на стороне так называемых школьных возрастов. Во второй же группе, у сахалинских уроженцев, наоборот, преобладают самые ранние возрасты, и притом чем старше дети, тем меньше сверстников, и если бы мы изобразили детские возрасты этой группы графически, то получили бы резкое крутое падение кривой. В этой группе детей моложе одного года 203, от 9 до 10 лет – 45, от 15 до 16 – только 11. Из двадцатилетков, родившихся на Сахалине, как я говорил уже, не осталось ни одного. Таким образом, недостаток подростков и юношей пополняется пришлыми, которые пока одни только дают из своей среды молодых женихов и невест. Невысокий процент детей старших возрастов среди сахалинских уроженцев объясняется и детскою смертностью и тем, что в прошлые годы было на острове меньше женщин и потому меньше рождалось детей, но больше всего виновата тут эмиграция. Взрослые, уезжая на материк, не оставляют детей, а увозят их с собой. Родители сахалинского уроженца обыкновенно начинают отбывать наказание еще задолго до появления его на свет, и пока он родится, растет и достигает 10-летнего возраста, они в большинстве уже успевают получить крестьянские права и уехать на материк. Положение же пришлого совсем иное. Когда его родителей присылают на Сахалин, то ему бывает уже 5 – 8 – 10 лет; пока они отбывают каторгу и поселение, он выходит из детского возраста, и пока потом родители хлопочут о крестьянских правах, становится уже работником, и прежде чем совсем уехать на материк, успевает несколько раз побывать на заработках во Владивостоке и в Николаевске. Во всяком случае, в колонии не остаются ни пришлые, ни местные уроженцы, и поэтому все сахалинские посты и селения до настоящего времени вернее было бы называть не колонией, а местами временного водворения.
The birth of every new person in a family is met without warmth; no songs are sung over a child’s cradle, and one hears only ominous lamentations. Fathers and mothers say that there is nothing to feed the children with, that they will learn nothing good on Sakhalin, and that "it would be best if the merciful Lord took them soon." If a child cries or misbehaves, it is shouted at spitefully: "Be quiet, may you drop dead!" But for all that is said and lamented, the most useful, the most needful, and the most pleasant people on Sakhalin are the children, and the exiles themselves understand this well and prize them dearly. Into the coarsened, morally worn-out Sakhalin family they bring an element of tenderness, purity, gentleness, joy. For all their innocence, they love, above everything in the world, their depraved mother and their criminal father, and if a dog’s affection can move an exile grown unused, in prison, to tenderness, then what value must the love of a child hold for him! I have already said that the presence of children gives moral support to the exiles; let me add now that children often are the one thing that still binds exiled men and women to life, that saves them from despair, from final ruin. Once I happened to be recording two women of free status, who had come voluntarily to follow their husbands and were living in the same lodging; one of them, childless, kept complaining of her fate the whole time I was in the cottage, laughing at herself, calling herself a fool and a wretch for having come to Sakhalin, clenching her fists convulsively, all this in the presence of her husband, who was sitting right there and looking at me guiltily, while the other, as they often say here, "childed," having several souls of children, kept silent, and I thought that the position of the first, the childless one, must be dreadful. I remember, recording in one cottage a three-year-old Tatar boy, in a skullcap, with a wide space between his eyes, I said a few kind words to him, and suddenly his father’s indifferent face, a Kazan Tatar, brightened, and he nodded his head cheerfully, as though agreeing with me that his son was a very fine boy, and it seemed to me that this Tatar was happy.
Рождение каждого нового человека в семье встречается неприветливо; над колыбелью ребенка не поют песен и слышатся одни только зловещие причитывания. Отцы и матери говорят, что детей нечем кормить, что они на Сахалине ничему хорошему не научатся, и "самое лучшее, если бы господь милосердный прибрал их поскорее". Если ребенок плачет или шалит, то ему кричат со злобой: "Замолчи, чтоб ты издох!" Но все-таки, что бы ни говорили и как бы ни причитывали, самые полезные, самые нужные и самые приятные люди на Сахалине – это дети, и сами ссыльные хорошо понимают это и дорого ценят их. В огрубевшую, нравственно истасканную сахалинскую семью они вносят элемент нежности, чистоты, кротости, радости. Несмотря на свою непорочность, они больше всего на свете любят порочную мать и разбойника отца, и если ссыльного, отвыкшего в тюрьме от ласки, трогает ласковость собаки, то какую цену должна иметь для него любовь ребенка! Я уже говорил, что присутствие детей оказывает ссыльным нравственную поддержку, теперь же еще прибавлю, что дети часто составляют то единственное, что привязывает еще ссыльных мужчин и женщин к жизни, спасает от отчаяния, от окончательного падения. Мне однажды пришлось записывать двух женщин свободного состояния, прибывших добровольно за мужьями и живших на одной квартире; одна из них, бездетная, пока я был в избе, всё время роптала на судьбу, смеялась над собой, обзывала себя дурой и окаянной за то, что пошла на Сахалин, судорожно сжимала кулаки, и всё это в присутствии мужа, который находился тут же и виновато смотрел на меня, а другая, как здесь часто говорят, детная, имеющая несколько душ детей, молчала, и я подумал, что положение первой, бездетной, должно быть ужасно. Помнится, записывая в одной избе татарского мальчика трех лет, в ермолке, с широким расстоянием между глазами, я сказал ему несколько ласковых слов, и вдруг равнодушное лицо его отца, казанского татарина, прояснилось, и он весело закивал головой, как бы соглашаясь со мной, что его сын очень хороший мальчик, и мне показалось, что этот татарин счастлив.
Under what influences Sakhalin children are raised, and what impressions shape their inner life, the reader will understand from all that has been described above. What in Russia, in the towns and villages, would be terrible, is here ordinary. Children watch with indifferent eyes as a party of convicts is marched past in chains; when the chained men haul a handcart of sand, the children cling on behind and laugh. They play at soldiers and at convicts. A boy, going out into the street, shouts to his playmates: "Fall in!" "As you were!" Or else he puts his toys and a piece of bread in a sack and tells his mother: "I’m off to be a vagrant." "Watch out, or a soldier might shoot you," his mother jokes; he goes out into the street and wanders about as a vagrant there, while his playmates, playing at soldiers, hunt him down. Sakhalin children talk of vagrants, of birch rods and the lash, know what an executioner is, what chained convicts are, what a "partner" is. Going through the cottages in Verkhny Armudan, in one of them I found no adults at home; only a boy of about ten, fair-haired, stooped, barefoot; his pale face, covered with large freckles, looked as if made of marble.
Под какими влияниями воспитываются сахалинские дети и какие впечатления определяют их душевную деятельность, читателю понятно из всего вышеописанного. Что в России, в городах и деревнях, страшно, то здесь обыкновенно. Дети провожают равнодушными глазами партию арестантов, закованных в кандалы; когда кандальные везут тачку с песком, то дети цепляются сзади и хохочут. Играют они в солдаты и в арестанты. Мальчик, выйдя на улицу, кричит своим товарищам: "равняйсь!", "отставить!" Или же он кладет в мешок свои игрушки и кусок хлеба и говорит матери: "Я иду бродяжить". – "Гляди-кось, часом солдат подстрелит", – шутит мать; он идет на улицу и бродяжит там, а товарищи, изображающие солдат, ловят его. Сахалинские дети говорят о бродягах, розгах, плетях, знают, что такое палач, кандальные, сожитель. Обходя избы в Верхнем Армудане, я в одной не застал старших; дома был только мальчик лет 10, беловолосый, сутулый, босой; бледное лицо покрыто крупными веснушками и кажется мраморным.
"What is your father’s patronymic?" I asked.
– Как по отчеству твоего отца? – спросил я.
"I don’t know," he answered.
– Не знаю, – ответил он.
"How can that be? You live with your father and don’t know his name? Shame on you."
– Как же так? Живешь с отцом и не знаешь, как его зовут? Стыдно.
"He isn’t my real father."
– Он у меня не настоящий отец.
"How do you mean, not real?"
– Как так – не настоящий?
"He’s my mama’s partner."
– Он у мамки сожитель.
"Is your mother married, or a widow?"
– Твоя мать замужняя или вдова?
"A widow. She ’came for her husband.’"
– Вдова. Она за мужа пришла.
"What does that mean, ’came for her husband’?"
– Что значит – за мужа пришла?
"She killed him."
– Убила.
"Do you remember your father?"
– Ты своего отца помнишь?
"I don’t remember him. I’m illegitimate. Mama gave birth to me at Kara."
– Не помню. Я незаконный. Меня мамка на Каре родила.
Sakhalin children are pale, thin, listless; they go about in rags and are always hungry. As the reader will see below, they die almost exclusively of diseases of the digestive tract. A life of near-starvation, months on end of nothing but swede turnip, or, for those a little better off, nothing but salted fish, low temperatures and damp kill off the child’s organism most often slowly, wastingly, degrading all its tissues bit by bit; were it not for emigration, in two or three generations, most likely, the colony would have to contend with every variety of illness arising from a profound derangement of nutrition. At present the children of the poorest settlers and convicts receive from the treasury so-called "feeding money": children from one to 15 years old are given 1 1/2 rubles a month, and full orphans, cripples, the deformed, and twins, 3 rubles. A child’s right to this aid is determined by the personal discretion of officials, each of whom understands the word "poorest" in his own way The size of the payment also depends on whether the official takes "cripples" and "the deformed" to mean only the lame, the armless, and the hunchbacked, or whether he also includes the scrofulous, the feeble-minded, and the blind.
Сахалинские дети бледны, худы, вялы; они одеты в рубища и всегда хотят есть. Как увидит ниже читатель, умирают они почти исключительно от болезней пищеварительного канала. Жизнь впроголодь, питание иногда по целым месяцам одною только брюквой, а у достаточных – одною соленою рыбой, низкая температура и сырость убивают детский организм чаще всего медленно, изнуряющим образом, мало-помалу перерождая все его ткани; если бы не эмиграция, то через два-три поколения, вероятно, пришлось бы иметь дело в колонии со всеми видами болезней, зависящих от глубокого расстройства питания. В настоящее время дети беднейших поселенцев и каторжных получают от казны так называемые "кормовые": детям от одного года до 15 лет выдается по 1 1/2, а круглым сиротам, калекам, уродам и близнецам по 3 рубля в месяц. Право ребенка на эту помощь определяется личным усмотрением чиновников, которые слово "беднейший" понимают каждый по-своему Размер выдачи зависит также от того, разумеет ли чиновник под калеками и уродами только хромых, безруких и горбатых или также еще бугорчатных, слабоумных, слепых.
How is one to help the Sakhalin children? First of all, it seems to me, the right to help ought not to be hedged about with a means test such as "poorest," "cripple," and so on. One should help all who ask, without exception, and not be afraid of being deceived: better to be deceived than to deceive oneself. The form of the help should be determined by local conditions. If it were up to me, with the money now spent on "feeding money," I would set up tearooms in the posts and settlements for all the women and children, would give food and clothing allowances to all pregnant and nursing women without exception, and would keep the "feeding money" of 1 1/2 to 3 rubles a month only for girls from age 13 until marriage, paying it directly into their own hands.
Как помочь сахалинским детям? Прежде всего, мне кажется, право на помощь не следует обставлять требованиями такого ценза, как "беднейший", "калека" и т. п. Надо помогать всем просящим без исключения и при этом не бояться обмана: лучше быть обманутым, чем самому обмануться. Форма помощи определяется местными условиями. Если бы от меня зависело, то на те деньги, которые расходуются теперь на "кормовые", я устроил бы в постах и селениях чайные для всех женщин и детей, выдавал бы кормовое и одежное довольствие всем без исключения беременным женщинам и кормящим грудью, а "кормовые" 1 1/2 – 3 руб. в месяц сохранил бы только для девушек с 13 лет до замужества и выдавал бы им эти деньги прямо на руки.
Every year benefactors from Petersburg send here, for distribution among the children, sheepskin coats, little aprons, felt boots, bonnets, accordions, edifying little books, and pens. The commandant of the island, on receiving these things, invites the local ladies to take charge of distributing the gifts. It is said that these things are drunk away or gambled away by the fathers, that it would be better if bread were sent instead of accordions, and so on, but such remarks ought not to trouble generous people. The children are usually very glad, and the fathers and mothers endlessly grateful. It would be entirely fitting if the benefactors who take an interest in the fate of the exiles’ children were to receive, every year, as detailed information as possible about the Sakhalin children – their numbers, their composition by sex and age, the number who can read, who are not Christians, and so on. If a benefactor knows, for instance, how many of the children can read, he will know how many little books or pencils to send so as to slight no one, and it will be easiest to assign toys and clothing by taking into account the children’s sex, age, and nationality. On Sakhalin itself, it is necessary that all matters touching on charity be taken out of the hands of the police administrations, which are overburdened with business as it is, and that the organizing of aid be entrusted to the local educated society; there are not a few among them who would be glad to take up this living cause. In Alexandrovsk, sometimes in winter, amateur theatricals are given for the benefit of the children. Recently, at Korsakovsk Post, the officials collected money by subscription and bought various fabrics, and their wives sewed dresses and linen and distributed them among the children.
Ежегодно из Петербурга благотворители присылают сюда для раздачи детям полушубки, фартучки, валенки, чепчики, гармоники, душеспасительные книжки, перья. Начальник острова, получив эти вещи, приглашает местных дам заняться распределением и раздачей подарков. Говорят, что вещи эти пропиваются и проигрываются отцами, что лучше бы вместо гармоники прислали хлеба и т. д., но подобные замечания не должны смущать великодушных людей. Дети обыкновенно бывают очень рады, а отцы и матери бесконечно благодарны. Было бы вполне уместно, если бы благотворители, интересующиеся судьбою детей ссыльных, получали ежегодно возможно подробные сведения о сахалинских детях, о числе их, о составе их по полам и возрастам, о числе грамотных, нехристиан и т. д. Если благотворителю известно, например, сколько среди детей грамотных, то уж он будет знать, сколько нужно послать книжек или карандашей, чтобы никого не обидеть, а назначать игрушки и одежду удобнее всего, соображаясь с полом, возрастом и национальностью детей. На самом же Сахалине необходимо все дела, имеющие какое-либо отношение к благотворительности, изъять из ведения полицейских управлений, которые и без того завалены делами, и организацию помощи предоставить местной интеллигенции; среди нее немало людей, которые были бы рады взять на себя это живое дело. В Александровске иногда по зимам даются любительские спектакли в пользу детей. Недавно в Корсаковском посту служащие собрали по подписке денег и накупили разных материй, а жены их нашили платьев и белья и роздали детям.
Children constitute a burden in the economic sense, and a punishment of God for sins, but this does not prevent childless exiles from taking in and adopting other people’s children. Those with children express the wish that their children might die, while the childless take other people’s orphans as their own. It happens that exiles adopt orphans and poor children with an eye to the feeding money and various forms of assistance, and even to the prospect that the foster child will beg in the street, but for the most part, probably, the exiles are moved by pure motives. It is not only children who become "children" in this sense but adults, and even old men. Thus the settler Ivan Novikov the First, aged 60, is counted the adopted son of the settler Yevgeny Yefimov, aged 42. In Rykovskoye, Yelisei Maklakov, aged 70, has registered himself as the adopted son of Ilya Minayev.
Дети составляют бремя в экономическом отношении и наказание божие за грехи, но это не мешает ссыльным, если у них нет своих детей, принимать и усыновлять чужих. Детные выражают желание, чтоб их дети умерли, а бездетные берут чужих сирот себе в дети. Бывает, что ссыльные усыновляют сирот и бедных детей в расчете на кормовые и всякого рода пособия и даже на то, что приемыш будет просить на улице милостыню, но в большинстве, вероятно, ссыльными руководят чистые побуждения. В "дети" поступают не одни только дети, но также взрослые и даже старики. Так, поселенец Иван Новиков 1-й, 60 лет, считается приемным сыном поселенца Евгения Ефимова, 42 лет. В Рыковском Елисей Маклаков, 70 лет, записался приемным сыном Ильи Минаева.
Under the "Statute on Exiles," minor children accompanying their exiled or resettled parents to Siberia are conveyed by cart, one cart being allotted to every five souls; what children count as "minor" in this case, the "Statute" does not say. Children accompanying their parents receive clothing, footwear, and food money for the entire journey. When the family of a convicted man voluntarily follows him into exile, children who have reached the age of 14 are sent only at their own wish. Children who have reached the age of 17 may leave the place of exile and return to their homeland without their parents’ permission.; the 1 1/2 or 3 rubles received are spent at the discretion of the fathers and mothers. This monetary aid, dependent on so much discretion, and, owing to the poverty and unscrupulousness of the parents, rarely reaching its intended purpose, ought long since to have been abolished. It does not diminish poverty, but only masks it, leading the uninitiated to suppose that on Sakhalin the children are provided for.
По "Уставу о ссыльных", малолетние дети, следующие в Сибирь при ссылаемых или же переселяемых туда родителях, отправляются туда на подводах, причем одна подвода дается на пять душ; какие дети в этом случае относятся к малолетним, в "Уставе" не сказано. Дети, следующие за родителями, получают одежду, обувь и кормовые деньги во всё продолжение пути. Когда за осужденным по доброй воле следует в ссылку его семья, то дети, достигшие 14-летнего возраста, отправляются только по собственному желанию. Дети, достигшие 17-летнего возраста, могут покидать место ссылки и возвращаться на родину без разрешения родителей.; полученные 1 1/2 или 3 рубля тратятся по усмотрению отцов и матерей. Эту денежную помощь, зависящую от стольких усмотрений и благодаря бедности и недобросовестности родителей редко достигающую своего назначения, давно бы уже следовало отменить. Она не уменьшает бедности, а только маскирует ее, заставляя людей непосвященных думать, что на Сахалине дети обеспечены.
XVIII
XVIII
The occupations of the exiles. – Agriculture. – Hunting. – Fishing. – Periodic fish: chum salmon and herring. – The prison fisheries. – Trades.
Занятия ссыльных. – Сельское хозяйство. – Охота. – Рыболовство. – Периодическая рыба: кета и сельдь. – Тюремные ловли. – Мастерства.
The idea of tying the labor of convicts and settlers to agriculture, as I have already said, arose at the very beginning of Sakhalin exile. This idea is in itself very tempting: agricultural labor, it would seem, contains all the elements needed to occupy an exile, to give him a taste for the land, and even to reform him. Besides, this labor suits the vast majority of exiles, since our system of hard labor is chiefly a peasant institution, and among the convicts and settlers only one tenth do not belong to the agricultural class. And the idea had some success; at any rate, until quite recently, agriculture was considered the chief occupation of the exiles on Sakhalin, and the colony never ceased to be called an agricultural one.
Мысль о приурочении труда ссыльнокаторжных и поселенцев к сельскому хозяйству, как я уже говорил, возникла в самом начале сахалинской ссылки. Эта мысль сама по себе очень заманчива: земледельческий труд, по-видимому, содержит все элементы, необходимые для того, чтобы занять ссыльного, приохотить его к земле и даже исправить. К тому же этот труд пригоден для громадного большинства ссыльных, так как наша каторга – учреждение по преимуществу мужицкое, и из каторжных и поселенцев только одна десятая часть не принадлежит к земледельческому классу. И эта мысль имела успех; по крайней мере до последнего времени главным занятием ссыльных на Сахалине считалось сельское хозяйство и колония не переставала называться сельскохозяйственной.
On Sakhalin, throughout the whole existence of the colony, plowing and sowing have gone on every year; there has been no interruption, and with the growth of the population the area under crops has expanded every year. The labor of the local plowman was not merely compulsory but onerous, and if one takes compulsion and a strain of the physical powers defined by the word "onerous" to be the essential marks of convict labor, then in this sense it would have been hard to find a more fitting occupation for criminals than agriculture on Sakhalin; up to now it has satisfied the harshest punitive ends.
На Сахалине за всё время существования колонии ежегодно пахали и сеяли; перерыва не было, и с увеличением населения ежегодно расширялась и площадь посевов. Труд здешнего землепашца был не только принудительным, но и тяжким, и если основными признаками каторжного труда считать принуждение и напряжение физических сил, определяемое словом "тяжкий", то в этом смысле трудно было подыскать более подходящее занятие для преступников, как земледелие на Сахалине; до сих пор оно удовлетворяло самым суровым карательным целям.
But whether it was productive, whether it also served the ends of colonization, on this point, from the very beginning of Sakhalin exile down to the most recent times, the most varied and, more often than not, the most extreme opinions have been expressed. Some found Sakhalin the most fertile of islands and called it so in their reports and dispatches, and, it is said, even sent enthusiastic telegrams announcing that the exiles were at last able to feed themselves and no longer needed outlays from the state, while others took a skeptical view of Sakhalin agriculture and flatly declared that agricultural cultivation on the island was unthinkable. Such disagreement arose because Sakhalin agriculture was judged, for the most part, by people to whom the true state of affairs was unfamiliar. The colony was founded on an island as yet unexplored; from a scientific point of view it was a complete terra incognita unknown land (Latin).; and its natural conditions, and the possibility of agricultural cultivation on it, were judged only by such signs as geographic latitude, the near neighborhood of Japan, the presence on the island of bamboo, cork-tree, and the like. For chance correspondents, judging most often by first impressions, what mattered decisively was whether the weather was good or bad, the bread and butter they were treated to in the cottages, and whether they happened first into so gloomy a place as Duyé, or into one that looked as cheerful as Siantsy. The officials to whom the agricultural colony was entrusted had, in the vast majority of cases, before entering government service, been neither landowners nor peasants, and had no acquaintance with agriculture whatsoever; for their reports they always relied only on the information gathered for them by the overseers. The local agronomists, in turn, were poorly versed in their own specialty and did nothing, or else their reports were marked by a deliberate bias, or else, coming into the colony straight from the schoolroom, they confined themselves at first to the theoretical and formal side of the matter alone, and for their reports relied on the very same information gathered for the government offices by the lower ranks In his resolution on the report of the inspector of agriculture for 1890, the commandant of the island says: "At last there is a document, perhaps still far from perfect, but based at least on observed data, grouped by a specialist and presented without any wish to please anybody." This report he calls "a first step in this direction"; meaning that all reports before 1890 were written with a wish to please somebody. Further on in his resolution, General Kononovich says that the sole source of information about agriculture on Sakhalin, before 1890, had been "idle fabrications."
Но было ли оно производительно, удовлетворяло ли также колонизационным целям, об этом с самого начала сахалинской ссылки до последнего времени были выражаемы самые разнообразные и чаще всего крайние мнения. Одни находили Сахалин плодороднейшим островом и называли его так в своих отчетах и корреспонденциях и даже, как говорят, посылали восторженные телеграммы о том, что ссыльные наконец в состоянии сами прокормить себя и уже не нуждаются в затратах со стороны государства, другие же относились к сахалинскому земледелию скептически и решительно заявляли, что сельскохозяйственная культура на острове немыслима. Такое разногласие происходило оттого, что о сахалинском земледелии судили большею частью люди, которым истинное положение дела было незнакомо. Колония была основана на острове еще не исследованном; с научной точки зрения представлял он совершенную terram incognitam неизвестную землю (лат.).; и об его естественных условиях и о возможности на нем сельскохозяйственной культуры судили только по таким признакам, как географическая широта, близкое соседство Японии, присутствие на острове бамбука, пробкового дерева и т. п. Для случайных корреспондентов, судивших чаще всего по первым впечатлениям, имели решающее значение хорошая или дурная погода, хлеб и масло, которыми их угощали в избах, и то, попадали ли они сначала в такое мрачное место, как Дуэ, или в такое на вид жизнерадостное, как Сиянцы. Чиновники, которым вверена была сельскохозяйственная колония, в громадном большинстве до своего поступления на службу не были ни помещиками, ни крестьянами и с сельским хозяйством не были знакомы вовсе; для своих ведомостей они всякий раз пользовались только теми сведениями, которые собирали для них надзиратели. Местные же агрономы были малосведущи в своей специальности и ничего не делали, или же отчеты их отличались заведомою тенденциозностью, или же, попадая в колонию прямо со школьной скамьи, они на первых порах ограничивались одною лишь теоретическою и формальною стороной дела и для своих отчетов пользовались всё теми же сведениями, которые собирали для канцелярий нижние чины В своей резолюции на отчете инспектора сельского хозяйства за 1890 год начальник острова говорит: "Наконец есть документ, может быть, далеко еще не совершенный, но основанный по крайней мере на данных наблюдения, сгруппированных специалистом и освещенных без желания кому-нибудь нравиться". Этот отчет он называет "первым шагом в этом направлении"; значит, все отчеты до 1890 г. писались с желанием кому-нибудь понравиться. Далее в своей резолюции ген. Кононович говорит, что единственным источником сведений о сельском хозяйстве на Сахалине служили до 1890 г. "праздные измышления".
The official-agronomist on Sakhalin is called the inspector of agriculture. It is a position of the sixth class, with a good salary. After two years’ residence on the island the present inspector submitted a report; it is a modest piece of desk-work, in which the author’s personal observations are absent and his conclusions lack definiteness, but the report does set out, in brief, information on meteorology and flora that gives a fairly clear picture of the natural conditions of the populated part of the island. This report has been printed and will probably be included in the literature relating to Sakhalin. As for the agronomists who served earlier, all of them, it seems, had wretched luck. I have already mentioned M. S. Mitsul more than once, who was an agronomist, then became the administrator, and in the end died of angina pectoris, not having reached the age of 45. Another agronomist, it is said, strove to prove that agriculture was impossible on Sakhalin, kept sending off papers and telegrams to one place or another, and likewise ended, apparently, in a profound nervous breakdown; at any rate he is remembered now as an honest and knowledgeable, but insane, man. A third, the "official in charge of the agronomic department," a Pole, was dismissed by the commandant of the island with a scandal rare even in official annals: an order was given that his travel money be paid out to him only on condition that he "present a signed contract with a driver for his conveyance to the town of Nikolayevsk"; the authorities, evidently, feared that the agronomist, once he had taken the travel money, would remain on the island forever (order No. 349, 1888). Of a fourth agronomist, a German who did nothing and scarcely understood anything of agronomy, Father Iraklii told me that, after an August frost that had damaged the grain, he went to Rykovskoye, gathered the villagers together, and asked them gravely: "Why did you have a frost?" From the crowd the shrewdest one stepped forward and answered: "Cannot say, your Excellency, must be it was God’s mercy that ordained it so." The agronomist was fully satisfied with this answer, got into his cart, and drove home with the feeling of a duty well performed.. One would think that the most reliable information could be had from the people who themselves plow and sow, but this source, too, proved unreliable. Out of fear of losing their allowances, of no longer being given grain on loan, of being kept on Sakhalin for life, the exiles usually reported the amount of land under cultivation, and the harvests, as lower than the truth. The well-off exiles, who have no need of allowances, likewise did not tell the truth, but not out of fear – rather from the same motives that made Polonius agree that a cloud resembled, all at once, both a camel and a weasel. They watched closely for fashion and the prevailing current of opinion, and if the local administration did not believe in agriculture, then neither did they; but if the opposite tendency became fashionable in the government offices, then they too began to insist that, thank God, one could live on Sakhalin, that the harvests were good, and that the only trouble was that the people nowadays had grown spoiled, and so on, and to please their superiors they resorted to plain lying and every sort of trick. For instance, they would pick out the largest ears of grain in the field and bring them to Mitsul, and the latter, in his good nature, believed them and drew conclusions about an excellent harvest. Visitors were shown potatoes the size of a human head, half-pood radishes, watermelons, and, gazing on these monsters, the visitors believed that wheat on Sakhalin yielded forty-fold "The newly arrived agronomist on Sakhalin (a Prussian subject)," writes a correspondent to "Vladivostok," 1886, No. 43, "marked his arrival by the arranging and opening, on 1 October, of a Sakhalin agricultural exhibition, at which the exhibitors were settlers of the Alexandrovsk and Tymovsk districts, as well as government kitchen gardens... The grain seeds exhibited by the settlers were nothing special, except that among the seeds allegedly grown on Sakhalin were found seeds ordered from the well-known Grachev firm for sowing. The settler Sychov, of the Tymovsk district, who exhibited wheat, having been certified by the Tymovsk authorities as having obtained 70 poods of such wheat from this year’s harvest, was caught in the deception, that is, in having displayed picked-over wheat." There is more about this exhibition in No. 50 of the same newspaper. "The presence in particular of extraordinary specimens of vegetables was astonishing to all – for example, a head of cabbage weighing 22 1/2 pounds, a radish of 13 pounds, potatoes of 3 pounds, and so on. I may say boldly that central Europe itself could not boast finer specimens of vegetables.".
Чиновник-агроном на Сахалине называется инспектором сельского хозяйства. Должность VI класса с хорошим окладом. После двухлетнего пребывания на острове теперешний инспектор представил отчет; это небольшая кабинетная работа, в которой личные наблюдения автора отсутствуют и выводы его не отличаются определенностью, но зато в отчете излагаются вкратце сведения по метеорологии и флоре, дающие довольно ясное представление об естественных условиях населенной части острова. Отчет этот напечатан и, вероятно, будет включен в литературу, относящуюся к Сахалину. Что же касается тех агрономов, которые служили раньше, то всем им страшно не везло. Я уже не раз упоминал о М. С. Мицуле, который был агрономом, потом стал заведующим и в конце концов умер от грудной жабы, не дожив и до 45 лет. Другой агроном, как рассказывают, силился доказать, что на Сахалине сельское хозяйство невозможно, всё посылал куда-то бумаги и телеграммы и тоже кончил, по-видимому, глубоким нервным расстройством; по крайней мере о нем вспоминают теперь как о честном и знающем, но сумасшедшем человеке. Третий "заведующий по агрономической части", поляк, был уволен начальником острова с редким в чиновнических летописях скандалом: приказано было выдать ему прогонные деньги в том только случае, когда он "предъявит заключенное им условие с каюром на отвоз его до г. Николаевска"; начальство, очевидно, боялось, что агроном, взявши прогонные деньги, останется на острове навсегда (приказ No 349, 1888 г.). Про четвертого агронома, немца, ничего не делавшего и едва ли понимавшего что-нибудь в агрономии, о. Ираклий рассказывал мне, будто после одного августовского мороза, побившего хлеб, он поехал в Рыковское, собрал там сход и спросил важно: "Почему у вас был мороз?" Из толпы вышел самый умный и ответил: "Не могим знать, ваше превосходительство, должно, милость божия изволила так распорядиться". Агроном вполне удовлетворился этим ответом, сел в тарантас и уехал домой с чувством исполненного долга.. Казалось бы, самые верные сведения можно было получать от людей, которые сами пашут и сеют, но и этот источник оказался ненадежным. Из страха, чтобы их не лишили пособий, не перестали давать зерно в ссуду, не оставили бы их на Сахалине на всю жизнь, ссыльные обыкновенно показывали количество разработанной земли и урожаи ниже действительности. Зажиточные ссыльные, которые не нуждаются в пособиях, тоже не говорили правды, но эти уже не из страха, а из тех самых побуждений, которые заставляли Полония соглашаться, что облако в одно и то же время похоже и на верблюда и на хорька. Они зорко следили за модой и направлением мыслей, и если местная администрация не верила в сельское хозяйство, то они тоже не верили; если же в канцеляриях делалось модным противоположное направление, то и они тоже начинали уверять, что на Сахалине, слава богу, жить можно, урожаи хорошие, и только одна беда – народ нынче избаловался и т. п., и при этом, чтобы угодить начальству, они прибегали к грубой лжи и всякого рода уловкам. Например, они выбирали в поле самые крупные колосья и приносили их к Мицулю, и последний добродушно верил и делал заключение об отличном урожае. Приезжим показывали картофель величиной с голову, полупудовые редьки, арбузы, и приезжие, глядя на эти чудовища, верили, что на Сахалине пшеница родится сам-40 "Приехавший на Сахалин новый агроном (прусский подданный), – пишет корреспондент во "Владивостоке", 1886 г., No 43, – ознаменовал себя устройством и открытием 1 октября сахалинской сельскохозяйственной выставки, экспонентами которой были поселенцы Александровского и Тымовского округов, а также казенные огороды... Выставленные поселенцами хлебные семена ничем особенным не отличались, если не считать, что в числе семян, якобы уродившихся на Сахалине, попадались и семена, выписанные от известного Грачева для посева. Выставивший пшеницу поселенец Тымовского округа Сычов при удостоверении тымовского начальства, что он имеет от нынешнего урожая такой пшеницы 70 пудов, был уличен в обмане, то есть, что выставил пшеницу выбранную". Об этой выставке есть и в No 50 той же газеты. "В особенности удивило всех присутствие необыкновенных образцов овощей, например, кочан капусты, весом в 22 1/2 ф., редька по 13 ф., картофелины в 3 фунта и т. д. Могу смело сказать, что лучшими образцами овощей не могла бы похвалиться центральная Европа"..
While I was there, the agricultural question on Sakhalin stood at some peculiar juncture at which it was hard to make anything out at all. The governor-general, the commandant of the island, and the district chiefs did not believe in the productive capacity of Sakhalin’s farmers; for them it was already beyond doubt that the attempt to tie the labor of the exiles to agriculture had suffered complete failure, and that to go on insisting that the colony must be, at whatever cost, an agricultural one would mean spending treasury money unproductively and subjecting people to needless torment. Here are the words of the governor-general, which I took down from his dictation:
При мне сельскохозяйственный вопрос на Сахалине находился в каком-то особенном фазисе, когда трудно было понять что-нибудь. Генерал-губернатор, начальник острова в окружные начальники не верили в производительность труда сахалинских земледельцев; для них уже не подлежало сомнению, что попытка приурочить труд ссыльных к сельскому хозяйству потерпела полную неудачу и что продолжать настаивать на том, чтобы колония во что бы ни стало была сельскохозяйственной, значило тратить непроизводительно казенные деньги и подвергать людей напрасным мучениям. Вот слова генерал-губернатора, которые я записал под его диктовку:
"An agricultural colony of criminals on the island is unrealizable. The people must be given wage-work; agriculture can serve only as a supplementary support to it."
"Сельскохозяйственная колония преступников на острове неосуществима. Надо дать людям заработок, сельское же хозяйство должно быть лишь подспорьем к нему".
The junior officials said the same, and in the presence of their superiors freely criticized the island’s past. The exiles themselves, asked how things were going, answered nervously, hopelessly, with a bitter smile. And, notwithstanding such a definite and unanimous attitude toward agriculture, the exiles nonetheless go on plowing and sowing, the administration goes on issuing them grain on loan, and the commandant of the island, who believes least of all in Sakhalin farming, issues orders in which, "with a view to tying the exiles to the concerns of agriculture," he confirms that the transfer into the peasant estate of settlers who show no solid hope of success in their farming affairs on their allotted plots "can never take place" (No. 276, 1890). The psychology of such contradictions is entirely incomprehensible.
Младшие чиновники высказывали то же самое и в присутствии своего начальства безбоязненно критиковали прошлое острова. Сами ссыльные на вопрос, как идут дела, отвечали нервно, безнадежно, с горькою усмешкой. И, несмотря на такое определенное и единодушное отношение к сельскому хозяйству, все-таки ссыльные продолжают пахать и сеять, администрация продолжает выдавать им в ссуду зерно, и начальник острова, меньше всех верующий в сахалинское земледелие, издает приказы, в которых, "в видах приурочения ссыльных к заботам о сельском хозяйстве", подтверждает, что перечисление в крестьянское сословие поселенцев, которые не подают основательной надежды на успех своих хозяйских дел на отведенных им участках, "не может состояться никогда" (No 276, 1890 г.). Психология таких противоречий совсем непонятна.
The amount of land under cultivation has, until now, been shown in reports by inflated and cherry-picked figures (order No. 366, 1888), and no one can say with precision how much land, on average, falls to each holder. The inspector of agriculture reckons the average holding at 1,555 square sazhens, or about two-thirds of a desyatina, and, specifically, for the best, that is the Korsakovsk, district, at 935 square sazhens. Apart from the possibility that these figures may be incorrect, their significance is further diminished by the fact that the land is distributed among the holders with extreme unevenness: those who arrived from Russia with money, or who have made a fortune by usury, hold three, five, even eight desyatinas of arable land, while there are not a few householders, especially in the Korsakovsk district, who have only a few square sazhens apiece. Apparently the amount of arable land increases in absolute terms every year, but the average size of a holding does not grow and seems fated to remain a constant quantity With the growth of the population it becomes ever harder to find suitable land. The riverside valleys, covered with deciduous forest – elm, hawthorn, elder, and the like – where the soil is deep and fertile, are rare oases amid the tundra, the bogs, the mountains covered with burnt-over forest, and the lowlands with coniferous forest and a subsoil that lets water pass badly. Even in the southern part of the island these valleys, or elani, alternate with mountains and quagmires, on which the meager vegetation differs little from that of the polar regions. Thus the whole enormous area between the Takoi valley and Mauka – cultivated localities – is occupied by a wholly hopeless bog; perhaps roads can be laid across this bog, but its severe climate is not within human power to alter. However great the area of South Sakhalin may appear, land fit for plowed fields, kitchen gardens, and homesteads has so far been found to amount to only 405 desyatinas (order No. 318, 1889). Meanwhile the commission headed by Vlasov and Mitsul, which decided the question of Sakhalin’s fitness for a penal agricultural colony, found that in the middle part of the island the amount of land that could be brought under cultivation "must be far more than 200,000 desyatinas," and in the southern part the amount of such land "extends to as much as 220,000.".
Количество разработанной земли до сих пор было показываемо в отчетах дутыми и подобранными цифрами (приказ No 366, 1888 г.), и никто не скажет с точностью, сколько в среднем приходится земли на каждого владельца. Инспектор сельского хозяйства определяет количество земли в среднем на участок по 1555 кв. саж., или около 2/3 дес., а в частности для лучшего, то есть Корсаковского, округа – в 935 кв. саж. Помимо того что цифры эти могут быть неверны, значение их умаляется еще тем, что земля распределена между владельцами крайне неравномерно: приехавшие из России с деньгами или нажившие себе состояние кулачеством имеют по 3 – 5 и даже 8 десятин пахотной земли, и есть немало хозяев, особенно в Корсаковском округе, у которых всего по нескольку квадратных сажен. По-видимому, количество пахотной земли абсолютно увеличивается каждый год, средний же размер участка не растет и как бы грозит остаться величиной постоянной С увеличением населения становится всё труднее отыскивать удобную землю. Приречные долины, покрытые лиственным лесом – ильмом, бояркой, бузиной и проч., где почва глубока и плодородна, представляют редкие оазисы среди тундр, заболочин, гор, покрытых горелым лесом, и низменностей с хвойными лесами и с дурно пропускающею воду подпочвой. Даже на южной части острова эти долины, или елани, чередуются с горами и трясинами, на которых скудная растительность мало отличается от полярной. Так, вся громадная площадь между Такойскою долиной и Маукой – местами культурными – занята трясиной совершенно безнадежной; быть может, удастся провести по этой трясине дороги, но изменить ее суровый климат не во власти человеческой. Как ни велика, по-видимому, площадь Южного Сахалина, но до сих пор земли, годной под пахотные поля, огороды и усадьбы, удалось найти только 405 дес. (приказ No 318, 1889 г.). Между тем комиссия, с Власовым и Мицулем во главе, решавшая вопрос о пригодности Сахалина для штрафной сельскохозяйственной колонии, нашла, что в средней части острова земли, которую можно привести в культурное состояние, "должно быть гораздо больше, чем 200 тысяч десятин", а в южной части количество такой земли "простирается до 220 тысяч"..
The grain sown is treasury grain, obtained each time on loan. In the best, that is the Korsakovsk, district, in 1889, "of the whole allotment of grain sown, 2,060 poods, only 165 poods were of the settlers’ own seed," and of the 610 people who sowed this quantity, only 56 had seed of their own" (order No. 318, 1889). According to the data of the inspector of agriculture, on average only 3 poods 18 pounds of grain are sown per adult inhabitant, and least of all in the southern district. It is worth noting, incidentally, that in the district with the more favorable climatic conditions, agriculture is conducted less successfully than in the northern districts, and this, nevertheless, does not prevent it from in fact being the best district.
Сеют казенное зерно, получаемое каждый раз в ссуду. В лучшем, то есть Корсаковском, округе в 1889 г. "на всю пропорцию посеянного зерна 2060 пуд. имелось собственных семян" только 165 пуд., а из 610 человек, которые посеяли это количество, имели свое зерно только 56 человек" (приказ No 318, 1889 г.). По данным инспектора сельского хозяйства, на каждого взрослого жителя средним числом высевается зернового хлеба только 3 пуда 18 фунт., и меньше всего в южном округе. Интересно при этом заметить, что в округе с более благоприятными климатическими условиями сельское хозяйство ведется менее успешно, чем в северных округах, и это, однако, не мешает ему быть на самом деле лучшим округом.
In the two northern districts, the sum of warmth needed for oats and wheat to ripen fully has never once been observed, and only in two years was there a sum of warmth sufficient for barley to ripen Details in "Report on the State of Agriculture on the Island of Sakhalin in 1889" by von Friecken.. Spring and early summer are almost always cold; in 1889 there were frosts in July and August, and the bad autumn weather began on 24 July and continued to the end of October. Cold can be contended with, and the acclimatization of grain crops on Sakhalin would present a most rewarding task, were it not for the exceptionally high humidity, against which any struggle will scarcely ever be possible. During the period of earing, flowering, and filling out, and especially of ripening, the amount of precipitation falling on the island is disproportionately great, so that the fields yield grain that is not fully ripened, watery, shriveled, and light in weight. Or else, thanks to the heavy rains, the grain is lost, rotting or sprouting in the sheaves in the field. The time of harvesting the grain, especially the spring-sown crops, here almost always coincides with the very rainiest weather, and it happens that the whole harvest is left standing in the field because of rains that fall without a break from August to late autumn. In the report of the inspector of agriculture a table of harvests for the last five years is given, compiled from data that the commandant of the island calls "idle fabrications"; from this table it can be concluded, approximately, that the average grain harvest on Sakhalin amounts to threefold the seed sown. This finds confirmation, too, in another figure: in 1889, of the harvested grain, an average of about 11 poods fell to each adult, that is, three times more than had been sown. The grain obtained from these harvests was, moreover, of poor quality. Having once examined samples of grain brought in by settlers wishing to exchange it for flour, the commandant of the island found that some of it was entirely unfit for sowing, while other lots contained a significant admixture of unripe grain and grain nipped by frost (order No. 41, 1889).
В двух северных округах ни разу не была наблюдаема сумма тепла, достаточная для полного вызревания овса и пшеницы, и только два года дали сумму тепла, достаточную для созревания ячменя Подробности в "Отчете о состоянии сельского хозяйства на острове Сахалине в 1889 г." фон Фрикена.. Весна и начало лета бывают почти всегда холодные; в 1889 г. морозы были в июле и августе, и дурная осенняя погода началась с 24 июля и продолжалась до конца октября. С холодом бороться можно, и акклиматизация хлебных растений на Сахалине представляла бы благодарнейшую задачу, если бы не исключительно высокая влажность, борьба с которой едва ли будет когда-либо возможна. В период колошения, цветения и налива, и в особенности созревания, количество выпадающих на острове осадков несоразмерно велико, отчего поля дают не вполне вызревшее, водянистое, морщинистое и легковесное зерно. Или же благодаря обильным дождям хлеб пропадает, сгнивая или прорастая в снопах в поле. Время уборки хлебов, особенно яровых, здесь почти всегда совпадает с самою дождливою погодой и, случается, весь урожай остается в поле благодаря дождям, непрерывно идущим с августа до глубокой осени. В отчете инспектора сельского хозяйства приводится таблица урожаев за последние пять лет, составленная по данным, которые начальник острова называет "праздными вымыслами"; из этой таблицы можно заключить приблизительно, что средний урожай зерновых хлебов на Сахалине составляет сам-три. Это находит подтверждение и в другой цифре: в 1889 г. из собранного урожая зернового хлеба на каждого взрослого приходилось в среднем около 11 пуд., то есть в три раза больше того, что было посеяно. Зерно получалось от урожаев плохое. Осмотрев однажды образцы зернового хлеба, доставленного поселенцами, желающими обменять на муку, начальник острова нашел, что одни из них вовсе непригодны для посева, а другие содержат в примеси значительное количество зерна недозрелого и прохваченного морозами (приказ No 41, 1889 г.).
Given such meager harvests, a Sakhalin householder, in order to be fed, must have no less than 4 desyatinas of fertile land, must value his own labor at nothing, and pay his laborers nothing at all; and when, in the not-too-distant future, the single-field system, without fallow or manure, exhausts the soil, and the exiles "come to recognize the need to pass to more rational methods of working the fields and to a new system of crop rotation," then still more land and labor will be needed, and grain-growing will of necessity be abandoned as unproductive and unprofitable.
При таких тощих урожаях сахалинский хозяин, чтобы быть сытым, должен иметь не менее 4 дес. плодородной земли, ценить свой труд ни во что и ничего не платить работникам; когда же в недалеком будущем однопольная система без пара и удобрения истощит почву и ссыльные "сознают необходимость перейти к более рациональным приемам обработки полей и к новой системе севооборота", то земли и труда понадобится еще больше и хлебопашество поневоле будет брошено, как непроизводительное и убыточное.
That branch of agriculture whose success depends less on natural conditions than on the personal efforts and knowledge of the farmer himself – market gardening – appears to give good results on Sakhalin. The success of the local garden culture is attested by the very fact that whole families sometimes live through an entire winter on nothing but swede turnip. In July, when one lady in Alexandrovsk was complaining to me that the flowers in her little garden had not yet come up, in Korsakovka, in one cottage, I saw a sieve full of cucumbers. From the report of the inspector of agriculture it appears that, from the 1889 harvest, in the Tymovsk district there fell to each adult 4 1/10 poods of cabbage and about 2 poods of assorted root vegetables, and in the Korsakovsk district 4 poods of cabbage and 4 1/8 poods of root vegetables. In the same year potatoes fell to each adult in the Alexandrovsk district at 50 poods, in the Tymovsk at 16 poods, and in the Korsakovsk at 34 poods. Potatoes generally give good harvests, and this is confirmed not only by the figures but by personal impression; I never saw storehouses or sacks of grain, never saw exiles eating wheat bread, though more wheat is sown here than rye, but in every cottage I saw potatoes, and heard complaints that a great deal of potato had rotted over the winter. With the development of town life on Sakhalin, the demand for a market is growing little by little; in Alexandrovsk a place has already come to be set aside where peasant women sell vegetables, and on the streets it is not uncommon to meet exiles trading in cucumbers and all manner of greens. In some places in the south, in Pervaya Pad, for instance, market gardening already amounts to a serious trade So far, only one crop, for some reason, has proved resistant to cultivation: the onion. The shortage of this vegetable in the exile’s economy is made up for by wild garlic (allium victoriale), which grows here in the wild. This bulbous plant, with its strong garlic smell, was once considered, among the garrison soldiers and the exiles, a sure remedy for scurvy, and from the many hundreds of poods of it that used to be gathered every year for the winter by the military and prison commands, one can judge how widespread that disease was here. Wild garlic, they say, is tasty and nourishing, but its smell is not to everyone’s liking; when someone who had been eating wild garlic came close to me, not only in a room but even out in the yard, I found it stifling.
Та отрасль сельского хозяйства, успех которой зависит не столько от естественных условий, сколько от личных усилий и знаний самого хозяина, – огородничество, по-видимому, дает на Сахалине хорошие результаты. За успех местной огородной культуры говорит уже то обстоятельство, что иногда целые семьи в продолжение всей зимы питаются одною только брюквой. В июле, когда одна дама в Александровске жаловалась мне, что у нее в садике еще не взошли цветы, в Корсаковке в одной избе я видел решето, полное огурцов. Из отчета инспектора сельского хозяйства видно, что из урожая 1889 г. в Тымовском округе приходилось на каждого взрослого 4 1/10 пуд. капусты и около 2 пуд. разных корнеплодных овощей, в Корсаковском по 4 пуда капусты и по 4 1/8 пуд. корнеплодов. В том же году картофеля приходилось на каждого взрослого в Александровском округе по 50 пуд., в Тымовском по 16 пуд. и в Корсаковском по 34 пуд. Картофель вообще дает хорошие урожаи, и это подтверждается не только цифрами, но и личным впечатлением; я не видел закромов или мешков с зерном, не видел, чтобы ссыльные ели пшеничный хлеб, хотя пшеницы здесь сеется больше, чем ржи, но зато в каждой избе я видел картофель и слышал жалобы на то, что зимою много картофеля сгнило. С развитием на Сахалине городской жизни растет мало-помалу и потребность в рынке; в Александровске уже определилось место, где бабы продают овощи, и на улицах не редкость встретить ссыльных, торгующих огурцами и всякою зеленью. В некоторых местах на юге, например в Первой Пади, огородничество уже составляет серьезный промысел До сих пор слабо поддавался культуре почему-то только один лук. Недостаток этого овоща в экономии ссыльного пополняется черемшой (allium victoriale), растущею здесь на воле. Это луковичное растение с сильным чесночным запахом когда-то у постовых солдат и ссыльных считалось верным средством от цинги, и по тем сотням пудов, которые ежегодно заготовлялись на зиму военной и тюремной командами, можно судить, как распространена была здесь эта болезнь. Черемша, говорят, вкусна и питательна, но не всякому приятен ее запах; когда не только в комнате, но даже на дворе ко мне близко подходил человек, употребляющий в пищу черемшу, то мне становилось душно.
How large an area on Sakhalin is taken up by hayfields is still unknown, though figures are given in the report of the inspector of agriculture. Whatever the figures may be, one thing so far remains certain: that far from every householder knows in spring where he will be mowing in summer, and that hay is in short supply, so that by the end of winter the livestock grows lean from lack of fodder. The best hay meadows are seized by those who are stronger, that is, by the prison and the military commands, while the settlers are left with either the most distant meadows or such as can only be reaped, not mown. Owing to the subsoil’s poor drainage, the local meadows are for the most part boggy, always wet, and so grow only sour grasses and sedge, yielding coarse, poorly nourishing hay. The inspector of agriculture says that local hay, in terms of nutritive value, can scarcely be counted equal to half the same quantity of ordinary hay; the exiles, too, find the hay poor, and the well-off do not give it unmixed but mix it with flour or potatoes. Sakhalin hay entirely lacks that pleasant scent our Russian hay has. Whether the gigantic grasses that grow in the forest valleys and along the rivers, and of which so much is said, can be counted a good fodder, I do not venture to judge. I will note, incidentally, that the seed of one of these grasses, namely the Sakhalin knotweed, has already appeared for sale back home. On whether hay-sowing is needed on Sakhalin, and whether it is possible, the report of the inspector of agriculture says not a single word.
Как велика площадь, занимаемая на Сахалине сенокосами, еще неизвестно, хотя в отчете инспектора сельского хозяйства и приведены цифры. Каковы бы ни были цифры, но пока несомненно только, что далеко не всякий хозяин знает весною, где он будет косить летом, и что сена не хватает и к концу зимы скот тощает от недостатка корма. Лучшие покосы забирают себе те, кто сильнее, то есть тюрьма и военные команды, поселенцам же остаются или самые дальние покосы, или такие, где сено можно жать, а не косить. Вследствие дурно пропускающей подпочвы здешние луга большею частью болотисты, всегда мокры, и оттого растут на них лишь кислые злаки и осока, дающие грубое, малопитательное сено. Инспектор сельского хозяйства говорит, что здешнее сено по своей питательности едва ли может быть приравнено половинному количеству обыкновенного сена; ссыльные тоже находят сено плохим, и зажиточные не дают его чистым, а в примеси с мукой или картофелем. Сахалинское сено совсем не имеет того приятного запаха, что наше русское. Могут ли считаться хорошим кормовым средством те гигантские травы, которые растут в лесных долинах и по рекам и о которых так много говорят, судить не берусь. Кстати замечу, что семена одной из этих трав, а именно сахалинской гречи, уже появились у нас в продаже. О том, нужно ли на Сахалине травосеяние и возможно ли оно, в отчете инспектора сельского хозяйства не говорится ни одного слова.
Now as to livestock-raising. In 1889 there was one milk cow to every 2 1/2 households in the Alexandrovsk and Korsakovsk districts, and one to every 3 1/3 in the Tymovsk. Almost the same figures are shown for draft animals, that is, for horses and oxen, and here again the best district, the Korsakovsk, proves poorest of all. These figures, however, do not depict the true state of affairs, since all the livestock on Sakhalin is distributed among the owners with extreme unevenness. The whole existing stock of livestock is concentrated in the hands only of the wealthy householders, those with large landholdings or engaged in trade..
Теперь о скотоводстве. В 1889 г. одна дойная корова в Александровском и Корсаковском округах приходилась на 2 1/2 хозяйства, а в Тымовском на 3 1/3. Почти такие же цифры показаны и для рабочего скота, то есть для лошадей и волов, причем и на этот раз беднее всех оказывается лучший, то есть Корсаковский округ. Впрочем, эти цифры не рисуют настоящего положения дела, так как весь сахалинский скот распределен между хозяевами крайне неравномерно. Всё наличное количество скота сосредоточено в руках только богатых хозяев, имеющих большие земельные участки или занимающихся торговлей..
Grain-growing is counted the chief occupation of the exiles. Among the secondary occupations, which give outside earnings, are hunting and fishing. From a hunter’s point of view, the fauna of vertebrate animals on Sakhalin is lavish. Among the animals most valuable to the trapper, sable, fox, and bear are found here in especially enormous numbers Details in A. M. Nikolsky’s "The Island of Sakhalin and Its Fauna of Vertebrate Animals.". The sable is distributed over the whole island. It is said that of late, owing to logging and forest fires, the sable has withdrawn from the populated places into more distant forests. I do not know how true this is; while I was there, in Vladimirovka, close by the very settlement, an overseer shot a sable with a revolver as it was crossing a stream by a log, and the exile-hunters with whom I happened to speak usually hunt not far from the settlements. Fox and bear likewise live all over the island. In former times the bear did not molest people or domestic animals and was considered tame, but since the exiles began settling along the upper reaches of the rivers and cutting down the forests there, and thereby cutting the bear off from the fish that made up its chief food, a new cause of death has begun to appear in the Sakhalin parish registers and in the "record of incidents" – "torn by a bear" – and at present the bear is already treated as a formidable natural phenomenon that must be reckoned with in earnest. There are also deer and musk deer, otter, wolverine, lynx, and, more rarely, wolf, and rarer still, ermine and tiger Wolves keep well away from human dwellings, being afraid of domestic animals. Lest this explanation seem implausible, I will point to another similar case: Busse writes that the Ainu, seeing pigs for the first time in their lives, took fright; and Middendorff, too, says that when sheep were first bred on the Amur, the wolves did not touch them. Wild deer are especially widespread on the western shore of the northern part of the island; here, in winter, they gather on the tundra, while in spring, according to Glen, when they go down to the sea to lick salt, they may be seen in countless numbers, in herds, on the broad plains of that part of the island. Among the birds are found geese, various kinds of duck, the white partridge, the capercaillie, the hazel grouse, the curlew, the woodcock; the woodcock’s mating flight continues into June. I arrived on Sakhalin in July, when the taiga already lay in dead silence; the island seemed lifeless, and I had to take the observers’ word for it that the Kamchatka nightingale, the tit, the thrush, and the siskin were to be found there. There are many black crows, but no magpies and no starlings. Polyakov saw only one barn swallow on Sakhalin, and even that one, in his opinion, had reached the island by accident, having lost its way. Once it seemed to me that I saw a quail in the grass; looking more closely, I saw a small, handsome little animal, which is called a chipmunk. In the northern districts this is the smallest mammal. According to A. M. Nikolsky, there is no house mouse here, and yet in documents relating to the very beginnings of the colony, "field mice, shrews, and mouse infestation" are already mentioned.. Despite such a wealth of game, hunting as a trade scarcely exists in the colony.
Хлебопашество считается главным занятием ссыльных. К второстепенным, дающим сторонние заработки, относятся охота и рыболовство. С точки зрения охотника, фауна позвоночных животных на Сахалине роскошна. Из зверей, наиболее ценных для промышленника, в особенно громадном количестве водятся здесь соболь, лисица и медведь Подробности у А. М. Никольского: "Остров Сахалин и его фауна позвоночных животных".. Соболь распространен по всему острову. Говорят, будто за последнее время, вследствие порубок и лесных пожаров, соболь удалился от населенных мест в более дальние леса. Не знаю, насколько это справедливо; при мне во Владимировке, около самого селения, надзиратель застрелил из револьвера соболя, который переходил по бревну через ручей, и те ссыльные-охотники, с которыми мне приходилось говорить, охотятся обыкновенно неподалеку от селений. Лисица и медведь тоже живут на всем острове. В прежнее время медведь не обижал людей и домашних животных и считался смирным, но с тех пор, как ссыльные стали селиться по верховьям рек и вырубать тут леса и преградили ему путь к рыбе, которая составляла его главную пищу, в сахалинских метрических книгах и в "ведомости происшествий" стала появляться новая причина смерти – "задран медведем", и в настоящее время медведь уже третируется, как грозное явление природы, с которым приходится бороться не на шутку. Встречаются также олень и кабарга, выдра, росомаха, рысь, редко волк и еще реже горностай и тигр Волки держатся далеко от жилищ, так как боятся домашних животных. Чтобы такое объяснение не показалось невероятным, я укажу на другой подобный же пример: Буссе пишет, что айно, увидев в первый раз в жизни свиней, испугались; да и Миддендорф говорит, что когда на Амуре в первый раз были разведены овцы, то волки не трогали их. Дикие олени распространены особенно на западном берегу северной части острова; здесь зимою они собираются на тундре, весною же, по словам Глена, когда они ходят к морю, чтобы лизать соль, их можно видеть в бесчисленном множестве стадами на широких равнинах этой части острова. Из птиц водятся гусь, утки разных пород, белая куропатка, глухарь, рябчик, кроншнеп, вальдшнеп; тяга продолжается до июня. Я приехал на Сахалин в июле, когда в тайге была уже гробовая тишина; остров казался безжизненным, и приходилось верить наблюдателям на слово, что тут водятся камчатский соловей, синица, дрозд и чиж. Черных ворон много, сорок и скворцов нет. Поляков видел на Сахалине только одну деревенскую ласточку, да и та, по его мнению, попала на остров случайно, потому что заблудилась. Мне однажды показалось, что я вижу в траве перепелку; вглядевшись попристальнее, я увидел маленького красивого зверька, которого зовут бурундуком. В северных округах это самое маленькое млекопитающее. По А. М. Никольскому, тут нет домашней мыши, между тем в бумагах, относящихся еще к началу колонии, уже упоминаются "упыл, утрус и мышеядие".. Несмотря на такое богатство дичи, охота как промысел в колонии почти не существует.
The exile profiteers, who make their fortunes here by trade, usually also deal in furs, which they acquire from the natives for next to nothing, in exchange for spirits, but this belongs not to hunting but to a different sort of enterprise. The hunters proper among the exiles can all be counted on one’s fingers; there are very few of them. For the most part these are not trappers but hunters by passion, amateurs, hunting with poor guns and without dogs, purely for sport. The game they kill they sell off for next to nothing, or drink away. In Korsakovsk one settler, selling me a swan he had shot, asked "three rubles, or a bottle of vodka." One must suppose that hunting in the exile colony will never take on the scale of a trade, precisely because it is an exile colony. To make a trade of hunting, one must be free, bold, and healthy, whereas the exiles, in the vast majority, are people of weak character, irresolute, neurasthenic; they were not hunters at home and do not know how to handle a gun, and their oppressed spirits are so alien to this free pursuit that a settler in need would sooner, at the risk of punishment, slaughter a calf taken on credit from the treasury than go out to shoot capercaillie or hares. And it can hardly be desirable, in any case, for this trade to develop widely in a colony to which, for their reform, murderers above all are sent. One cannot allow a former murderer to go on killing animals often, and to perform those savage operations without which scarcely any hunt is complete – for instance, finishing off a wounded deer with a knife, or biting through the throat of a shot partridge, and the like.
Ссыльные-кулаки, наживающие здесь состояния торговлей, промышляют обыкновенно и мехами, которые они приобретают у инородцев за бесценок и в обмен на спирт, но уж это относится не к охоте, а к промышленности иного рода. Охотники из ссыльных здесь все наперечет, их очень немного. В большинстве это не промышленники, а охотники по страсти, любители, охотящиеся с плохими ружьями и без собаки, только ради забавы. Убитую дичь они сбывают за бесценок или пропивают. В Корсаковске один поселенец, продавая мне убитого им лебедя, запросил "три рубля или бутылку водки". Надо думать, что охота в ссыльной колонии никогда не примет размеров промысла, именно потому, что она ссыльная. Чтобы промышлять охотой, надо быть свободным, отважным и здоровым, ссыльные же, в громадном большинстве, люди слабохарактерные, нерешительные, неврастеники; они на родине не были охотниками и не умеют обращаться с ружьем, и их угнетенным душам до такой степени чуждо это вольное занятие, что поселенец в нужде скорее предпочтет, под страхом наказания, зарезать теленка, взятого из казны в долг, чем пойти стрелять глухарей или зайцев. Да и едва ли может быть желательно широкое развитие этого промысла в колонии, куда для исправления присылаются главным образом убийцы. Нельзя позволить бывшему убийце часто убивать животных и совершать те зверские операции, без которых не обходится почти ни одна охота, – например, закалывать раненого оленя, прикусывать горло подстреленной куропатке и т. п.
Sakhalin’s chief wealth, and its future, perhaps an enviable and happy one, lies not in fur-bearing animals, nor in coal, as is commonly supposed, but in the periodic fish. A part, and perhaps the whole mass, of the matter carried by the rivers into the ocean is returned to the mainland every year in the form of periodic fish. The chum salmon, or keta, a fish of the salmon family, of the size, color, and taste of our own salmon, inhabiting the northern part of the Pacific Ocean, at a certain period of its life enters certain rivers of North America and Siberia and rushes upstream against the current with irresistible force, in literally countless numbers, reaching all the way up to the highest mountain streams. On Sakhalin this happens toward the end of July or in the first third of August. The mass of fish observed at this time is so great, and its run so headlong and extraordinary, that whoever has not witnessed this remarkable phenomenon himself cannot form a true idea of it. The speed of the run and the crowding may be judged from the surface of the river, which seems to boil; the water takes on the taste of fish, the oars stick fast, and, catching against the fish, toss it into the air. The chum salmon enters the river mouths healthy and strong, but then the ceaseless struggle against the swift current, the crowding, hunger, the friction and bruising against snags and stones, exhaust it; it grows thin, its body becomes covered with bruises, its flesh grows flabby and white, its teeth bare themselves; the fish changes its appearance so completely that the uninitiated take it for another species and call it not keta but zubatka, "the toothed one." It weakens by degrees and can no longer resist the current, and takes refuge in backwaters, or stands behind a snag with its snout pressed into the bank; there it can be taken by hand, and even a bear scoops it out of the water with its paw. In the end, exhausted by sexual urgency and by hunger, it dies, and already in the river’s middle course dead specimens begin to appear in numbers, while the banks in the upper reaches are strewn with dead fish giving off a stench. All these sufferings, endured by the fish in the period of love, are called here "wandering unto death," because they lead inevitably to death, and not one of the fish ever returns to the ocean – all perish in the rivers. "Irresistible impulses of erotic longing carried to the point of expiring," says Middendorff, "the very flower of the idea of wandering – and such ideals, in a dull-witted, cold, wet fish!"
Главное богатство Сахалина и его будущность, быть может, завидная и счастливая, не в пушном звере и не в угле, как думают, а в периодической рыбе. Часть, а быть может, и вся масса веществ, уносимая реками в океан, ежегодно возвращается материку обратно в виде периодической рыбы. Кета, или кита, рыба из лососевых, имеющая размеры, цвет и вкус нашей семги, населяющая северную часть Великого океана, в известный период своей жизни входит в некоторые реки Северной Америки и Сибири и с неудержимою силой, в количестве буквально бесчисленном, мчится вверх против течения, доходя до самых верхних, горных потоков. На Сахалине это бывает в конце июля или в первой трети августа. Масса рыбы, наблюдаемая в это время, бывает так велика и ход ее до такой степени стремителен и необычаен, что кто сам не наблюдал этого замечательного явления, тот не может иметь о нем настоящего понятия. О быстроте хода и о тесноте можно бывает судить по поверхности реки, которая, кажется, кипит, вода принимает рыбий вкус, весла вязнут и, задевая за рыбу, подкидывают ее. В устья рек кета входит здоровая и сильная, но затем безостановочная борьба с быстрым течением, теснота, голод, трение и ушибы о карчи и камни истощают ее, она худеет, тело ее покрывается кровоподтеками, мясо становится дряблым и белым, зубы оскаливаются; рыба меняет свою физиономию совершенно, так что люди непосвященные принимают ее за другую породу и называют не кетой, а зубаткой. Она ослабевает мало-помалу и уже не может сопротивляться течению и уходит в затоны или же стоит за карчей, уткнувшись мордой в берег; здесь ее можно брать прямо руками, и даже медведь достает ее из воды лапой. В конце концов, изнуренная половым стремлением и голодом, она погибает, и уже в среднем течении реки начинают встречаться во множестве уснувшие экземпляры, а берега в верхнем течении бывают усеяны мертвою рыбой, издающею зловоние. Все эти страдания, переживаемые рыбой в период любви, называются "кочеванием до смерти", потому что неизбежно ведут к смерти, и ни одна из рыб не возвращается в океан, а все погибают в реках. "Неодолимые порывы эротического влечения до издыхания, – говорит Миддендорф, – цвет идеи кочевания; и такие идеалы в тупоумной влажно-холодной рыбе!"
No less remarkable is the run of the herring, which appears periodically along the sea coasts in spring, usually in the second half of April. The herring comes in enormous shoals, "in an incredible quantity," in the words of eyewitnesses. The approach of the herring is always recognized by the following characteristic signs: a circular band of white foam covering a great expanse of sea, flocks of gulls and albatrosses, whales spouting fountains, and herds of sea lions. A wonderful sight! So many whales follow the herring in Aniva Bay that Krusenstern’s ship was surrounded by them, and one had to put ashore "with caution." During the herring’s run the sea appears to be boiling One writer saw a Japanese net that "occupied, in the sea, a circumference of three versts, and, fastened to the shore, formed a kind of sack, out of which the herring were gradually scooped." Busse writes in his notes: "The Japanese seine nets are close-meshed and extraordinarily large. One net encircles a space of some 70 sazhens from the shore. But what was my astonishment when, having failed to haul the net to within 10 sazhens of the shore, the Japanese left it there in the water, because these 10 sazhens of net were so filled with herring that, despite the utmost efforts of 60 workmen, they could not draw the net any closer to the shore... The oarsmen, dipping their oars for a stroke, would throw up several herring with them each time, and complained that the fish got in the way of their rowing." The run of the herring, and its capture by the Japanese, are described in detail by Busse and Mitsul..
Не менее замечателен ход сельди, которая периодически появляется по прибрежьям моря весною, обыкновенно во второй половине апреля. Сельдь идет громадными стадами, "в невероятном количестве", по выражению очевидцев. Приближение сельди всякий раз узнается по следующим характерным признакам: круговая полоса белой пены, захватывающая на море большое пространство, стаи чаек и альбатросов, киты, пускающие фонтаны, и стада сивучей. Картина чудесная! Китов, следующих в Аниве за сельдью, такое множество, что корабль Крузенштерна был окружен ими и на берег должно было ездить "с осторожностью". Во время хода сельди море представляется кипящим Один из авторов видел японскую сеть, которая "занимала в море окружность в три версты и, прикрепленная к берегу, образовывала род мешка, откуда постепенно вычерпывали сельдей". Буссе в своих записках говорит: "Японские невода часты и чрезвычайно велики. Один невод окружает пространство сажен на 70 от берега. Но каково было мое удивление, когда, не дотащив невод сажен на 10 от берега, японцы оставили его в воде, потому что эти 10 сажен невод до того был наполнен сельдями, что, несмотря на все усилия 60 работников, они не могли более притянуть невод к берегу... Гребцы, закладывая весла для гребки, выбрасывали ими по несколько сельдей и жаловались, что они мешают грести". Ход сельди и ловля ее японцами подробно описаны у Буссе и Мицуля..
There is no way even to determine approximately what quantity of fish may be caught each time during its run in the Sakhalin rivers and along the coasts. Any very large figure at all would do here.
Нет возможности даже приблизительно определить, какое количество рыбы может быть поймано каждый раз во время ее хода в сахалинских реках и у побережьев. Тут годилась бы всякая очень большая цифра.
In any case, one may say without exaggeration that, with a broad and properly organized system of fisheries, and with the markets that have long existed in Japan and China, the catching of the periodic fish on Sakhalin could bring in millions in revenue. Even when the southern part of Sakhalin was still in Japanese hands, and the fisheries in their hands were only beginning to develop, the fish already brought in about half a million rubles a year. By Mitsul’s reckoning, the rendering of train-oil in the southern part of Sakhalin required 611 vats and up to 15,000 sazhens of firewood, and the herring alone yielded 295,806 rubles a year.
Во всяком случае, без преувеличения можно сказать, что при широкой и правильной организации рыбных ловель и при тех рынках, какие давно уже существуют в Японии и Китае, ловля периодической рыбы на Сахалине могла бы приносить миллионные доходы. Когда еще на юге Сахалина распоряжались японцы и рыбные ловли в их руках едва начинали развиваться, то уж рыба приносила около полумиллиона рублей ежегодно. По расчету Мицуля, добывание ворвани в южной части Сахалина требовало 611 котлов и до 15000 саж. дров, и одна лишь сельдь давала 295806 руб. в год.
With the occupation of South Sakhalin by the Russians, the fisheries fell into the state of decay in which they remain to this day. "Where lately life boiled, giving food to the native Ainu and solid profits to the industrialists," L. Deuter wrote in 1880 "Morskaya Gazeta," 1880, No. 3., "there is now almost a wilderness." The fisheries now conducted in both northern districts by our exiles are trifling – they can be called nothing else. I was on the Tymi when the chum salmon was already running in the upper reaches, and here and there along the green banks solitary figures of fishermen could be seen, hauling out half-dead fish with hooks on long poles. In recent years the administration, seeking earnings for the settlers, has taken to placing orders with them for salted fish. The settlers receive salt at a reduced price and on credit, and the prison then buys the fish from them at a high price, to encourage them, but this new, paltry earning of theirs is worth mentioning only because the prison’s fish soup, made from the local settlers’ preparation, is said by the convicts to have a peculiarly disgusting taste and an unbearable smell. The settlers do not know how to catch and prepare fish, and no one teaches them; the prison has seized for itself the best spots within the current fishing grounds and left them the rapids and shallows, where they tear their cheap homemade nets on snags and stones. When I was in Derbinskoye, convicts there were fishing for the prison. The commandant of the island, General Kononovich, ordered the settlers to assemble, and, addressing them, reproached them for having sold the prison, the previous year, fish that could not be eaten. "The convict is your brother, and my son," he said to them. "In deceiving the treasury, you do harm to your own brother and to my son." The settlers agreed with him, but it was plain from their faces that next year, too, brother and son would be eating stinking fish. Even if the settlers should somehow learn to prepare fish properly, this new earning would still bring the population nothing, since sooner or later the sanitary authorities will have to forbid the eating of fish caught in the upper reaches.
С занятием Южного Сахалина русскими рыбные ловли перешли в стадий упадка, в котором находятся до сего дня. "Где недавно кипела жизнь, давая пищу инородцам-аинцам и солидные барыши промышленникам, – писал в 1880 г. Л. Дейтер "Морская газета", 1880 г., No 3., – там теперь почти пустыня". Рыбные ловли, производимые теперь в обоих северных округах нашими ссыльными, ничтожны, иначе их и назвать нельзя. Я был на Тыми, когда уже в верховьях шла кета и на зеленых берегах там и сям попадались одинокие фигуры рыболовов, вытаскивавших крючками на длинных палках полуживую рыбу. В последние годы администрация, ищущая заработков для поселенцев, стала делать им заказы на соленую рыбу. Поселенцы получают соль по льготной цене и в долг, тюрьма затем покупает у них рыбу по дорогой цене, чтобы поощрить их, но об этом их новом ничтожном заработке стоит упомянуть только потому, что тюремные щи из рыбы местного поселенческого приготовления, по отзывам арестантов, отличаются особо отвратительным вкусом и нестерпимым запахом. Ловить и заготовлять рыбу поселенцы не умеют, и никто их этому не учит; тюрьма в районе теперешних ловель забрала себе лучшие места, им же предоставила пороги и мели, где они рвут свои дешевые самоделковые сети о карчи и камни. Когда я был в Дербинском, там каторжные ловили для тюрьмы рыбу. Начальник острова ген. Кононович приказал собраться поселенцам и, обратясь к ним с речью, упрекнул их, что в прошлом году они продали в тюрьму рыбу, которую нельзя было есть. "Каторжный – ваш брат, а мой сын, – сказал он им. – Обманывая казну, вы этим самым наносите вред вашему брату и моему сыну". Поселенцы согласились с ним, но по их лицам видно было, что и в будущем году брат и сын будут есть вонючую рыбу. Даже если поселенцы как-нибудь научатся заготовлять рыбу, то все-таки этот новый заработок не даст населению ничего, так как санитарный надзор рано или поздно должен будет запретить употребление в пищу рыбы, пойманной в верховьях.
I was present at the prison fisheries in Derbinskoye on 25 August. A rain that had gone on too long cast a gloom over all of nature; it was hard to walk on the slippery bank. First we went into a shed, where 16 convicts, under the direction of Vasilenko, a former Taganrog fisherman, were salting fish. 150 barrels had already been salted, about 2,000 poods. The impression one got was that if Vasilenko had not landed at hard labor, no one here would have known how to handle fish at all. From the shed there is a descent to the bank, where six convicts, with very sharp knives, gut the fish, throwing the entrails into the river; the water is red, murky. A heavy smell of fish and mud mixed with fish blood. Off to one side a group of convicts – all wet, and barefoot or in birch-bark sandals – are hauling in a small seine net. While I was there they pulled it in twice, and both times the net was full. All the chum salmon have a highly suspicious look. All of them bare their teeth, their backs are hunched, and their bodies are covered in blotches. Almost every fish has a belly stained brown or green, with watery discharge showing. Once thrown up on the bank the fish falls asleep very quickly, if it has not already fallen asleep in the water or while thrashing in the net. The few specimens without blotches were called "silver ones"; these were set carefully aside, not for the prison’s pot, but "for balyk."
На тюремных рыбных ловлях в Дербинском я присутствовал 25 августа. Надолго затянувшийся дождь наводил на всю природу уныние; было трудно ходить по скользкому берегу. Сначала мы зашли в сарай, где 16 каторжных под руководством Василенки, бывшего таганрогского рыбалки, солили рыбу. Было уже посолено 150 бочек, около 2000 пудов. Впечатление такое, что если бы Василенко не попал на каторгу, то никто бы тут не знал, как надо обращаться с рыбой. Из сарая спуск к берегу, на котором шесть каторжных очень острыми ножами пластают рыбу, выбрасывая ее внутренности в реку; вода красная, мутная. Тяжелый запах рыбы и грязи, смешанной с рыбьей кровью. В стороне группа каторжных – все мокрые и босиком или в чирках – закидывает небольшой невод. При мне вытащили два раза, и в оба раза невод был полон. Вся кета имеет крайне подозрительный вид. У всех оскалены зубы, сгорбились спины и тела покрыты пятнами. Почти у каждой рыбы брюхо окрашено в бурый или зеленый цвет, выделяются жидкие испражнения. Выброшенная на берег рыба засыпает очень скоро, если она уже не заснула в воде или пока билась в неводе. Те немногие экземпляры, на которых не было пятен, назывались серебрянками; их бережно откладывали в сторону, но не для тюремного котла, а "на балычки".
Here the natural history of the fish that enters the rivers periodically is not well understood, and there is as yet no settled conviction that it should be caught only at the mouths and in the lower reaches, since farther up it becomes unfit for use. Sailing along the Amur, I heard from the local old-timers complaints that at the mouth they catch true chum salmon, while only zubatka reaches them; and on board the steamer there was talk that it was high time to regulate the fisheries, that is, to forbid them in the lower reaches Incidentally, on the Amur, a river very rich in fish, the fisheries are organized rather feebly, and, it seems, because the entrepreneurs are too stingy to invite specialists from Russia. Here, for example, sturgeon are caught in great numbers, but no one can manage to prepare the caviar so that it resembles the Russian product even in outward appearance. The skill of the local entrepreneurs has stopped short at chum-salmon balyk and has gone no further. Mr. L. Deuter wrote in the "Morskaya Gazeta" (1880, No. 6) that at one time on the Amur a company of fishing entrepreneurs (made up of capitalists) was formed, that they undertook the business on a broad footing and treated themselves to caviar, a pound of which, they say, cost them anywhere from 200 to 300 silver rubles.. While in the upper reaches of the Tymi the prison and the settlers were catching thin, half-dead fish, at the river mouth the Japanese were carrying on a smuggling trade in it, having fenced off the river with a palisade, while farther down, in the lower reaches, the Gilyaks were catching for their dogs a fish incomparably healthier and tastier than that which was being prepared in the Tymovsk district for human beings. The Japanese loaded junks, and even large vessels, and that handsome ship which Polyakov saw at the mouth of the Tymi in 1881 probably came there again this past summer as well.
Здесь нетвердо знают естественную историю рыбы, заходящей периодически в реки, и еще нет убеждения, что ее следует ловить только в устьях и в нижнем течении, так как выше она становится уже негодной. Плывя по Амуру, я слышал от местных старожилов жалобы, что у устья-де вылавливают настоящую кету, а до них доходит только зубатка; и на пароходе шли разговоры о том, что пора упорядочить рыбные ловли, то есть запретить их в нижнем течении Кстати сказать, на Амуре, очень богатом рыбою, рыбные промыслы организованы довольно слабо, и, как кажется, потому, что промышленники скупятся пригласить из России специалистов. Здесь, например, ловят во множестве осетров, но никак не могут приготовить икру так, чтобы она походила на русскую хотя бы по внешнему виду. Искусство здешних промышленников остановилось на кетовых балыках и не пошло дальше. Г. Л. Дейтер писал в "Морской газете" (1880 г., No 6), что будто бы некогда на Амуре составилась компания рыбного промысла (из капиталистов), затеяли дело на широких основаниях и сами себя угощали икрою, фунт которой им самим обходился, как говорят, от 200 до 300 рублей серебром.. В то время как в верховьях Тыми тюрьма и поселенцы ловили тощую, полуживую рыбу, в устье ее контрабандным образом промышляли японцы, загородив частоколом реку, а в нижнем течении гиляки ловили для своих собак рыбу несравненно более здоровую и вкусную, чем та, которая заготовлялась в Тымовском округе для людей. Японцы нагружали джонки и даже большие суда, и то красивое судно, которое Поляков в 1881 г. встретил у устья Тыми, вероятно, приходило сюда и этим летом.
For fishing to acquire the significance of a real trade, the colony would have to be moved closer to the mouth of the Tymi or the Poronai. But that is not the only condition. It is also necessary that the free element not compete with the exile population, since there is no trade in which, when interests collide, the free do not get the upper hand over the exiles. Meanwhile the settlers are up against competition from the Japanese, who fish illegally or under duty payments, and from officials, who seize the best spots for the prison fisheries, and the time is already near when, with the building of the Siberian railway and the growth of shipping, rumors of the fabulous wealth of fish and fur-bearing animals will draw a free element to the island; immigration will begin, real fisheries will be organized in which the exile will take part not as an owner-entrepreneur but merely as a hired hand, and then, by analogy, complaints will begin that exile labor falls short, in many respects, of free labor, even that of Manchu and Korean laborers; from an economic point of view the exile population will be found a burden to the island, and, with the growth of immigration and the development of a settled and industrial life on the island, the state itself will find it more just and more profitable to side with the free element and to put an end to exile. And so fish will make up Sakhalin’s wealth, but not that of the exile colony For those exiles who now live at the mouths of the smaller rivers and by the sea, fishing may serve as a support to the household and bring in some earnings, but for this they must be supplied with good nets, and only those who lived by the sea at home should be settled by the sea, and so on.
Чтобы рыболовство получило значение серьезного промысла, надо придвинуть колонию ближе к устью Тыми или Пороная. Но это не единственное условие. Необходимо также, чтобы с ссыльным населением не конкурировал свободный элемент, так как нет такого промысла, в котором, при столкновении интересов, свободные не брали бы верха над ссыльными. Между тем с поселенцами конкурируют японцы, производящие ловлю контрабандным образом или за пошлины, и чиновники, забирающие лучшие места для тюремных ловель, и уже близко время, когда с проведением сибирской дороги и развитием судоходства слухи о невероятных богатствах рыбы и пушного зверя привлекут на остров свободный элемент; начнется иммиграция, организуются настоящие рыбные ловли, в которых ссыльный будет принимать участие не как хозяин-промышленник, а лишь как батрак, затем, судя по аналогии, начнутся жалобы на то, что труд ссыльных во многих отношениях уступает труду свободных, даже манз и корейцев; с точки зрения экономической, ссыльное население будет признано бременем для острова, и с увеличением иммиграции и развитием оседлой и промышленной жизни на острове само государство найдет более справедливым и выгодным стать на сторону свободного элемента и прекратить ссылку. Итак, рыба составит богатство Сахалина, но не ссыльной колонии Для тех ссыльных, которые живут теперь у устьев небольших речек и у моря, рыболовство может служить подспорьем в хозяйстве и давать некоторый заработок, но для этого надо снабжать их хорошими сетями, селить у моря только тех, кто и на родине жил у моря, и т. д.
At present the Japanese vessels that come to the south of Sakhalin to fish pay a duty of 7 kopecks per pood in gold. A duty is also levied on all products made from fish, for example fertilizer meal, herring and cod oil, but the revenue from all these duties does not reach even 20 thousand, and this is almost the only income we derive from the exploitation of Sakhalin’s riches.
В настоящее время японские суда, которые являются на юг Сахалина для ловли рыбы, платят пошлину по 7 к. с пуда золотом. Обложены пошлиной также все продукты, приготовленные из рыбы, например, удобрительный тук, селедочный и тресковый жир, но доход со всех этих пошлин не достигает и 20 тысяч, и это почти единственный доход, получаемый нами от эксплуатации сахалинских богатств.
Besides the keta, related species also periodically enter the Sakhalin rivers: the pink salmon, the Dolly Varden (or "goy"), and the chevitsa; living permanently in Sakhalin’s fresh waters are trout, pike, chebak, crucian carp, gudgeon, and smelt, which is called "the cucumber fish" here because of its strong smell of fresh cucumber. Among the sea fish, besides herring, cod, flounder, and sturgeon are caught, as well as the sculpin, which grows so large here that it swallows smelt whole. In Alexandrovsk one convict makes his living catching long-tailed crayfish, very tasty, which are called here chirimsy or shrimps.
Кроме кеты, в сахалинские реки периодически заходят также родственные ей горбуша, кунджа или гой и чевица; постоянно живут в пресных водах Сахалина форель, щука, чебак, карась, пескарь и корюшка, которая называется огуречником, так как сильно пахнет свежим огурцом. Из морских рыб, кроме сельди, ловятся треска, камбала, осетр, бычок, который здесь так велик, что глотает корюшку целиком. В Александровске один каторжный промышляет длиннохвостыми раками, очень вкусными, которые называются здесь чиримсами или шримсами.
Among the sea mammals off Sakhalin’s shores there live in enormous numbers whales, sivuchi (or sea lions), seals, and fur seals. Approaching Alexandrovsk aboard the "Baikal," I saw many whales frolicking in pairs about the strait. Near Sakhalin’s western shore a lone rock rises out of the sea, called the Rock of Danger. An eyewitness aboard the schooner "Yermak," who wanted to investigate this rock, wrote: "Already a mile and a half from the rock it became evident to us that the crag was entirely occupied by enormous sivuchi. The roar of this huge wild herd struck us; the animals reached fabulous size, so that from a distance they looked like whole cliffs... The sivuchi were about two sazhens in length and more... Besides the sivuchi, both the rock and the sea around it swarmed with fur seals" ("Vladivostok," 1886, No. 29). As to what dimensions the whaling and seal trades can reach in our northern seas, one may judge from the terrifying figure cited by one author: by the calculations of American whaling armateurs, over the course of 14 years (up to 1861), fat and baleen worth two hundred million rubles were exported from the Sea of Okhotsk (V. Zbyshevsky, "Remarks on the Whaling Trade in the Sea of Okhotsk" – "Morskoy Sbornik," 1863, No. 4). But despite their seemingly brilliant future, these trades will not enrich the exile colony, precisely because it is a colony of exiles. According to Brehm’s testimony, "the hunt for seals is a general, merciless slaughter, in which crudeness is joined to utter callousness. That is why one does not say ’hunting seals’ but ’clubbing seals.’" And "the wildest tribes behave far more humanely in this hunt than the civilized European." And when they club fur seals to death, their brains splatter in all directions and the poor animals’ eyes pop from their sockets. Exiles, especially those sent here for murder, ought to be spared such sights..
Из морских млекопитающих у берегов Сахалина водятся в громадном количестве киты, сивучи, или морские львы, тюлени и котики. Подходя на "Байкале" к Александровску, я видел много китов, которые гуляли парочками по проливу и резвились. Близ западного берега Сахалина возвышается над морем одинокая скала, называемая Камнем Опасности. Очевидец, находившийся на шкуне "Ермак" и хотевший исследовать этот камень, писал: "Еще за 1 1/2 мили от камня нам стало очевидным, что скала занята сплошь громадными сивучами. Рев этого громадного дикого стада поразил нас; звери достигали баснословной величины, так что издали казались целыми скалами... Сивучи были величиною около 2 саженей и более... Кроме сивучей, как скала, так и море вокруг камня кишели морскими котиками" ("Владивосток", 1886 г., No 29). О том, каких размеров могут в наших северных морях достигать китоловный и тюлений промыслы, видно из страшной цифры, приводимой одним из авторов: по вычислениям американских китоловных арматоров, в продолжение 14 лет (до 1861 г.) вывезено из Охотского моря жиру и уса на двести миллионов рублей (В. Збышевский. Замечания о китоловном промысле в Охотском море. – "Морской сборник", 1863 г., No 4). Но, несмотря на их, по-видимому, блестящее будущее, эти промыслы не обогатят ссыльной колонии, потому именно, что она ссыльная. По свидетельству Брэма, "охота за тюленями есть повальная, беспощадная бойня, где грубость соединяется с совершенною бесчувственностью. Поэтому и не говорят – охотиться за тюленями, а бить тюленей". И "самые дикие племена поступают при этой охоте гораздо человечнее цивилизованного европейца". А когда убивают палками котиков, то мозг брызжет во все стороны и глаза у бедных животных выскакивают из орбит. Ссыльных, особенно тех, которые присланы за убийство, должно беречь от подобных зрелищ..
I have already spoken of the harvesting of sea kelp in describing the settlement of Mauka. In this trade, during the period from March 1 to August 1, a settler earns from 150 to 200 rubles; a third of the earnings goes on food, and two-thirds the exile brings home. This is a good income, but unfortunately it is at present possible only for settlers of the Korsakovsk district. The workers are paid by the piece, and so the size of the earnings depends directly on skill, diligence, and conscientiousness – qualities that by no means every exile possesses, which is why not everyone goes to Mauka Thanks to the sea kelp and the relatively mild climate, I consider the southwestern coast the one place on Sakhalin where, for the present, an exile colony is possible. In 1885, at one of the meetings of the Society for the Study of the Amur Region, an interesting report was read on the sea kelp trade by its present owner, Ya. L. Semyonov. This report was printed in "Vladivostok," 1885, Nos. 47 and 48..
О добыче морской капусты я говорил уже при описании селения Мауки. На этом промысле в период времени с 1 марта по 1 августа поселенец зарабатывает от 150 до 200 рублей; треть заработка идет на харчи, а две трети ссыльный приносит домой. Это хороший заработок, но, к сожалению, он пока возможен только для поселенцев Корсаковского округа. Плату за труды рабочие получают задельную и потому размер самого заработка находится в прямой зависимости от навыка, усердия и добросовестности, – качества, которыми обладает далеко не всякий ссыльный, потому и не всякий ходит в Мауку Благодаря морской капусте и сравнительно мягкому климату юго-западное побережье я считаю единственным пока местом на Сахалине, где ссыльная колония возможна. В 1885 г. в одном из заседаний Общества изучения Амурского края было прочитано интересное сообщение о морской капусте теперешнего владельца промысла Я. Л. Семенова. Сообщение это напечатано во "Владивостоке", 1885 г., NoNo 47 и 48..
Among the exiles there are many carpenters, joiners, tailors, and the like, but most of them sit idle or occupy themselves with grain farming. One convict locksmith makes Berdan rifles and has already sold four to the mainland; another makes original chains of steel; a third molds figures out of plaster; but all these rifles, chains, and very expensive little caskets give no more true picture of the colony’s economic condition than does the fact that one settler in the south gathers whalebone along the shore while another harvests trepang. All this is happenstance. The elegant and costly pieces of woodwork that were on display at the prison exhibition show only that very good joiners sometimes end up on the katorga; but they have nothing to do with the prison as such, since it is not the prison that finds them a market and not the prison that teaches convicts crafts; until recently it has simply made use of the labor of already-trained craftsmen. The supply of craftsmen’s labor considerably exceeds the demand. "Here there’s nowhere even to pass off counterfeit notes," one convict told me. Carpenters work for 20 kopecks a day on their own food, and tailors sew for vodka Until now craftsmen have found work only in the posts, with officials and wealthy exiles. To the credit of the local intelligentsia, it must be said that it always pays generously for craftsmen’s services. Such cases as a doctor who admits a cobbler to the infirmary under the guise of a patient so that he can make boots for the doctor’s son, or an official who registers a modiste as his servant so that she can sew for free for his wife and children, are spoken of here as regrettable exceptions..
Среди ссыльных много плотников, столяров, портных и проч., но большинство их сидит без дела или занимается хлебопашеством. Один каторжный слесарь делает берданки и уже четыре продал на материк, другой – делает оригинальные цепочки из стали, третий – лепит из гипса; но все эти берданки, цепочки и очень дорогие шкатулки так же мало рисуют экономическое положение колонии, как и то, что один поселенец на юге собирает по берегу китовую кость, а другой – добывает трепангу. Все это случайно. Те изящные и дорогие поделки из дерева, которые были на тюремной выставке, показывают только, что на каторгу попадают иногда очень хорошие столяры; но они не имеют никакого отношения к тюрьме, так как не тюрьма находит им сбыт и не тюрьма обучает каторжных мастерствам; до последнего времени она пользовалась трудом уже готовых мастеров. Предложение труда мастеров значительно превышает спрос. "Тут даже фальшивых бумажек сбывать негде", – сказал мне один каторжный. Плотники работают по 20 коп. в день на своих харчах, а портные шьют за водку До сих пор мастера находили себе заработок только в постах у чиновников и богатых ссыльных. К чести местной интеллигенции сказать, за услуги мастеров она платит всегда щедро. О таких случаях, как доктор, кладущий в околодок сапожника под видом больного, чтобы тот шил для его сына сапоги, или чиновник, записывающий к себе в прислуги модистку, которая шьет даром на его жену и детей, – о таких случаях говорят здесь как о печальных исключениях..
If one now tallies up the income the average exile derives from selling grain to the treasury, from hunting, fishing, and so on, the result is a rather pitiful figure: 29 rubles 21 kopecks According to data from the inspector of agriculture. Meanwhile each household owes the treasury on average 31 rubles 51 kopecks. Since the sum of income also includes food allowances and subsidies from the treasury and money received by post, and since the exile’s income is made up chiefly of earnings given him by the treasury, which at times pays him a deliberately inflated price, a good half of this income turns out to be fictitious, and the debt to the treasury is in fact higher than shown.
Если теперь подвести итог доходам, какие получает в среднем ссыльный от продажи зерна в казну, охоты, рыболовства и проч., то получится довольно жалкая цифра: 29 руб. 21 коп. По данным инспектора сельского хозяйства. Между тем каждое хозяйство должно в казну в среднем 31 р. 51 к. Так как в сумму дохода вошли также кормовые и пособия от казны и деньги, полученные по почте, и так как доход ссыльного составляется главным образом из заработков, которые дает ему казна, платя ему подчас умышленно высокую цену, то добрая половина дохода оказывается фикцией и долг в казну на самом деле выше, чем он показан.
XIX
XIX
The food of the exiles. – What and how the convicts eat. – Clothing. – The church. – The school. – Literacy.
Пища ссыльных. – Что и как едят арестанты. – Одежда. – Церковь. – Школа. – Грамотность.
The Sakhalin exile, while on government rations, receives daily: 3 pounds of baked bread, 40 zolotniks of meat, about 15 zolotniks of grain, and various side dishes to the value of 1 kopeck; on a fast day meat is replaced by 1 pound of fish. To determine how well this ration corresponds to the exile’s genuine needs, the commonly accepted armchair method – a comparative and purely external evaluation of numerical data relating to the food allowances of various population groups abroad and in Russia – is far from sufficient. If in the prisons of Saxony and Prussia the inmates receive meat only three times a week, each time in an amount not even reaching 1/5 of a pound, and if a Tambov peasant eats 4 pounds of bread a day, this does not mean that the Sakhalin exile receives a great deal of meat and little bread, but only that German prison specialists fear being suspected of false philanthropy, and that the food of the Tambov peasant is distinguished by a large content of bread. It is very important, from a practical standpoint, that the assessment of the food rations of any population group should begin not with a quantitative but a qualitative analysis, studying at the same time the natural and everyday conditions under which that group lives; without strict individualization, the resolution of the question will be one-sided and convincing, perhaps, only to formalists.
Сахалинский ссыльный, пока состоит на казенном довольствии, получает ежедневно: 3 ф. печеного хлеба, 40 зол. мяса, около 15 зол. крупы и разных приварочных продуктов на 1 копейку; в постный же день мясо заменяется 1 фунтом рыбы. Для определения, насколько эта дача согласуется с истинными потребностями ссыльного, далеко не достаточно общепринятого кабинетного приема, заключающегося в сравнительной и притом чисто внешней оценке цифровых данных, относящихся к пищевому довольствию разных групп населения за границей и в России. Если в саксонских и прусских тюрьмах заключенные получают мясо только три раза в неделю, каждый раз в количестве, не достигающем и 1/5 фунта, и если тамбовский крестьянин съедает 4 ф. хлеба в день, то это не значит, что сахалинский ссыльный получает много мяса и мало хлеба, а значит только, что германские тюрьмоведы боятся быть заподозренными в ложной филантропии и что пища тамбовского мужика отличается большим содержанием хлеба. Очень важно в практическом отношении, чтобы оценка пищевых порционов какой-либо группы населения начиналась не с количественного, а качественного их анализа, и при этом изучались бы естественные и бытовые условия, при которых эта группа живет; без строгой же индивидуализации решение вопроса будет односторонне и убедительно, пожалуй, для одних только формалистов.
Once, the inspector of agriculture, Mr. von Fricken, and I were returning from Krasny Yar to Alexandrovsk: I in a tarantass, he on horseback. It was hot, and stuffy in the taiga. The convicts working on the road between the post and Krasny Yar, without hats and in shirts wet with sweat, when I drew level with them, unexpectedly – taking me, apparently, for an official – stopped my horses and addressed a complaint to me that they were being issued bread that was impossible to eat. When I said it would be better for them to appeal to their superiors, they answered:
Однажды я и инспектор сельского хозяйства г. фон Фрикен возвращались из Красного Яра в Александровск: я в тарантасе, он верхом. Было жарко, а в тайге душно. Арестанты, работавшие на дороге между постом и Красным Яром без шапок и в мокрых от поту рубахах, когда я поравнялся с ними, неожиданно, приняв меня, вероятно, за чиновника, остановили моих лошадей и обратились ко мне с жалобой на то, что им выдают хлеб, которого нет возможности есть. Когда я сказал, что лучше бы им обратиться к начальству, то мне ответили:
"We told the senior overseer Davydov, and he told us: you’re rebels."
– Мы говорили старшему надзирателю Давыдову, а он нам: вы – бунтовщики.
The bread was indeed dreadful. When broken, it glistened in the sun with tiny droplets of water, stuck to the fingers, and had the look of a dirty, slimy mass which was unpleasant to hold in one’s hands. Several portions were brought to me, and all the bread was equally underbaked, made from poorly ground flour and, evidently, with an incredible amount of "baking loss" skimmed off. It was baked in Novo-Mikhailovka under the supervision of senior overseer Davydov.
Хлеб был в самом деле ужасный. При взломе он отсвечивал на солнце мельчайшими капельками воды, прилипал к пальцам и имел вид грязной, осклизлой массы, которую неприятно было держать в руках. Мне было поднесено несколько порций, и весь хлеб был одинаково недопечен, из дурно смолотой муки и, очевидно, с невероятным припеком. Пекли его в Ново-Михайловке под наблюдением старшего надзирателя Давыдова.
The 3 pounds of bread included in the food ration very often, owing to abuses in the skimming of baking loss, contain far less flour than they should according to the schedule The "Schedule of food rations for male and female exile-convicts" was drawn up on the basis of the regulation on provisioning and rationing of troops, confirmed by the highest authority on July 31, 1871.. The convict bakers in the aforementioned Novo-Mikhailovka sold their own bread ration and lived instead on the surplus obtained from the skimmed loss. In the Alexandrovsk prison, those who take their meals from the common pot get decent bread, while those living in private quarters are given worse bread, and those working outside the post get worse still; in other words, only the bread that might catch the eye of the district chief or the warden is good. To increase the yield from skimming, the bakers and overseers involved in the food supply resort to various tricks worked out by Siberian practice long ago, of which, for instance, scalding the flour with boiling water is one of the most innocent; to increase the weight of the bread, at one time in the Tymovsk district flour was mixed with sifted clay. Abuses of this kind are all the easier to commit because officials cannot sit in the bakery all day guarding or inspecting every portion, and complaints from the convicts almost never occur The skimmed loss is a tempting demon whose spells, it turns out, are very hard to resist. Thanks to it very many have lost their conscience and even their lives. Warden Selivanov, whom I have already mentioned, fell victim to the skimmed loss, having been killed by a convict baker whom he was upbraiding for skimming too little. And indeed, there is something to strive for. Suppose that in the Alexandrovsk prison bread is baked for 2,870 people. If only 10 zolotniks are withheld from each ration, that comes to about 300 pounds a day. In general, operations involving bread are highly profitable. Thus, for example, to embezzle 10,000 poods of flour and then gradually cover the loss with flour withheld by the zolotnik from the convicts’ rations takes only 2 – 3 years.
3 фунта хлеба, входящие в пищевой пай, очень часто, вследствие злоупотреблений припеком, содержат муки гораздо меньше, чем следует по табели "Табель о довольствии ссыльнокаторжных мужчин и женщин пищею" составлена на основании высочайше утвержденного 31 июля 1871 г. положения о провиантском и приварочном довольствии войск.. Хлебопеки-каторжные в только что упомянутой Ново-Михайловке свою порцию хлеба продавали, а сами питались избытком, который получался от припека. В Александровской тюрьме те, которые довольствуются из котла, получают порядочный хлеб, живущим же по квартирам выдается хлеб похуже, а работающим вне поста – еще хуже; другими словами, хорош только тот хлеб, который может попасться на глаза начальнику округа или смотрителю. Чтобы увеличить припек, хлебопеки и надзиратели, прикосновенные к пищевому довольствию, пускаются на разные ухищрения, выработанные еще сибирскою практикой, из которых, например, обваривание муки кипятком – одно из самых невинных; чтоб увеличить вес хлеба, когда-то в Тымовском округе муку мешали с просеянной глиной. Злоупотребления подобного рода совершаются тем легче, что чиновники не могут целый день сидеть в пекарне и сторожить или осматривать каждую порцию, а жалоб со стороны арестантов почти никогда не бывает Припек – это демон-искуситель, перед чарами которого устоять, как оказывается, очень трудно. Благодаря ему очень многие потеряли совесть и даже жизнь. Смотритель Селиванов, о котором я упоминал уже, пал жертвой припека, так как был убит хлебопеком-каторжным, которого распекал за то, что у того выходило мало припеку. В самом деле, есть из-за чего похлопотать. Положим, что в Александровской тюрьме пекут хлеб для 2870 человек. Если удержать с каждого пайка только по 10 зол., то получится около 300 фунтов в день. Вообще операции с хлебом очень выгодны. Так, например, чтобы сделать растрату 10 тысяч пудов муки и потом покрыть ее исподоволь мукою же, удерживаемою по золотникам с арестантских пайков, достаточно 2 – 3 лет.
Polyakov wrote: "The bread in the Malo-Tymovsk settlement was so bad that not every dog would consent to eat it; it contained a mass of unground whole grains, chaff, and straw; one of my companions present at the inspection of the bread rightly remarked: Yes, with this bread it’s just as easy to lose all your teeth in it as it is to find a toothpick to clean them with.".
Поляков писал: "Хлеб в Мало-Тымовском поселении был до такой степени плох, что не всякая собака решается есть его; в нем была масса неперемолотых, целых зерен, мякины и соломы; один из присутствовавших при осмотре хлеба моих сотоварищей справедливо заметил: Да, этим хлебом так же легко завязить все зубы, как и найти в них зубочистку для их очистки"..
Regardless of whether the bread is good or bad, the whole ration is not usually eaten. The convict eats it with calculation, since, by a custom long established in our prisons and in exile, government bread serves as a kind of walking small change. With bread the convict pays whoever cleans his cell, whoever works in his place, whoever indulges his weaknesses; with bread he pays for needles, thread, and soap; to add variety to his meager, extremely monotonous, always salty food, he saves up bread and then trades it at the maidan for milk, white rolls, sugar, vodka... Natives of the Caucasus mostly suffer from black bread and therefore try to get rid of it. And thus, if the three pounds prescribed by the schedule seem entirely sufficient in quantity, then, once acquainted with the quality of the bread and the everyday conditions of the prison, this seeming merit of the ration becomes illusory, and the figures lose their force. Meat is eaten only salted, fish likewise It happens that fresh meat soup is cooked in the prison; this means a bear has killed a cow, or some misfortune has befallen a government bull or cow. But convicts often treat such meat as carrion and refuse to eat it. Here are more lines from Polyakov: "The local salt beef, too, was very bad; it was prepared from the meat of government oxen worn out by work on bad and difficult roads and often slaughtered on the eve of their death, if their throats were not cut while half-dead already." During the run of periodic fish, the convicts are fed fresh fish, one pound being issued per person.; it is given boiled, in soup. The prison soup, or thin stew, is a semi-liquid mush of overcooked grain and potato, in which float red bits of meat or fish, and which some officials praise but do not themselves venture to eat. The soup, even that cooked for the sick, has a very salty taste. Whether visitors are expected in the prison, whether steamer smoke is visible on the horizon, or whether the overseers and cooks have quarreled in the kitchen – all these are circumstances that influence the taste of the soup, its color and smell; the latter is often repellent, and even pepper and bay leaf do not help. Especially ill-famed in this respect is the soup made from salt fish – and understandably so: first, this product spoils easily, and so they usually hasten to put into use the fish that has already begun to spoil; second, into the pot goes also the diseased fish caught upstream by convict settlers. In the Korsakovsk prison the convicts were once fed a soup of salt herring; according to the head of the medical department, this soup was distinguished by its blandness, the herring boiled apart very quickly into small pieces, the presence of small bones made swallowing difficult, and it produced catarrh of the digestive tract. How often the convicts pour their soup out of their bowls, unable to eat it, is unknown, but it does happen All this is known to the administration. At least, here is the opinion of the head of the island himself on this score: "In the local operations concerning the ration allowance of the convicts there are circumstances that involuntarily cast a suspicious shadow over this matter" (order No. 314, 1888). If an official says that he ate convict food for a whole week or month and felt fine, this only means that in the prison special food was prepared for him.
Независимо от того, хорош хлеб или плох, съедается обыкновенно не весь паек. Арестант ест его с расчетом, так как, по обычаю, давно уже установившемуся в наших тюрьмах и в ссылке, казенный хлеб служит чем-то вроде ходячей разменной монеты. Хлебом арестант платит тому, кто убирает камеру, кто работает вместо него, кто мирволит его слабостям; хлебом он платит за иголки, нитки и мыло; чтобы разнообразить свою скудную, крайне однообразную, всегда соленую пищу, он копит хлеб и потом меняет в майдане на молоко, белую булку, сахар, водку... Кавказские уроженцы в большинстве болеют от черного хлеба и стараются поэтому спускать его. И таким образом, если следуемые по табели три фунта кажутся вполне достаточными в количественном отношении, то, при знакомстве с качеством хлеба и с бытовыми условиями тюрьмы, это достоинство пайка становится призрачным, и цифры уже теряют свою силу. Мясо употребляется в пищу только соленое, рыба также Случается, в тюрьме варят похлебку из свежего мяса; это значит, что медведь задрал корову или произошло какое-нибудь несчастье с казенным быком или коровой. Но к подобной убоине арестанты часто относятся как к падали и отказываются есть ее. Вот еще строки из Полякова: "Очень нехороша была также и местная солонина; она готовилась из мяса казенных быков, истощенных работой на плохих и трудных дорогах и убитых нередко накануне погибели, если им не перерезывалось горло полуиздохшим". Во время хода периодической рыбы арестантов кормят свежею рыбой, отпуская по одному фунту на человека.; дают их в вареном виде, в супе. Тюремный суп, или похлебка, представляет полужидкую кашицу от разварившейся крупы и картофеля, в которой плавают красные кусочки мяса или рыбы и которую хвалят некоторые чиновники, но сами не решаются есть. Суп, даже тот, который варят для больных, имеет очень соленый вкус. Ожидают ли в тюрьме посетителей, виден ли на горизонте пароходный дымок, поругались ли в кухне надзиратели или кашевары – всё это обстоятельства, которые имеют влияние на вкус супа, его цвет и запах; последний часто бывает противен, и даже перец и лавровый лист не помогают. Особенно дурною славой в этом отношении пользуется суп из соленой рыбы – и понятно почему: во-первых, этот продукт легко портится, и потому обыкновенно спешат пускать в дело ту рыбу, которая уже начала портиться; во-вторых, в котел поступает и та больная рыба, которую в верховьях ловят каторжные поселенцы. В Корсаковской тюрьме одно время кормили арестантов супом из соленой селедки; по словам заведующего медицинскою частью, суп этот отличался безвкусием, селедка очень скоро разваривалась на мелкие кусочки, присутствие мелких костей затрудняло проглатывание и производило катары желудочно-кишечного канала. Как часто арестанты выплескивают из мисок суп за невозможностью есть его, неизвестно, но это бывает Всё это администрации известно. По крайней мере вот мнение на этот счет самого начальника острова: "В местных операциях по приварочному довольствию каторжных есть обстоятельства, невольно набрасывающие на это дело сомнительную тень" (приказ No 314-й, 1888 г.). Если чиновник говорит, что он целую неделю или месяц питался арестантскою пищей и чувствовал себя прекрасно, то это значит, что в тюрьме для него готовили особо.
How do the convicts eat? There are no dining halls. At noon the convicts stream toward the barrack or annex housing the kitchen, in single file, as to a railway ticket window. Each has some vessel in his hands. By this time the soup is usually already ready and, well cooked, is "steeping" in covered pots. The cook has a "ladle" fixed to a long pole, with which he dips from the pot and pours a portion for each man who comes up, and in doing so he may scoop up two portions of meat at once with the ladle, or not a single piece, as he pleases. When at last the very last men come up, the soup is no longer soup but a thick, lukewarm mass at the bottom of the pot, which has to be diluted with water How easily the cooks can err and prepare, by volume, more or fewer portions than needed is evident from the quantities put into the pot. In the Alexandrovsk prison on May 3, 1890, 1,279 men were fed from the pot; put into the pots were: 13 1/2 poods of meat, 5 poods of rice, 1 1/2 poods of flour for thickening, 1 pood of salt, 24 poods of potatoes, 1/3 pound of bay leaf, and 2/3 pound of pepper; in the same prison on September 29, for 675 men: 17 poods of fish, 3 poods of grain, 1 pood of flour, 1/2 pood of salt, 12 1/2 poods of potatoes, 1/2 pound of bay leaf, and 1/3 pound of pepper.. Having received their portions, the convicts go off; some eat on the move, others sitting on the ground, others on their plank beds. There is no supervision to see that everyone actually eats, does not sell or trade his portion. No one asks whether everyone has had dinner, or whether someone has fallen asleep; and if one remarks to those in charge of the kitchen that on the katorga, among a population of the oppressed and morally warped, there are not a few who need watching to make sure they eat, and even need to be fed by force, this remark will only produce a bewildered look on their faces and the answer: "Can’t say, Your Honor!"
Как едят арестанты? Столовых нет. В полдень к бараку или пристройке, в которой помещается кухня, тянутся арестанты гусем, как к железнодорожной кассе. У каждого в руках какая-нибудь посуда. К этому времени суп обыкновенно бывает уже готов и, разваренный, "преет" в закрытых котлах. У кашевара к длинной палке приделан "бочок", которым он черпает из котла и каждому подходящему наливает порцию, причем он может зачерпнуть бочком сразу две порции мяса или ни одного кусочка, смотря по желанию. Когда наконец подходят самые задние, то суп уже не суп, а густая тепловатая масса на дне котла, которую приходится разбавлять водой Как легко кашеварам ошибиться и приготовить по объему больше или меньше порций, видно из тех количеств, которые кладутся в котел. В Александровской тюрьме 3 мая 1890 г. довольствовались из котла 1279 чел.; в котлы было положено: 13 1/2 пуд. мяса, 5 пуд. рису, 1 1/2 пуда муки на подболтку, 1 п. соли, 24 п. картофеля, 1/3 ф. лаврового листу и 2/3 ф. перцу; в той же тюрьме 29 сентября для 675 человек: 17 п. рыбы, 3 п. крупы, 1 п. муки, 1/2 п. соли, 12 1/2 п. картофеля, 1/2 ф. листу и 1/3 ф. перцу.. Получив свои порции, арестанты идут прочь; одни едят на ходу, другие сидя на земле, третьи у себя на нарах. Надзора за тем, чтобы все непременно ели, не продавали и не меняли своих порций, нет. Никто не спрашивает о том, все ли обедали, не заснул ли кто; и если тем, которые распоряжаются в кухне, сказать, что на каторге, в среде угнетенных и нравственно исковерканных людей, немало таких, за которыми надо следить, чтобы они ели, и даже кормить их насильно, то это замечание вызовет только недоумелое выражение на лицах и ответ: "Не могу знать, ваше высокоблагородие!"
Of those who receive the government ration, only 25 – 40% take their meals from the prison pot On May 3 in the Alexandrovsk prison, out of 2,870 men, 1,279 were fed from the pot, and on September 29, out of 2,432 men, only 675.; the rest have their provisions issued to them directly. This majority is divided into two categories: some eat their ration at home with their families or partners, others, sent on work far outside the prison, eat it wherever they are working. Each worker of the second category, at the end of his daily work quota, cooks a meal for himself separately in a tin pot, if it is not raining and if, after heavy labor, he is not overcome by drowsiness; he is tired, hungry, and often, so as not to fuss for long, eats salted meat and fish raw. If he falls asleep during mealtime, or sells or gambles away his ration, or his provisions spoil, or his bread gets soaked in the rain, none of this is any concern to the oversight. It happens that some eat a three- or four-day allotment in a single day, and then eat only bread or go hungry, whereupon, according to the head of the medical department, working along the sea and river shores, they are not squeamish about eating discarded shellfish and fish, while the taiga provides various roots, sometimes poisonous. Those working in the mines, according to the testimony of the mining engineer Keppen, ate tallow candles The administration and the local doctors find the rations received by the convicts insufficient in quantity as well. According to data I took from the medical report, the ration contains, in grams: protein – 142.9, fats – 37.4, carbohydrates – 659.9 on meat days, and 164.3, 40.0, and 671.4 on fast days. According to Erisman, the meat-day food of our factory workers contains 79.3 grams of fat, and the fast-day food 67.4 grams. The harder a man works, the stronger and more prolonged his physical exertion, the more fats and carbohydrates he ought, by the rules of hygiene, to receive. How little hope can be placed in this respect on bread and soup the reader may judge from all that has been said above. Mine convicts, during the four summer months, receive an increased ration consisting of 4 pounds of bread, 1 pound of meat, and 24 zolotniks of grain; at the request of the local administration, the same ration began to be assigned also to workers engaged on road work. In 1887 on Sakhalin, at the initiative of the head of the Main Prison Administration, the question was raised "of the possibility of changing the schedule existing on Sakhalin Island with a view to reducing the cost of provisioning the exile-convicts without harm to the nourishment of the organism," and trials were made of provisioning according to the method recommended by Dobroslavin. The late professor, as is evident from his report, found it inadvisable "to limit the quantity of food that has already been issued to exile-convicts for so many years, without a closer study of the conditions of work and confinement in which these convicts are placed, since it is hardly possible to form here a precise notion of the qualities of the meat and bread issued locally"; nonetheless he did find it possible to limit, over the course of the year, the use of expensive meat rations, and proposed three schedules: two meat-day ones and one fast-day one. On Sakhalin these schedules were submitted for review to a commission chaired by the head of the medical department. And the Sakhalin doctors who took part in it proved equal to their calling. They stated without hesitation that, given the conditions of labor on Sakhalin, the harsh climate, and the intensified toil in all seasons and all weathers, the ration currently issued is insufficient, and that provisioning according to Professor Dobroslavin’s schedules, even with the reduction of meat rations, would come out considerably more expensive than under the existing schedule. Answering the main point of the question, concerning the cheapening of the rations, they proposed their own schedules, which, however, promised not at all the savings the prison department had hoped for. "There will be no material savings," they wrote, "but in exchange one may expect an improvement in the quantity and quality of the convicts’ labor, a decrease in the number of sick and weak, a rise in the general state of health of the convicts, which will have a favorable effect on the colonization of Sakhalin, providing for that purpose settlers of full strength and health." This "File of the Chancellery of the Head of Sakhalin Island" concerning the change of the schedule with a view to cheapening it contains 20 various reports, communications, and acts, and deserves closer acquaintance by persons interested in prison hygiene..
Из тех, которые получают казенный пай, довольствуются из тюремного котла только 25 – 40% 3 мая в Александровской тюрьме из 2870 ч. довольствовались из котла 1279, а 29 сентября из 2432 ч. только 675., остальным же провизия выдается на руки. Это большинство делится на две категории: одни съедают пай у себя на квартирах со своими семьями или половинщиками, другие, командированные на работы далеко за пределы тюрьмы, съедают его там, где работают. Каждый рабочий из второй категории, по окончании рабочего урока, варит для себя обед отдельно в жестяном котелке, если не мешает дождь и если после тяжелой работы не клонит ко сну; он устал, голоден и часто, чтобы не хлопотать долго, съедает соленое мясо и рыбу в сыром виде. Если он уснул во время обеда, продал или проиграл в карты свой пай, или испортилась у него провизия, размок на дожде хлеб, то всё это не касается надзора. Случается, некоторые съедают трех- и четырехдневную дачу в один день, а затем едят только хлеб или голодают, причем, по словам заведующего медицинскою частью, работая на берегу моря и рек, не брезгают выброшенными ракушками и рыбой, а тайга дает различные корни, подчас ядовитые. Работавшие в рудниках, по свидетельству горного инженера Кеппена, ели сальные свечи Администрация и местные врачи находят довольствие, получаемое арестантами, недостаточным и в количественном отношении. По данным, взятым мною из медицинского отчета, пай содержит в граммах: белка – 142,9, жиров – 37,4, углеводов – 659,9 в скоромные дни и 164,3, 40,0 и 671,4 – в постные. По Эрисману, скоромная пища наших фабричных содержит жиров 79,3, а постная – 67,4 гр. Чем больше человек работает, чем сильнее и продолжительнее физическое напряжение, тем больше, по правилам гигиены, он должен получать жиров и углеводов. О том, как мало надежды можно возлагать в этом отношении на хлеб и суп, читатель может судить по всему вышесказанному. Рудничные арестанты в четыре летние месяца получают усиленное довольствие, состоящее из 4 ф. хлеба и 1 ф. мяса и 24 золотн. крупы; по ходатайству местной администрации, такую же порцию стали назначать и тем рабочим, которые заняты на дорожных работах. В 1887 г. на Сахалине, по мысли начальника главного тюремного управления, был поднят вопрос "о возможности изменения существующей на о. Сахалине табели с целью удешевления стоимости продовольствия ссыльнокаторжных без ущерба для питания организма" и были произведены опыты продовольствия по способу, рекомендованному Доброславиным. Покойный профессор, как видно из его рапорта, находил неудобным "ограничивать размер пищи, уже столько лет выдаваемой ссыльнокаторжным, не входя в ближайшее изучение тех условий работы и содержания, в которые эти арестанты поставлены, так как едва ли можно составить здесь точное понятие о качествах того мяса и хлеба, которые на месте выдаются"; тем не менее все-таки он находил возможным ограничение в году употребления дорогих мясных порций и предложил три табели: две скоромных и одну постную. На Сахалине эти табели были предложены на рассмотрение комиссии, назначенной под председательством заведующего медицинскою частью. И сахалинские врачи, участвовавшие в ней, оказались на высоте своего призвания. Они, не обинуясь, заявили, что, ввиду условий работ на Сахалине, сурового климата, усиленного труда во всякое время года и при всякой погоде, отпускаемого теперь довольствия недостаточно, что продовольствие по табелям проф. Доброславина, несмотря даже на сокращение мясных порций, обойдется гораздо дороже, чем по существующей табели. Отвечая на главный пункт вопроса, касающийся удешевления порций, они предложили свои собственные табели, которые, однако, обещали совсем не те сбережения, каких хотело тюремное ведомство. "Сбережения материального не будет, – писали они, – но взамен того можно ожидать улучшения количества и качества арестантского труда, уменьшения числа больных и слабосильных, подымется общее состояние здоровья арестантов, что отразится благоприятно и на колонизации Сахалина, дав для этой цели полных сил и здоровья поселенцев". Это "Дело канцелярии начальника о-ва Сахалина" об изменении табели с целью удешевления содержит в себе 20 всевозможных рапортов, отношений и актов и заслуживает, чтобы с ним короче познакомились лица, интересующиеся тюремною гигиеной..
Settlers, in the first two or, rarely, three years after their release from labor, receive rations from the treasury and thereafter feed themselves at their own expense and risk. There are no figures or any documentary data relating to the diet of settlers, either in the literature or in the chancelleries; but to judge by personal impressions and the scattered information one can gather on the spot, the main food in the colony is potatoes. It, along with root vegetables such as turnip and rutabaga, often forms the sole food of a family for very long stretches of time. Fresh fish is eaten only during its run, while salted fish is affordable only for the more well-off In the shops, smoked keta is sold for 30 kopecks apiece.. Of meat there is nothing to say. Those who have cows prefer to sell the milk rather than eat it; they keep it not in earthenware but in bottles – a sign that it is for sale. In general, a settler sells the produce of his household very readily, even to the detriment of his own health, since, by his reckoning, he needs money more than health: without saving up money one cannot leave for the mainland, whereas eating one’s fill and restoring one’s health can be done later, at liberty. Of wild plants, wild garlic and various berries are eaten, such as cloudberry, bilberry, cranberry, and crowberry. One may say that the exiles living in the colony eat an exclusively vegetable diet, and this is true at least for the great majority. In any case, their food is distinguished by a scanty content of fats, and in this respect they are hardly better off than those who take their meals from the prison pot The local natives, as I have already said, consume a great deal of fat in their food, and this undoubtedly helps them in the struggle against the low temperature and excessive humidity. I was told that somewhere along the eastern coast, or on the neighboring islands, Russian traders too are gradually beginning to eat whale fat..
Поселенцы в первые два и редко три года по увольнении от работ получают довольствие от казны и затем кормятся на свой счет и свой страх. Цифр или каких-нибудь документальных данных, относящихся к питанию поселенцев, нет ни в литературе, ни в канцеляриях; но если судить по личным впечатлениям и тем отрывочным сведениям, какие можно собрать на месте, то главную пищу в колонии составляет картофель. Он и еще корнеплоды, как репа и брюква, часто бывают единственною пищей семьи в течение очень долгого времени. Свежую рыбу едят только во время хода ее, соленая же доступна по цене только более зажиточным В лавочках копченая кета продается по 30 к. за штуку.. О мясе и говорить нечего. Те, которые имеют коров, предпочитают продавать молоко, чем есть его; держат они его не в глиняной посуде, а в бутылках – признак, что оно продается. Вообще, продукты своего хозяйства поселенец продает очень охотно, даже в ущерб своему здоровью, так как, по его соображениям, деньги ему нужнее здоровья: не скопивши денег, не уедешь на материк, а наесться досыта и поправить здоровье можно будет со временем, на воле. Из некультурных растений употребляются в пищу черемша и разные ягоды, как морошка, голубика, клюква, моховка и проч. Можно сказать, что ссыльные, живущие в колонии, едят исключительно растительную пищу, и это справедливо по крайней мере для громадного большинства. Во всяком случае, пища их отличается скудным содержанием жиров, и в этом отношении они едва ли счастливее тех, которые довольствуются из тюремного котла Здешние инородцы, как я уже говорил, употребляют в пищу очень много жиров, и это, несомненно, помогает им в борьбе с низкою температурой и чрезмерною влажностью. Мне говорили, что где-то по восточному побережью или на соседних островах промышленники-русские тоже уже начинают мало-помалу употреблять в пищу китовый жир..
The convicts, it appears, receive enough in the way of clothing and footwear. Both male and female convicts are issued a peasant coat and sheepskin jacket every year, whereas a soldier, who works on Sakhalin no less than a convict, receives a tunic every three years and a greatcoat every two; of footwear a convict wears out four pairs of chirki and two pairs of hip-boots a year, while a soldier wears out one pair of boot-tops and 2 1/2 pairs of soles. But the soldier is placed in better sanitary conditions; he has a bed and a place where he can dry out in bad weather, whereas the convict, willy-nilly, must let his clothes and footwear rot, since, for want of a bed, he sleeps on his peasant coat and on all sorts of cast-off rags, which rot and taint the air with their exhalations, and he has nowhere to dry out; often he even sleeps in wet clothing, so that until the convict is placed in more humane conditions, the question of whether clothing and footwear are quantitatively adequate will remain open. As to quality, the same story repeats itself as with the bread: whoever lives before the eyes of the authorities gets the better garb, whoever is on a work detail gets the worse When Captain Mashinsky was cutting a clearing for the telegraph line along the Poronai, his convict laborers were sent short shirts that fit only children. Convict clothing is distinguished by its routine, clumsy cut, which hampers a working man’s movements, and so during the loading of a steamer or on road work you will not meet a convict dressed in a long-skirted coat or robe; but the inconveniences of the cut are in practice easily got round by selling and trading. Since the most convenient cut for work and for life in general is the ordinary peasant cut, most exiles go about in free-issue civilian dress..
Одежды и обуви арестанты, по-видимому, получают достаточно. Каторжным, как мужчинам, так и женщинам, выдается по армяку и полушубку ежегодно, между тем солдат, который работает на Сахалине не меньше каторжного, получает мундир на три, а шинель на два года; из обуви арестант изнашивает в год четыре пары чирков и две пары бродней, солдат же – одну пару голенищ и 2 1/2 подошв. Но солдат поставлен в лучшие санитарные условия, у него есть постель и место, где можно в дурную погоду обсушиться, каторжный же поневоле должен гноить свое платье и обувь, так как, за неимением постели, спит на армяке и на всяких обносках, гниющих и своими испарениями портящих воздух, а обсушиться ему негде; зачастую он и спит в мокрой одежде, так что, пока каторжного не поставят в более человеческие условия, вопрос, насколько одежда и обувь удовлетворяют в количественном отношении, будет открытым. Что касается качества, то тут повторяется та же история, что с хлебом: кто живет перед глазами у начальства, тот получает лучшее платье, кто же в командировке, тот – худшее Когда капитан Машинский делал просеку для телеграфа вдоль Пороная, то его рабочим-каторжным были присланы короткие рубахи, которые были впору только детям. Арестантское платье отличается рутинным, неуклюжим покроем, который стесняет в движениях рабочего человека, и потому во время нагрузки парохода или на дорожных работах вы не встретите каторжного, одетого в длиннополый армяк или халат; но неудобства от покроя на практике легко устраняются продажей и меной. Так как самым удобным для работы и вообще для жизни является обыкновенный крестьянский покрой, то большинство ссыльных ходит в вольном платье..
Now, of the spiritual life, of the satisfaction of the higher-order needs. The colony is called a correctional one, but there are no institutions or persons on Sakhalin specifically occupied with the correction of criminals; nor are there on this score any instructions or articles in the "Statute on Exiles," beyond a few indications as to when a convoy officer or noncommissioned officer may use his weapon against an exile, or when the priest must "instruct him in the duties of faith and morality," explain to exiles "the importance of the relief granted them," and so on; nor are there any settled views on this matter; but it is generally assumed that the primacy in the work of correction belongs to the church and the school, and thereafter to the free population, which by its authority, tact, and personal example can considerably contribute to the softening of manners.
Теперь о духовной жизни, об удовлетворении потребностей высшего порядка. Колония называется исправительной, но таких учреждений или лиц, которые специально занимались бы исправлением преступников, на Сахалине нет; нет также на этот счет каких-либо инструкций и статей в "Уставе о ссыльных", кроме немногих указаний на случаи, когда конвойный офицер или унтер-офицер может употребить против ссыльного оружие или когда священник должен "назидать в обязанностях веры и нравственности", объяснять ссыльным "важность даруемого облегчения" и т. п.; нет на этот счет и каких-либо определенных воззрений; но принято думать, что первенство в деле исправления принадлежит церкви и школе, а затем свободной части населения, которая своим авторитетом, тактом и личным примером значительно может способствовать смягчению нравов.
In ecclesiastical terms Sakhalin forms part of the diocese of the bishop of Kamchatka, the Kurils, and Blagoveshchensk Since the Kuril Islands have passed to Japan, it would be more correct now to call the bishop the bishop of Sakhalin.. The bishops have repeatedly visited Sakhalin, traveling with the same simplicity and enduring on the way the same inconveniences and privations as ordinary priests. On their visits, at the laying of foundations of churches, the consecration of various buildings On the consecration by Bishop Martimian of the Crillon lighthouse, see "Vladivostok," 1883, No. 28., and the visitation of prisons, they addressed the exiles with words of comfort and hope. Of the character of their guiding activity one may judge from the following extract from a resolution of His Grace Guriy on one of the acts kept in the Korsakovsk church: "If not all of them (that is, of the exiles) possess faith and repentance, then in any case many do, as I have personally observed; nothing else but a sense of repentance and faith made them weep bitterly when I instructed them in 1887 and 1888. The purpose of the prison, besides punishment for crimes, consists also in arousing morally good feelings in the confined, especially so that they, in such a lot as theirs, should not fall into complete despair." This view was likewise held by the junior representatives of the church; the Sakhalin priests always kept themselves apart from punishment and treated the exiles not as criminals but as human beings, and in this respect showed more tact and understanding of their duty than the doctors or agronomists, who often meddled in matters not their own.
В церковном отношении Сахалин составляет часть епархии епископа камчатского, курильского и благовещенского Так как Курильские острова отошли к Японии, то епископу правильнее именоваться теперь сахалинским.. Епископы неоднократно посещали Сахалин, путешествуя с такою же простотой и претерпевая на пути такие же неудобства и лишения, как обыкновенные священники. В свои приезды, при закладке церквей, освящении различных зданий Об освящении еписк‹опом› Мартимианом Крильонского маяка см. "Владивосток", 1883 г., No 28. и обходе тюрем, они обращались к ссыльным со словами утешения и надежды. О характере их направляющей деятельности можно судить по следующей выдержке из резолюции преосвященного Гурия на одном из актов, хранящихся в корсаковской церкви: "Если не во всех у них (то есть ссыльных) имеются вера и раскаяние, то во всяком случае у многих, что мною лично было усмотрено; не что иное, а именно чувство раскаяния и вера заставляли их горько плакать, когда я поучал их в 1887 и 1888 гг. Назначение тюрьмы, кроме кары за преступления, состоит и в возбуждении нравственно добрых чувств в заключенных, особенно, чтобы они, в такой своей участи, не дошли до совершенного отчаяния". Этот взгляд был присущ и младшим представителям церкви; сахалинские священники всегда держались в стороне от наказания и относились к ссыльным не как к преступникам, а как к людям, и в этом отношении проявляли больше такта и понимания своего долга, чем врачи или агрономы, которые часто вмешивались не в свое дело.
In the history of the Sakhalin church the most prominent place to this day is occupied by Father Simeon Kazansky, or, as the population called him, "pop Semyon," who in the seventies was priest of the Aniva, or Korsakovsk, church. He worked in those still "prehistoric" times when there were no roads in South Sakhalin and the Russian population, especially the military, was scattered in small groups over the whole south. Almost all his time pop Semyon spent in the wilderness, moving from one group to another by dogsled and reindeer, and in summer by sea in a sailboat or on foot, through the taiga; he froze, was buried by snow, caught illnesses along the way, was plagued by mosquitoes and bears, capsized boats on swift rivers and had to swim in cold water; but all this he bore with extraordinary ease, called the wilderness dear to him, and never complained that life was hard for him. In his personal dealings with officials and officers he behaved as an excellent comrade, never refused company, and, amid a merry conversation, knew how to insert some churchly text at the right moment. Of the convicts he judged thus: "Before the Creator of the world we are all equal," and this in an official document Original is the tone of his papers. Requesting from his superiors a convict to help him fulfill the duties of sexton, he wrote: "As for why I have no regular sexton, this is explained by the fact that there are none available at the consistory, and even if there were, given the conditions of life and being of the clergy here, no psalm-reader could survive. The old days are past. Soon, it seems, I too shall have to withdraw from Korsakovsk into my dear wilderness and say to you: behold, I leave your house desolate.". In his time the Sakhalin churches were poorly furnished. Once, consecrating an iconostasis in the Aniva church, he expressed himself thus concerning this poverty: "We have not a single bell, we have no service books, but what matters to us is that the Lord is present in this place." I have already mentioned him in describing Popovskie Yurty. Word of him passed through soldiers and exiles across all Siberia, and pop Semyon is now, on Sakhalin and far around, a legendary figure.
В истории сахалинской церкви до сих пор самое видное место занимает о. Симеон Казанский, или, как по называло население, поп Семен, бывший в семидесятых годах священником анивской или корсаковской церкви. Он работал в те еще "доисторические" времена, когда в Южном Сахалине не было дорог и русское население, особенно военное, было разбросано небольшими группами по всему югу. Почти всё время поп Семен проводил в пустыне, передвигаясь от одной группы к другой на собаках и оленях, а летом по морю на парусной лодке или пешком, через тайгу; он замерзал, заносило его снегом, захватывали по дороге болезни, донимали комары и медведи, опрокидывались на быстрых реках лодки и приходилось купаться в холодной воде; но всё это переносил он с необыкновенною легкостью, пустыню называл любезной и не жаловался, что ему тяжело живется. В личных сношениях с чиновниками и офицерами он держал себя как отличный товарищ, никогда не отказывался от компании и среди веселой беседы умел кстати вставить какой-нибудь церковный текст. О каторжных он судил так: "Для создателя мира мы все равны", и это – в официальной бумаге Оригинален тон его бумаг. Прося у начальства себе на помощь каторжного для исполнения должности причетника, он писал: "Что же касается до того, почему у меня нет штатного причетника, то это объясняется тем, что их в консистории налицо нет, да если бы и были, то при условиях жития-бытия здешнего духовенства псаломщику невозможно существовать. Прежнее миновалось. Скоро, кажется, и мне придется из Корсакова удалиться в мою любезную пустыню и сказать вам: се оставляю дом ваш пуст".. В его время сахалинские церкви были бедно обставлены. Как-то, освящая иконостас в анивской церкви, он так выразился по поводу этой бедности: "У нас нет ни одного колокола, нет богослужебных книг, но для нас важно то, что есть господь на месте сем". Я уже упоминал о нем при описании Поповских Юрт. Слух о нем через солдат и ссыльных прошел по всей Сибири, и поп Семен теперь на Сахалине и далеко кругом – легендарная личность.
At present there are four parish churches on Sakhalin: in Alexandrovsk, Duye, Rykovskoye, and Korsakovsk In the Rykovskoye parish district there is also a church in Malo-Tymovo, where services are held only on the feast of Anthony the Great, and in the Korsakovsk district there are three chapels: at Vladimirovka, Kresty, and Galkino-Vraskoye. All the Sakhalin churches and chapels have been built at prison expense, by the labor of exiles, only the Korsakovsk one having been built with funds donated by the crews of the "Vsadnik" and "Vostok" and by the military men living in the post.. The churches are generally not poor; priests are entitled to a salary of a thousand rubles a year, and each parish has a choir singing from notation and dressed in ceremonial kaftans. Services take place only on Sundays and major feast days; on the eve they hold vigil, and then at 9 in the morning the liturgy; there is no vespers. The local priests bear no special duties arising from the exceptional makeup of the population, and their activity is as ordinary as that of our village priests, that is, it consists only of church services on feast days, rites, and school lessons. Of any conversations, exhortations, and the like, I never happened to hear Professor Vladimirov, in his textbook of criminal law, says that when convicts are transferred into the category of the "correcting," this is announced with a certain solemnity. He evidently has in mind article 301 of the "Statute on Exiles," according to which a convict’s transfer into that category is announced in the presence of the senior prison authorities and an invited clergyman, and so on. But in practice this article is unworkable, since a clergyman would have to be invited every single day; and besides, that kind of solemnity somehow does not fit with the working environment. Nor in practice is the law observed exempting convicts from labor on feast days, according to which the "correcting" ought to be exempted more often than the "under trial." Such a division would each time require a great deal of time and trouble.
В настоящее время на Сахалине четыре приходских церкви: в Александровске, Дуэ, Рыковском и Корсаковске В районе Рыковского прихода есть еще церковь в Мало-Тымове, где бывает служба только в храмовой праздник в день Антония Великого, и в районе Корсаковского – три часовни: во Владимировке, Крестах и Галкине-Враском. Все сахалинские церкви и часовни построены на тюремные средства, трудами ссыльных, только одна корсаковская – на средства, пожертвованные командами "Всадника" и "Востока" и военными, жившими в посту.. Церкви вообще не бедны, священникам полагается жалованья по тысяче рублей в год, в каждом приходе есть хор певчих, поющих по нотам и одетых в парадные кафтаны. Служба бывает только по воскресеньям и большим праздникам; накануне служат всенощную и затем в 9 часов утра обедню; вечерни не бывает. Каких-либо особых обязанностей, обусловленных исключительным составом населения, местные батюшки не несут, и их деятельность так же обычна, как наших сельских священников, то есть заключается только в церковных службах по праздникам, требах и школьных занятиях. О каких-либо собеседованиях, увещеваниях и т. п. мне не приходилось слышать Проф. Владимиров в своем учебнике уголовного права говорит, что каторжникам о переводе их в разряд исправляющихся объявляется с некоторою торжественностью. Вероятно, он имеет в виду 301 ст. "Устава о ссыльных", по которой каторжному о переводе его в названный разряд объявляется в присутствии высшего тюремного начальства и приглашенного к тому духовного лица, которое и проч. Но на практике эта статья неудобоисполнима, так как духовное лицо пришлось бы приглашать каждый день; да и подобного рода торжественность как-то не вяжется с рабочею обстановкой. Также не исполняется на практике закон об освобождении арестантов от работ в праздники, по которому исправляющиеся должны быть чаще освобождаемы, чем испытуемые. Такое деление каждый раз требовало бы много времени и хлопот.
Perhaps the only unusual feature in the activity of the local priests is that some of them carry out missionary duties. While I was on Sakhalin, hieromonk Iraklii, a Buryat by birth, beardless and mustacheless, from the Posolsky Monastery in Transbaikalia, was still there; he had spent 8 years on Sakhalin and in recent years had been priest of the Rykovskoye parish. In his capacity as missionary he traveled once or twice a year to the Nyi Bay and along the Poronai to baptize, give communion to, and marry the natives. He had brought enlightenment to as many as 300 Orochi. Of course, on his travels through the taiga, and in winter besides, there could be no thought of any comforts. At night Father Iraklii would climb into a sack made of sheepskin; in the sack he kept his tobacco and his watch. His companions would light a fire two or three times a night and warm themselves with tea, while he slept in the sack the whole night through..
Необычно в деятельности местных священников разве лишь то, что некоторые из них несут миссионерские обязанности. При мне еще на Сахалине находился иеромонах Ираклий, родом бурят, без бороды и усов, из Посольского монастыря, что в Забайкалье; он пробыл на Сахалине 8 лет и в последние годы был священником в Рыковском приходе. По обязанности миссионера он ездил раз или два в год к Ныйскому заливу и по Поронаю крестить, приобщать и венчать инородцев. Им было просвещено до 300 орочей. Конечно, в путешествиях по тайге, да еще зимою, о каких-либо удобствах нельзя было и думать. На ночь о. Ираклий залезал обыкновенно в мешок из бараньей шкуры; в мешке у него были и табак и часы. Спутники его раза два-три в ночь зажигали костер и согревались чаем, а он спал в мешке всю ночь..
During Great Lent the convicts observe a period of fasting and confession; three mornings are given them for this. When those in chains or those living in the Voyevodsk and Duye prisons fast, sentries stand around the church, and this, they say, produces a crushing impression. The convict laborers generally do not go to church, since each holiday is used by them to rest, mend their things, go out for berries; besides, the local churches are cramped, and it has somehow become established of itself that only those dressed in free-issue civilian clothing – the so-called clean public – may go to church. In my time, for instance, in Alexandrovsk, during the liturgy the front half of the church was always occupied by officials and their families; then followed a motley row of soldiers’ wives, overseers’ wives, and women of free status with children, then overseers and soldiers, and, last of all, at the very back by the wall, settlers dressed in town clothing and convict clerks. Can a shaven-headed convict, with one or two aces on his back, chained in fetters or attached to a wheelbarrow, go to church if he wishes? One of the priests, to whom I put this question, answered me: "I don’t know."
В великом посту каторжные говеют; на это дается им три утра. Когда говеют кандальные или живущие в Воеводской и Дуйской тюрьмах, то вокруг церкви стоят часовые, и это, говорят, производит удручающее впечатление. Каторжные чернорабочие обыкновенно в церковь не ходят, так как каждым праздничным днем пользуются для того, чтобы отдохнуть, починиться, сходить по ягоды; к тому же церкви здешние тесны, и как-то само собою установилось, что ходить в церковь могут только одетые в вольное платье, то есть одна так называемая чистая публика. При мне, например, в Александровске всякий раз во время обедни переднюю половину церкви занимали чиновники и их семьи; затем следовал пестрый ряд солдаток, надзирательских жен и женщин свободного состояния с детьми, затем надзиратели и солдаты, и уже позади всех у стены поселенцы, одетые в городское платье, и каторжные писаря. Может ли, если пожелает, каторжный с бритою головой, с одним или двумя тузами на спине, закованный в кандалы или прикованный к тачке, пойти в церковь? Один из священников, которому я задал этот вопрос, ответил мне: "Не знаю".
Settlers fast and confess, marry, and have their children baptized in the churches, if they live nearby. To the more distant settlements the priests themselves travel and there "fast" the exiles and, while at it, perform other rites as well. Father Iraklii had "vicars" in Verkhniy Armudan and Malo-Tymovo, the convicts Voronin and Yakovenko, who on Sundays read the Hours. When Father Iraklii would come to some settlement to conduct a service, a peasant would walk through the streets shouting at the top of his voice: "Come out to prayer!" Where there are no churches or chapels, services are held in barracks or huts.
Поселенцы говеют, венчаются и детей крестят в церквах, если живут близко. В дальние селения ездят сами священники и там "постят" ссыльных и кстати уж исполняют другие требы. У о. Ираклия были "викарии" в Верхнем Армудане и в Мало-Тымове, каторжные Воронин и Яковенко, которые по воскресеньям читали часы. Когда о. Ираклий приезжал в какое-нибудь селение служить, то мужик ходил по улицам и кричал во всё горло: "Вылазь на молитву!" Где нет церквей и часовен, там служат в казармах или избах.
When I was living in Alexandrovsk, one evening the local priest, Father Yegor, dropped by to see me, and, having sat a while, set off for the church to perform a wedding. I went with him. In the church they were already lighting the chandelier, and the choir stood in the choir stalls with indifferent faces, awaiting the couple. There were many women, both convict and free, glancing impatiently at the doors. A whispering could be heard. Then someone at the doors waved a hand and whispered anxiously: "They’re coming!" The choir began to clear their throats. A wave surged in from the doors, someone shouted sternly, and finally the couple entered: a convict typesetter, about 25, in a jacket with starched collars turned up at the corners and a white necktie, and a convict woman, some 3 – 4 years older, in a blue dress with white lace and a flower in her hair. A handkerchief was laid on the carpet; the groom stepped onto it first. The groomsmen, also typesetters, wore white neckties too. Father Yegor came out of the altar and for a long while turned pages of a book on the lectern. "Blessed be our God..." he proclaimed, and the wedding began. As the priest placed the crowns on the heads of bride and groom and prayed that God crown them with glory and honor, the faces of the women present expressed tenderness and joy, and it seemed as though it was forgotten that this was happening in a prison church, on the katorga, far, far from home. The priest said to the groom: "Be magnified, bridegroom, as was Abraham..." But when, after the wedding, the church emptied and there was a smell of burning from the candles that the sexton hurried to snuff out, it grew sad. We went out onto the porch. Rain. Near the church, in the dark, a crowd, two tarantasses: in one the newlyweds, the other empty.
Когда я жил в Александровске, как-то вечером зашел ко мне здешний священник, о. Егор, и, посидевши немного, отправился в церковь венчать. И я пошел с ним. В церкви уже зажигали паникадило, и певчие с равнодушными лицами стояли на клиросе в ожидании молодых. Было много женщин, каторжных и свободных, с нетерпением поглядывавших на двери. Слышалось шушуканье. Вот кто-то у дверей взмахнул рукой и шепнул встревоженно: "Едут!" Певчие стали откашливаться. От дверей хлынула волна, кто-то строго крикнул, и, наконец, вошли молодые: наборщик-каторжный, лет 25, в пиджаке, с накрахмаленными воротничками, загнутыми на углах, и в белом галстуке, и женщина-каторжная, года на 3 – 4 старше, в синем платье с белыми кружевами и с цветком на голове. Постлали на ковре платок; жених первый ступил на него. Шафера, наборщики, тоже в белых галстуках. О. Егор вышел из алтаря, долго перелистывал на аналое книжку. "Благословен бог наш..." – возгласил он, и венчание началось. Когда священник возлагал на головы жениха и невесты венцы и просил бога, чтобы он венчал их славою и честью, то лица присутствовавших женщин выражали умиление и радость, и, казалось, было забыто, что действие происходит в тюремной церкви, на каторге, далеко-далеко от родины. Священник говорил жениху: "Возвеличися, женише, яко же Авраам..." Когда же после венчания церковь опустела и запахло гарью от свечей, которые спешил тушить сторож, то стало грустно. Вышли на паперть. Дождь. Около церкви, в потемках, толпа, два тарантаса: на одном молодые, другой – порожнем.
"Father, if you please!" voices called out, and hands reached out to Father Yegor from the darkness by the dozen, as if to seize him. "If you please! Honor us!"
– Батюшка, пожалуйте! – раздаются голоса, и к о. Егору протягиваются из потемок десятки рук, как бы для того, чтобы схватить его. – Пожалуйте! Удостойте!
They put Father Yegor in the tarantass and drove him off to the newlyweds. On September 8, a feast day, I was leaving the church after the liturgy with a young official, and just then a body was being carried past on a stretcher; it was carried by four convicts, ragged, with coarse, haggard faces, resembling our city beggars; behind them walked two more of the same sort, reserve men, a woman with two children, and a black Georgian, Kelbokiani, dressed in free-issue clothing (he serves as a clerk and is called "the prince"), and all, it seemed, were hurrying, afraid of not catching the priest at the church. From Kelbokiani we learned that a free woman named Lyalikova had died, whose husband, a settler, had gone off to Nikolaevsk; two children were left after her, and now Kelbokiani, who had been lodging with the deceased Lyalikova, did not know what to do with the children.
О. Егора посадили в тарантас и повезли к молодым. 8 сентября, в праздник, я после обедни выходил из церкви с одним молодым чиновником, и как раз в это время несли на носилках покойника; несли четверо каторжных, оборванные, с грубыми испитыми лицами, похожие на наших городских нищих; следом шли двое таких же, запасных, женщина с двумя детьми и черный грузин Келбокиани, одетый в вольное платье (он служит писарем и зовут его князем), и все, по-видимому, спешили, боясь не застать в церкви священника. От Келбокиани мы узнали, что умерла женщина свободного состояния Ляликова, муж которой, поселенец, уехал в Николаевск; после нее осталось двое детей, и теперь он, Келбокиани, живший у этой Ляликовой на квартире, не знает, что ему делать с детьми.
My companion and I had nothing to do, and we walked on ahead to the cemetery, not waiting for the burial service to finish. The cemetery is a verst from the church, beyond the settlement, right by the sea, on a high steep hill. As we climbed the hill, the funeral procession was already catching up with us: apparently the burial service had taken only 2 – 3 minutes. From above we could see the coffin jolting on the stretcher, and a little boy, being led by a woman, falling behind and pulling on her arm.
Мне и моему спутнику делать было нечего, и мы пошли на кладбище вперед, не дожидаясь, пока отпоют. Кладбище в версте от церкви, за слободкой, у самого моря, на высокой крутой горе. Когда мы поднимались на гору, похоронная процессия уже догоняла нас: очевидно, на отпевание потребовалось всего 2 – 3 минуты. Сверху нам было видно, как вздрагивал на носилках гроб, и мальчик, которого вела женщина, отставал, оттягивая ей руку.
On one side there is a broad view of the post and its surroundings, on the other – the sea, calm, shining with sunlight. On the hill there are a great many graves and crosses. There are two tall crosses side by side: these are the graves of Mitsul and warden Selivanov, killed by a convict. The small crosses standing on the convicts’ graves are all of one pattern, and all mute. Mitsul will be remembered for a while yet; but all those lying under the small crosses, who killed, who fled, who clanked their chains, no one needs to remember. Except perhaps somewhere in the Russian steppe, by a campfire, or in a forest, some old wagon driver, out of boredom, may tell how in their village such-and-such a man once played the robber; his listener, glancing into the darkness, will shudder, some night bird will cry out at that moment – and there is the whole memorial service for them. On the cross where a convict feldsher is buried, there is a verse:
С одной стороны широкий вид на пост и его окрестности, с другой – море, спокойное, сияющее от солнца. На горе очень много могил и крестов. Вот два высоких креста рядом: это могилы Мицуля и смотрителя Селиванова, убитого арестантом. Маленькие кресты, стоящие на могилах каторжников, – все под один образец, и все немы. Мицуля будут еще помнить некоторое время, всех же этих, лежащих под маленькими крестами, убивавших, бегавших, бряцавших кандалами, никому нет надобности помнить. Разве только где-нибудь в русской степи у костра или в лесу старый обозчик станет рассказывать от скуки, как в их деревне разбойничал такой-то; слушатель, взглянув на потемки, вздрогнет, крикнет при этом ночная птица, – вот и все поминки. На кресте, где похоронен ссыльный фельдшер, стихи:
Passerby! May this verse remind you
Прохожий! Пусть тебе напомнит этот стих,
That all is but an hour beneath the heavens, and so on.
Что всё на час под небесами, и т. д.
And at the end:
А в конце:
Farewell, my comrade, till the joyful morning!
Прости, товарищ мой, до радостного утра!
Ye. Fyodorov.
Е. Федоров.
In the freshly dug grave there is water up to a quarter of its depth. The convicts, out of breath, with sweaty faces, talking loudly about something that had nothing to do with the funeral, finally brought the coffin and set it down by the edge of the grave. The coffin is of boards, hastily knocked together, unpainted.
В свежевырытой могиле на четверть вода. Каторжные, запыхавшись, с потными лицами, громко разговаривая о чем-то, что не имело никакого отношения к похоронам, наконец, принесли гроб и поставили его у края могилы. Гроб дощатый, наскоро сбитый, некрашеный.
"Well then?" said one.
– Ну? – сказал один.
The coffin, lowered quickly, splashed into the water. Clods of clay thud against the lid, the coffin shudders, water splashes, and the convicts, working their shovels, go on talking about their own affairs, while Kelbokiani, looking at us in bewilderment and spreading his hands, complains:
Быстро опущенный гроб хлюпнул в воду. Комья глины стучат по крыше, гроб дрожит, вода брызжет, а каторжные, работая лопатами, продолжают говорить про что-то свое, и Келбокиани, с недоумением глядя на нас и разводя руками, жалуется:
"Where am I to put the children now? I have to fuss with them! I went to the warden, asked him to give me a woman to help – he won’t give me one!"
– Куда я теперь ребят дену? Возись с ними! Ходил к смотрителю, просил, чтобы дал бабу, – не дает!
The boy Alyoshka, aged 3 – 4, whom a woman had led by the hand, stands looking down into the grave. He is in a jacket too big for him, with long sleeves, and in faded blue trousers; on the knees, bright blue patches.
Мальчик Алешка 3 – 4 лет, которого баба привела за руку, стоит и глядит вниз в могилу. Он в кофте не по росту, с длинными рукавами, и в полинявших синих штанах; на коленях ярко-синие латки.
"Alyoshka, where’s your mother?" my companion asked.
– Алешка, где мать? – спросил мой спутник.
"Bu-u-ried!" said Alyoshka, and he laughed and waved his hand toward the grave Of the total number recorded by me, the Orthodox make up 86.5%, Catholics and Lutherans together – 9%, Mohammedans – 2.7%, the rest are Jews and Armenian Gregorians. Once a year a priest comes from Vladivostok, and then the exiled Catholics of both northern districts are "driven" to Alexandrovsk, and this happens precisely during the spring thaw and mud. The Catholics complained to me that the priest comes very rarely; their children go for a long time unbaptized, and many parents, so that the child should not die unbaptized, turn to the Orthodox priest. And indeed I happened to meet Orthodox children whose father and mother were Catholic. When a Catholic dies, then, for want of one of their own, they invite the Russian priest, so that he might sing "Holy God." In Alexandrovsk a Lutheran came to see me once, a man once tried in Petersburg for arson; he told me that the Lutherans on Sakhalin form a society, and by way of proof showed me a seal on which was engraved: "Seal of the Society of Lutherans of Sakhalin"; in his house Lutherans gather for prayer and the exchange of thoughts. The Tatars elect a mullah from among themselves, the Jews a rabbi, but not officially. In Alexandrovsk a mosque is being built. The mullah, Vas-Khasan-Mamet, a handsome brunet of about 38, a native of the Dagestan region, is building it at his own expense. He asked me whether he would be let into Mecca once his term was over. In the Peysikovsk quarter in Alexandrovsk there stands a windmill, entirely abandoned: they say it was built by some Tatar with his wife. Both spouses themselves felled the trees, hauled the logs, and sawed the boards, no one helped them, and their labor lasted three years. Having received the status of peasant, the Tatar moved to the mainland, and gave the mill over to the treasury, rather than to his own fellow Tatars, being angry with them for not having elected him mullah..
– За-а-копали! – сказал Алешка, засмеялся и махнул рукой на могилу Из всего числа записанных мною православные составляют 86,5%, католики и лютеране вместе – 9%, магометане – 2,7%, остальные – иудеи и армяно-григориане. Раз в год приезжает из Владивостока ксендз, и тогда ссыльных католиков из обоих северных округов "гоняют" в Александровск, и это бывает как раз в весеннюю распутицу. Католики жаловались мне, что ксендз приезжает очень редко; дети подолгу остаются некрещеными, и многие родители, чтобы ребенок не умер без крещения, обращаются к православному священнику. И мне в самом деле приходилось встречать православных детей, у которых отец и мать – католики. Когда умирает католик, то, за неимением своего, приглашают русского священника, чтобы он пропел "Святый боже". В Александровске приходил ко мне один лютеранин, судившийся когда-то в Петербурге за поджог; он говорил, что лютеране на Сахалине составляют общество, и в доказательство показывал мне печать, на которой было вырезано: "Печать общества лютеран на Сахалине"; в его доме лютеране собираются для молитвы и обмена мыслей. Татары выбирают из своей среды муллу, евреи – раввина, но не официально. В Александровске строится мечеть. Мулла Вас-Хасан-Мамет, красивый брюнет лет 38, уроженец Дагестанской области, строит ее на свой счет. Он спрашивал меня, пустят ли его по окончании срока в Мекку. В Пейсиковской слободке в Александровске стоит ветряная мельница, совершенно заброшенная: рассказывают, будто построил ее какой-то татарин с женой. Оба супруга сами рубили деревья, таскали бревна и пилили доски, никто им не помогал, и работа их продолжалась три года. Получив звание крестьянина, татарин переехал на материк, мельницу же отдал в казну, а не своим татарам, так как был сердит на них за то, что они не избрали его в муллы..
There are 5 schools on Sakhalin, not counting the one in Derbinskoye, where, for want of a teacher, there were no classes. In 1889 – 1890, 222 people studied in them: 144 boys and 78 girls, an average of 44 per school. I was on the island during the vacation period; there were no classes while I was there, and so the internal life of the local schools, probably original and very interesting, remained unknown to me. The general opinion is that the Sakhalin schools are poor, wretchedly furnished, their existence accidental, non-obligatory, and their position extremely uncertain, since no one knows whether they will exist or not. They are managed by one of the officials of the chancellery of the head of the island, an educated young man, but he is a king who reigns but does not rule, since in fact the schools are run by the district chiefs and the prison wardens, on whom depends the choice and appointment of teachers. Teaching in the schools is done by exiles who were not teachers back home, people little acquainted with the work and without any training. For their labor they receive 10 rubles a month; the administration considers it impossible to pay more, and does not invite persons of free status, since they would have to be paid no less than 25 rubles. Evidently teaching in the schools is considered unimportant work, since overseers drawn from the exiles, who often carry out ill-defined duties and are kept merely running errands for officials, receive 40 and even 50 rubles a month In his report of February 27, 1890, the head of the Alexandrovsk district, in fulfillment of the instruction of the head of the island to find reliable persons of free status or settlers to replace the exile-convicts currently serving as teachers in the rural schools, reports that in the district entrusted to him there is, among either persons of free status or settlers, no one who would satisfy the requirements for a teacher. "Thus," he writes, "faced with insurmountable difficulties in finding persons who, by their education, are in any way at all suited to schoolwork, I do not dare to point to anyone among the settlers or peasants-from-exiles residing in the district entrusted to me to whom the teaching business might be entrusted." Although the district chief does not dare to entrust the teaching business to exiles, they nevertheless continue to be teachers, with his knowledge and by his appointment. To avoid contradictions of this kind, it would seem simplest to invite proper teachers from Russia or Siberia and assign them a salary such as the overseers receive, but for this it would be necessary to fundamentally change one’s view of the teaching profession and not consider it less important than that of an overseer..
На Сахалине 5 школ, не считая Дербинской, в которой, за неимением учителя, занятий не было. В 1889 – 1890 гг. обучалось в них 222 человека: 144 мальчика и 78 девочек, в среднем по 44 на каждую. Я был на острове в каникулярное время, при мне занятий не было, и потому внутренняя жизнь здешних школ, вероятно, оригинальная и очень интересная, осталась для меня неизвестной. Общий голос таков, что сахалинские школы бедны, обставлены нищенски, существование их случайно, необязательно и положение крайне неопределенно, так как никому не известно, будут они существовать или нет. Заведует ими один из чиновников канцелярии начальника острова, образованный молодой человек, но это король, который царствует, но не управляет, так как, в сущности, школами заведуют начальники округов и смотрители тюрем, от которых зависит выбор и назначение учителей. Преподают в школах ссыльные, которые на родине не были учителями, люди мало знакомые с делом и без всякой подготовки. Получают они за свой труд по 10 руб. в месяц; платить дороже администрация находит невозможным и не приглашает лиц свободного состояния, потому что этим пришлось бы платить не меньше 25 руб. Очевидно, преподавание в школах считается занятием неважным, так как надзиратели из ссыльных, которые часто несут неопределенные обязанности и состоят только на побегушках у чиновников, получают по 40 и даже по 50 руб. в месяц В своем рапорте от 27 февраля 1890 г. начальник Александровского округа, во исполнение предписания начальника острова о подыскании благонадежных лиц свободного состояния или поселенцев для замены ими ссыльнокаторжных, несущих в настоящее время обязанности учителей в сельских школах, доносит, что во вверенном ему округе не имеется ни среди людей свободного состояния, ни среди поселенцев никого, кто удовлетворял бы учительскому назначению. "Таким образом, – пишет он, – встречая непреодолимые затруднения в наборе лиц, по образованию своему хоть сколько-нибудь подходящих для школьного дела, я не решаюсь указать на кого-либо из проживающих во вверенном мне округе из поселенцев или из крестьян из ссыльных, коим возможно было бы поручить учительское дело". Хотя г. начальник округа и не решается поручить ссыльным учительское дело, но они все-таки продолжают быть учителями, с его ведома и по его назначению. Во избежание подобного рода противоречий, казалось бы, проще всего пригласить настоящих учителей из России или Сибири и назначить им такое жалованье, какое получают надзиратели, но для этого понадобилось бы коренным образом изменить свой взгляд на преподавательское дело и не считать его менее важным, чем дело надзирателя..
Among the male population, literate persons, counting adults and children, make up 29%, among the female population – 9%. And even this 9% pertains exclusively to those of school age, so that of the adult Sakhalin woman it may be said that she does not know how to read; enlightenment has not touched her, she strikes one with her crude ignorance, and it seems to me that nowhere else have I seen such muddle-headed and dull-witted women as precisely here, among the criminal and enslaved population. Among the children who arrived from Russia, the literate make up 25%, while among those born on Sakhalin only 9% If one judges by certain scattered data, by hints, the literate serve out their punishment more fortunately than the illiterate; apparently, among the latter there are relatively more recidivists, while the former more easily obtain peasant status; in Siyantsy I recorded 18 literate men, and of these 13, that is nearly all the literate adults, hold peasant rank. In the prisons there is as yet no custom of teaching adults to read, although in winter there are days when the convicts, owing to bad weather, sit confined in the prison without work and languish with nothing to do; on such days they would gladly learn to read.
Среди мужского населения грамотные, считая взрослых и детей, составляют 29%, среди женского – 9%. Да и эти 9% относятся исключительно к школьному возрасту, так что о взрослой сахалинской женщине можно сказать, что она грамоте не знает; просвещение не коснулось ее, она поражает своим грубым невежеством, и, мне кажется, нигде в другом месте я не видел таких бестолковых и мало понятливых женщин, как именно здесь, среди преступного и порабощенного населения. Среди детей, прибывших из России, грамотные составляют 25%, среди же родившихся на Сахалине только 9% Если судить по некоторым отрывочным данным, по намекам, то грамотные благополучнее отбывают наказание, чем неграмотные; по-видимому, среди последних относительно больше рецидивистов, а первые легче получают крестьянские права; в Сиянцах записано мною 18 грамотных мужчин, и из них 13, то есть почти все взрослые грамотные, имеют крестьянское звание. В тюрьмах нет еще обычая учить взрослых грамоте, хотя зимою бывают дни, когда арестанты по случаю дурной погоды сидят безвыходно в тюрьме и томятся без дела; в такие дни они охотно обучались бы грамоте.
Because of the illiteracy of the exiles, letters home are usually written by clerks. They describe the sad life here, the poverty and grief, ask on the husbands’ behalf for the dissolution of the marriage and so on, but in such a tone as if describing yesterday’s drinking bout: "Well, at last I’m writing you a little letter... Release me from the bonds of marriage," and the like, or else they philosophize, so that it is hard to make out the sense of the letter. One clerk in the Tymovsk district was nicknamed "the bachelor" by his fellow clerks for his flowery style..
По безграмотству ссыльных, письма на родину пишут обыкновенно писаря. Они описывают здешнюю печальную жизнь, бедность и горе, просят мужей о расторжении брака и проч., но таким тоном, как будто описывают вчерашнюю попойку: "Ну, вот наконец пишу я вам письмишко... Освободите меня от брачных уз" и т. п., или же философствуют, так что трудно бывает понять смысл письма. Одного писаря в Тымовском округе за витиеватость другие писаря прозвали бакалавром..
XX
XX
The free population. – Lower ranks of the local military commands. – Overseers. – The intelligentsia.
Свободное население. – Нижние чины местных воинских команд. – Надзиратели. – Интеллигенция.
Soldiers are called the "pioneers" of Sakhalin, because they lived here before the establishment of the katorga See N. V. Busse, "Sakhalin Island and the Expedition of 1853 – 1854.". Beginning in the 1850s, when Sakhalin was occupied, and almost until the 1880s, the soldiers, besides what fell to them by regulation as their direct duty, also performed all the work that convicts now perform. The island was a wilderness; it had no dwellings, no roads, no livestock, and the soldiers had to build the barracks and houses, cut clearings, and carry loads on their own backs. If a commissioned engineer or scholar came to Sakhalin, several soldiers would be placed at his disposal to serve him in place of horses. "I," writes the mining engineer Lopatin, "having in mind to go into the depths of the Sakhalin taiga, could not even think of riding on horseback or transporting cargo by pack animal. Even on foot I had difficulty scaling Sakhalin’s steep mountains, covered now with dense deadfall forest, now with local bamboo. Thus I had to travel more than 1,600 versts on foot" Lopatin, "Report to the Governor-General of Eastern Siberia" – "Gorny Zhurnal," 1870, No. 10.. And behind him the soldiers walked, hauling his heavy load.
Солдат называют "пионерами" Сахалина, потому что они жили здесь до учреждения каторги См. Н. В. Буссе. Остров Сахалин и экспедиция 1853 – 1854 гг.. Начиная с пятидесятых годов, когда Сахалин был занят, и почти до восьмидесятых солдаты, кроме того, что лежало по уставу на их прямой обязанности, исполняли еще все те работы, которые несут теперь каторжные. Остров был пустыней; на нем не было ни жилищ, ни дорог, ни скота, и солдаты должны были строить казармы и дома, рубить просеки, таскать на себе грузы. Если приезжал на Сахалин командированный инженер или ученый, то в его распоряжение давалось несколько солдат, которые заменяли ему лошадей. "Мне, – пишет горный инженер Лопатин, – имевшему в виду ходить в глуби сахалинской тайги, нечего было и думать о езде верхом и перевозке тяжестей вьючными. Даже пешком я с трудом перелезал через крутые горы Сахалина, покрытые то густым валежным лесом, то местным бамбуком. Таким образом мне пришлось пройти более 1600 верст пешком" Лопатин. Рапорт к г. генерал-губернатору Восточной Сибири. – "Горный журнал", 1870 г., No 10.. А за ним шли солдаты и тащили на себе его тяжелый груз.
The whole small number of soldiers was scattered along the western, southern, and southeastern coasts; the points where they lived were called posts. Now abandoned and forgotten, these posts then played the same role that the settlements do now, and they were looked upon as the seeds of the future colony. In the Muravyovsky post stood a rifle company; in the Korsakovsky, three companies of the 4th Siberian battalion and a platoon of mountain artillery; while in the other posts, such as Manuisky or Sortunaisky, there were only six soldiers. Six men, separated from their company by a distance of several hundred versts, placed under the command of a noncommissioned officer or even a civilian, lived like veritable Robinson Crusoes. Life was wild, extremely monotonous, and dull. In summer, if the post was on the coast, a ship would come, leave the soldiers provisions, and depart; in winter the priest would come to "fast" them, dressed in a fur jacket and trousers and looking, in appearance, more like a Gilyak than a priest. Life was diversified only by misfortunes: now a soldier would be swept out to sea on a hay-raft, now a bear would maul him, now he would be buried in snow, now escapees would attack, now scurvy would creep up... Or else a soldier, having grown bored sitting in a shed buried in snow, or wandering the taiga, would begin to show "riotousness, drunkenness, insolence," or would be caught in theft, in embezzlement of equipment, or would be brought to trial for disrespect shown toward some convict woman kept by another man In the Korsakovsk police administration I saw the following "List of lower ranks stationed at the post at the Putyatin coal mines on the Sortunai River," relating to 1870:
Всё небольшое количество солдат было разбросано по западному, южному и юго-восточному побережьям; пункты, в которых они жили, назывались постами. Теперь уже брошенные и забытые, тогда эти посты играли такую же роль, как теперь поселения, и на них смотрели, как на задатки будущей колонии. В Муравьевском посту стояла стрелковая рота, в Корсаковском три роты 4-го сибирского батальона и взвод горной батареи, в прочих же постах, как, например, Мануйский или Сортунайский, было только по шести солдат. Шесть человек, отделенные от своей роты пространством в несколько сот верст, отданные под начало унтера или даже штатского человека, жили совершенными Робинзонами. Жизнь была дикая, крайне однообразная и скучная. Летом, если пост находился на берегу, приходило судно, оставляло солдатам провиант и уходило; зимою приезжал "попостить" их священник, одетый в меховую куртку и штаны и по виду похожий больше на гиляка, чем на священника. Разнообразилась жизнь только несчастиями: то солдата уносило на сеноплавке в море, то задирал его медведь, то заносило снегом, нападали беглые, подкрадывалась цинга... Или же солдат, соскучившись сидеть в сарае, занесенном снегом, или ходить по тайге, начинал проявлять "буйство, нетрезвость, дерзость", или попадался в краже, растрате амуниции, или попадал под суд за неуважение, оказанное им чьей-нибудь содержанке-каторжной В Корсаковском полицейском управлении я видел следующий, относящийся к 1870 г., "Список нижним чинам, находящимся в посте при Путятинских каменноугольных копях на Р. Сортунае":
Vasily Vedernikov – in charge as senior man, also cobbler and baker and cook.
Василий Ведерников – за старшего, он же сапожник и за хлебопека и кашевара.
Luka Pylkov. Removed from his position as senior for negligence, and was arrested for drunkenness and insolence.
Лука Пылков. Сменен со старшего за нерадение и был арестован за пьянство и дерзость.
Kharyton Mylnikov. Not caught in anything, but lazy.
Харитон Мыльников. Не попался ни в чем, но ленив.
Yevgraf Raspopov – an idiot, incapable of any work.
Евграф Распопов – идиот и ни к какой работе не способен.
Fyodor Cheglokov and Grigory Ivanov – Caught stealing money, and in my time noted for riotousness, drunkenness, and disobedience.
Федор Чеглоков и Григорий Иванов – Попались в краже денег и при мне замечены в буйстве, нетрезвости и ослушании.
Head of the post at the Putyatin
Заведующий постом при Путятинских
coal mines on Sakhalin Island.
каменноугольных ломках на о. Сахалине.
Provincial secretary
Губернский секретарь
F. Litke..
Ф. Литке..
Given the variety of his occupations, the soldier had no time to learn soldiering properly and forgot what he had been taught, and along with him the officers too fell behind, so that the drill and formation part of things was in a most lamentable state. Inspections were invariably accompanied by misunderstandings and expressions of displeasure from the superiors N. Sm-y relates that as recently as 1885, a general, taking charge of the Sakhalin troops, asked one soldier-overseer:
При разнообразии своих занятий солдат не успевал научиться военному делу и забывал то, чему был научен, а вместе с ним отставали и офицеры, и строевая часть находилась в самом плачевном состоянии. Смотры всякий раз сопровождались недоразумениями и выражением неудовольствия со стороны начальства Н. См-ий рассказывает, что еще так недавно, в 1885 г., генерал, принимая в свое ведение сахалинские войска, спросил у одного солдата-надзирателя:
"What is your revolver for?"
– Для чего у тебя револьвер?
"For the subduing (taming) of the exile-convicts, Your Excellency!"
– Для сокращения (укрощения) ссыльнокаторжных, ваше пр‹евосходительство›!
"Fire the revolver at that stump," the general ordered.
– Стреляй из револьвера в этот пень, – приказал генерал.
Here great confusion arose. The soldier could in no way free the revolver from its holster and managed it only with outside help, and having drawn the revolver, he began handling it so clumsily that the order was rescinded: otherwise, instead of the stump, he might easily have put a bullet into someone in the crowd. – "Kronstadtsky Vestnik," 1890, No. 23.. Duty was hard. Men relieved from guard duty went at once into escort, from escort back into guard, or into haymaking, or unloading government cargo; there was no rest by day or by night. They lived in cramped, cold, and dirty quarters, little different from prisons. In the Korsakovsk post, until 1875, the guard was quartered inside the exile-convict prison; the military guardhouse, too, was there, in the form of dark dens. "Perhaps," writes the doctor Sintsovsky, "such cramped conditions are permitted for the exile-convicts as a form of punishment, but the soldiers’ guard has nothing to do with that, and why they should have to endure such punishment is unknown" Sintsovsky, "The Hygienic Conditions of the Exile-Convicts" – "Zdorovye," 1875, No. 16.. They ate as poorly as the convicts, were dressed in rags, since with their kind of work no amount of clothing sufficed. Soldiers, chasing runaways through the taiga, wore out their clothes and footwear to such a degree that once, in southern Sakhalin, they were themselves mistaken for escapees and fired upon.
Тут произошло большое замешательство. Солдат никак не мог высвободить револьвер из кобуры и сделал это лишь при посторонней помощи, а извлекши револьвер, он так неумело начал с ним обращаться, что приказание было отменено: а то вместо пня он мог свободно пустить пулю в кого-нибудь из публики. – "Кронштадтский вестник", 1890 г., No 23.. Служба была тяжкая. Люди, сменившиеся с караула, тотчас же шли в конвой, с конвоя опять в караул, или на сенокос, или на выгрузку казенных грузов; не было отдыха ни днем, ни ночью. Жили они в тесных, холодных и грязных помещениях, которые мало отличались от тюрем. В Корсаковском посту до 1875 года караул помещался в ссыльнокаторжной тюрьме; тут же была и военная гауптвахта в виде темных конур. "Может быть, – пишет врач Синцовский, – для ссыльнокаторжных такая стеснительная обстановка допускается как мера наказания, но караул солдат тут ни при чем, и за что он должен испытывать подобное наказание – неизвестно" Синцовский. Гигиеническая обстановка ссыльнокаторжных. – "Здоровье", 1875 г., No 16.. Ели они так же скверно, как арестанты, одеты были в лохмотья, потому что при их работе не хватало никакой одёжи. Солдаты, гоняясь в тайге за беглыми, до такой степени истрепывали свою одежду и обувь, что однажды в Южном Сахалине сами были приняты за беглых, и по ним стреляли.
At present the military guard of the island consists of four commands: the Alexandrovsk, the Duye, the Tymovsk, and the Korsakovsk. As of January 1890 the number of lower ranks in all commands was 1,548. The soldiers, as before, bear heavy labor disproportionate to their strength, their level of development, and the requirements of military regulations. True, they no longer cut clearings or build barracks, but, as in earlier times, a soldier returning from guard duty or drill cannot count on rest: he may at once be sent into escort, or to haymaking, or in pursuit of escapees. Domestic needs draw off a considerable number of soldiers, so that there is a constant shortage of escort personnel, and the guards cannot be reckoned on three shifts. At the beginning of August, when I was in Duye, 60 men of the Duye command were mowing hay, half of them having set off for this on foot 109 versts away.
В настоящее время военная охрана острова состоит из четырех команд: александровской, дуйской, тымовской и корсаковской. К январю 1890 г. нижних чинов во всех командах было 1548. Солдаты по-прежнему несут тяжелый труд, несоразмерный с их силами, развитием и требованиями воинского устава. Правда, они уже не рубят просек и не строят казарм, но, как и в прежнее время, возвращающийся с караула или с ученья солдат не может рассчитывать на отдых: его сейчас же могут послать в конвой, или на сенокос, или в погоню за беглыми. Хозяйственные надобности отвлекают значительное число солдат, так что чувствуется постоянный недостаток в конвое, и караулы не могут быть рассчитаны на три очереди. В начале августа, когда я был в Дуэ, 60 человек дуйской команды косили сено, и из них половина отправилась для этого пешком за 109 верст.
The Sakhalin soldier is meek, taciturn, obedient, and sober; drunken soldiers making noise in the street I saw only in the Korsakovsk post. He sings rarely, and always the same thing: "Ten girls, and only me, wherever the girls go, there go I... The girls to the woods, I after them" – a merry song which, however, he sings with such boredom that, to the sound of his voice, one begins to feel homesick and to sense the whole bleakness of Sakhalin’s nature. He patiently bears all deprivations and is indifferent to the dangers so often threatening his life and health. But he is coarse, undeveloped, and dull-witted, and, for lack of time, fails to become imbued with a sense of military duty and honor, and so is not immune to mistakes that often make him just as much an enemy of order as those he guards and hunts In the Voyevodsk prison I was shown a convict, a former escort soldier, who in Khabarovka had helped tramps escape and had fled with them himself. In the summer of 1890, in the Rykovskoye prison, a free woman accused of arson was being held; her neighbor in the punishment cell, the convict Andreyev, complained that at night the escort soldiers kept him from sleeping, coming to this woman again and again and making noise. The district chief ordered her cell locked with another lock, and kept the key himself. The escort soldiers, however, got hold of a matching key, and the district chief could do nothing about it, and the nightly orgies continued.. These shortcomings of his become especially glaring when duties are placed on him that do not correspond to his level of development, when, for instance, he becomes a prison overseer.
Сахалинский солдат кроток, молчалив, послушен и трезв; пьяных солдат, которые шумели бы на улице, я видел только в Корсаковском посту. Поет он редко и всегда одно и то же: "Десять девок, один я, куда девки, туда я... Девки в лес, я за ними", – веселая песня, которую, однако, он поет с такою скукой, что под звуки его голоса начинаешь тосковать по родине и чувствовать всю неприглядность сахалинской природы. Он покорно переносит все лишения и равнодушен к опасностям, которые так часто угрожают его жизни и здоровью. Но он груб, неразвит и бестолков, и за недосугом не успевает проникнуться сознанием воинского долга и чести и потому бывает не чужд ошибок, делающих его часто таким же врагом порядка, как те, кого он сторожит и ловит В Воеводской тюрьме мне указывали одного каторжного, бывшего конвойного, который в Хабаровке помог бродягам бежать и сам бежал с ними. Летом 1890 г. в Рыковской тюрьме содержалась женщина свободного состояния, обвиняемая в поджоге; сосед ее по карцеру, арестант Андреев, жаловался, что по ночам ему мешают спать конвойные, которые то и дело ходят к этой женщине и шумят. Окружной начальник распорядился запереть ее карцер другим замком, а ключ взял к себе. Конвойные, однако, ключ подобрали, и окружной начальник ничего не мог поделать с ними, и ночные оргии продолжались.. Эти свои недостатки он обнаруживает особенно рельефно, когда на него возлагаются обязанности, не соответствующие его развитию, когда он, например, становится тюремным надзирателем.
According to article 27 of the "Statute on Exiles," on Sakhalin "the prison guard is made up of senior and junior overseers, whose number, reckoning one senior for every forty men and one junior for every twenty convicts, is determined annually by the Main Prison Administration." Three overseers, one senior and two junior, are assigned to 40 men, that is, one to 13. If one imagines that 13 men work, eat, and pass their time in prison, and so on, under the constant observation of one conscientious and capable man, and that over this in turn stands the authority of the warden, and over the warden the district chief, and so on, one might rest easy in the thought that everything is going splendidly. In reality, though, the oversight has to this day been the most afflicted spot of Sakhalin’s katorga.
По 27 ст. "Устава о ссыльных" на Сахалине, "тюремный надзор образуют старшие и младшие надзиратели, число коих, полагая одного старшего на сорок человек и одного младшего на двадцать человек каторжных, определяется ежегодно главным тюремным управлением". Три надзирателя, один старший и два младших, приходятся на 40 человек, то есть 1 на 13. Если представить себе, что 13 человек работают, едят, проводят время в тюрьме и проч. под постоянным наблюдением одного добросовестного и умелого человека и что над этим, в свою очередь, стоит начало в лице смотрителя тюрьмы, а над смотрителем – начальник округа и т. д., то можно успокоиться на мысли, что всё идет прекрасно. На самом же деле надзор до сих пор был самым больным местом сахалинской каторги.
At present there are on Sakhalin around 150 senior overseers and twice as many junior ones. The senior posts are filled by literate noncommissioned officers and privates who have completed their service in the local commands, and by men of various ranks; the latter, however, are very few. Lower ranks currently in active service make up 6% of the whole complement of senior overseers, whereas the posts of junior overseer are filled almost exclusively by privates seconded from the local commands. In case of an incomplete quota of overseers, the "Statute" permits the assignment of lower ranks of the local military commands to perform overseer duties, and thus young Siberians, deemed unfit even for escort service, are called upon to perform the duties of an overseer, true, "temporarily" and "within the limits of extreme necessity," but this "temporarily" has already continued for decades, and the "limits of extreme necessity" keep expanding, so that the lower ranks of the local commands now make up 73% of the whole staff of junior overseers, and no one will guarantee that in 2 – 3 years this figure will not reach 100. It should be noted here that it is not the best soldiers who are seconded as overseers, since the commanders of the commands, in the interests of drill service, release into the prison the less capable men and keep the better ones with their units And this gives rise to plain injustice: the best soldiers, remaining with their units, receive only a soldier’s ration, while the worse ones, serving in the prison, receive both ration and salary. Prince Shakhovskoy, in his "File," complained: "The main contingent of overseers (66%) is made up of privates of the local military commands, receiving on government maintenance 12 rubles 50 kopecks a month. Their illiteracy, low level of development, indulgent view of the bribe-taking possible within their circle, the absence of former military strictness in their upkeep, and their incomparably greater freedom of action lead, with few exceptions, either to unlawful arbitrariness in dealing with criminals or to inappropriate self-abasement before them." And the present head of the island is of the opinion that "long experience has shown the complete unreliability of the guard seconded from the local commands.".
В настоящее время на Сахалине старших надзирателей около 150, а младших вдвое больше. Места старших заняты грамотными унтер-офицерами и рядовыми, кончившими службу в местных командах, и разночинцами; последних, впрочем, очень мало. Нижние чины, состоящие на действительной службе, составляют 6% всего комплекса старших, зато должности младших надзирателей исправляют почти одни только рядовые, командируемые от местных команд. В случае неполноты определенного комплекта надзирателей "Устав" разрешает назначать для исполнения надзирательских обязанностей нижних чинов местных воинских команд, и, таким образом, молодые сибиряки, признанные неспособными даже к службе в конвое, призываются к исполнению служебных обязанностей надзирателя, правда, "временно" и "в пределах крайней необходимости", но это "временно" продолжается уже десятки лет, а "пределы крайней необходимости" всё расширяются, так что нижние чины местных команд составляют уже 73% всего состава младших надзирателей, и никто не поручится, что через 2 – 3 года эта цифра не вырастет до 100. Надо заметить при этом, что в надзиратели командируются не лучшие солдаты, так как начальники команд, в интересах строевой службы, отпускают в тюрьму менее способных, а лучших удерживают при частях И это дает повод к явной несправедливости: лучшие солдаты, остающиеся в командах, получают один только солдатский пай, а худшие, служащие в тюрьме, – и пай и жалованье. Кн. Шаховской в своем "Деле" жаловался: "Главный контингент надзирателей (66%) составляют рядовые местных воинских команд, получающие на казенном содержании по 12 р. 50 к. в месяц. Их безграмотность, низкий уровень развития, снисходительный взгляд на возможное в их кругу действий взяточничество, отсутствие прежней воинской строгости в их содержании и несравненно большая свобода действий, за немногими исключениями, ведут или к незаконному произволу в обращении с преступниками, или к неуместному унижению перед ними". А нынешний начальник острова того мнения, что "долголетний опыт показал всю ненадежность надзора, командируемого от местных команд"..
In the prisons there are many overseers, but there is no order, and the overseers serve merely as a constant hindrance to the administration, as the head of the island himself testifies. Almost every day, in his orders, he fines them, demotes them to lower grades, or dismisses them outright: one for unreliability and lack of diligence, another for immorality, dishonesty, and lack of development, a third for theft of government provisions entrusted to his keeping, and a fourth for harboring; a fifth, having been assigned to a barge, not only failed to keep order but himself set an example of pilfering walnuts from the barge; a sixth is under investigation for selling government axes and nails; a seventh has been repeatedly noted for dishonest management of the fodder allowance for government livestock; an eighth for reprehensible dealings with convicts. From the orders we learn that one senior overseer, drawn from the ranks, on duty in the prison, allowed himself to enter the women’s barrack through a window, having first bent back the nails, with romantic intentions, while another, during his night duty at one in the morning, admitted a private, also an overseer, into the solitary quarters where arrested women are kept. The overseers’ amorous adventures are not confined to the narrow sphere of the women’s barracks and solitary quarters alone. In the overseers’ quarters I would find adolescent girls who, to my question of who they were, would answer: "I’m the co-habitant." You would enter an overseer’s quarters; he, stout, well-fed, fleshy, in an unbuttoned waistcoat and new creaking boots, sits at the table "having" his tea; by the window sits a girl of about 14, pale, with a worn face. He calls himself, as a rule, noncommissioned officer, senior overseer, and of her he says that she is the daughter of a convict, that she is 16, and that she is his co-habitant.
В тюрьмах много надзирателей, но нет порядка, и надзиратели служат лишь постоянным тормозом для администрации, о чем свидетельствует сам начальник острова. Почти каждый день в своих приказах он штрафует их, смещает на низшие оклады или же совсем увольняет: одного за неблагонадежность и неисполнительность, другого – за безнравственность, недобросовестность и неразвитие, третьего – за кражу казенного провианта, вверенного его хранению, а четвертого – за укрывательство; пятый, будучи назначен на баржу, не только не смотрел за порядком, но даже сам подавал пример к расхищению на барже грецких орехов; шестой – состоит под следствием за продажу казенных топоров и гвоздей; седьмой – замечен неоднократно в недобросовестном заведовании фуражным довольствием казенного скота; восьмой – в предосудительных сделках с каторжными. Из приказов мы узнаем, что один старший надзиратель из рядовых, будучи дежурным в тюрьме, позволил себе пойти в женский барак через окно, отогнув предварительно гвозди, с целями романтического свойства, а другой во время своего дежурства в час ночи допустил рядового, тоже надзирателя, в одиночное помещение, где содержатся арестованные женщины. Любовные похождения надзирателей не ограничиваются одною только тесною областью женских бараков и одиночных помещений. В квартирах надзирателей я заставал девушек-подростков, которые на мой вопрос, кто они, отвечали: "Я – сожительница". Войдешь в квартиру надзирателя; он, плотный, сытый, мясистый, в расстегнутой жилетке и в новых сапогах со скрипом, сидит за столом и "кушает" чай; у окна сидит девочка лет 14 с поношенным лицом, бледная. Он называет себя обыкновенно унтер-офицером, старшим надзирателем, а про нее говорит, что она дочь каторжного, и что ей 16 лет, и что она его сожительница.
Overseers, during their duty in the prison, allow convicts to play cards and themselves take part in the game; they drink in the company of exiles, and trade in spirits. In the orders we also find riotousness, disobedience, extremely insolent behavior toward superiors in the presence of convicts, and, finally, beatings inflicted on a convict with a stick to the head, resulting in wounds.
Надзиратели во время своего дежурства в тюрьме допускают арестантов к картежной игре и сами участвуют в ней; они пьянствуют в обществе ссыльных, торгуют спиртом. В приказах мы встречаем также буйство, непослушание, крайне дерзкое обращение со старшими в присутствии каторжных и, наконец, побои, наносимые каторжному палкой по голове, последствием чего образовались раны.
Men who are coarse, undeveloped, given to drink, playing cards together with the convicts, gladly making use of the love and the spirits of convict women, undisciplined, and unscrupulous can have only an authority of a negative kind. The exile population does not respect them and treats them with contemptuous carelessness. To their faces it calls them "sukhamiki" [crust-eaters] and addresses them with the familiar "you." The administration, for its part, takes no trouble at all to raise their prestige, evidently finding that any such effort would come to nothing. Officials address the overseer with the familiar "you" and abuse him however they please, unembarrassed by the presence of convicts. One constantly hears: "What are you gawking at, fool?" Or: "You understand nothing, blockhead!" How little the overseers are respected here is evident from the fact that many of them are assigned to "duties incompatible with their official position," that is, plainly, they serve officials as lackeys and errand-runners. Overseers of the more privileged sort, as though ashamed of their position, try to distinguish themselves from the mass of their fellows by some means or other: one wears a thicker braid on his shoulders, another an officer’s cockade, a third, a collegiate registrar, calls himself in official papers not an overseer but "the manager of works and workers."
Люди грубые, неразвитые, пьянствующие и играющие в карты вместе с каторжными, охотно пользующиеся любовью и спиртом каторжных женщин, недисциплинированные, недобросовестные могут иметь авторитет лишь отрицательного свойства. Ссыльное население не уважает их и относится к ним с презрительною небрежностью. Оно в глаза величает их "сухарниками" и говорит им ты. Администрация же нисколько не заботится о том, чтобы поднять их престиж, находя, вероятно, что заботы об этом не привели бы ни к чему. Чиновники говорят надзирателю ты и бранят его как угодно, не стесняясь присутствием каторжных. То и дело слышишь: "Что же ты, дурак, смотришь?" Или: "Ничего ты не понимаешь, болван!" Как мало уважают здесь надзирателей, видно из того, что многие из них назначаются на "несоответствующие служебному их положению наряды", то есть, попросту, состоят при чиновниках в качестве лакеев и рассыльных. Надзиратели из привилегированных, как бы стыдясь своей должности, стараются выделиться из массы своих сотоварищей хотя чем-нибудь: один носит на плечах жгуты потолще, другой – офицерскую кокарду, третий, коллежский регистратор, называет себя в бумагах не надзирателем, а "заведующим работами и рабочими".
Since the Sakhalin overseers have never risen to an understanding of the aims of the oversight, over time, in the natural order of things, the very aims of the oversight have had gradually to narrow down to their present state. The whole oversight now amounts to this: the private sits in the cell, watches "that there is no noise," and complains to his superiors; at the work sites he stands, armed with a revolver from which, fortunately, he cannot shoot, and a saber, hard to draw from its rusted scabbard, looking on indifferently at the work, smoking and being bored. In the prison he is a servant, opening and closing doors, and at the work sites, an extra man. Although three overseers – one senior and two junior – are assigned for every forty convicts, one constantly sees 40 – 50 men working under the watch of only one, or with no watch at all. If of the three overseers one is at the work site, then another at that time is standing by the government shop saluting passing officials, while the third languishes in someone’s anteroom or, for no reason at all, stands at attention in the reception room of the infirmary Senior overseers receive a salary of 480, and junior ones 216 rubles a year. After set intervals of time this salary is increased by one-third, then two-thirds, and even doubled. Such a salary is considered a good one and serves as a temptation for minor officials, telegraph operators, for instance, who go over into the overseers at the first opportunity. There is a fear that schoolteachers, should they ever be assigned to Sakhalin and given the usual 20 – 25 rubles a month, would certainly go over into the overseers.
Так как сахалинские надзиратели никогда не возвышались до понимания целей надзора, то с течением времени, по естественному порядку вещей, сами цели надзора должны были мало-помалу сузиться до теперешнего своего состояния. Весь надзор теперь сводится к тому, что рядовой сидит в камере, смотрит за тем, "чтобы не шумели", и жалуется начальству; на работах он, вооруженный револьвером, из которого, к счастью, не умеет стрелять, и шашкою, которую трудно вытянуть из заржавленных ножен, стоит, смотрит безучастно на работы, курит и скучает. В тюрьме он – прислуга, отворяющая и запирающая двери, а на работах лишний человек. Хотя на каждые сорок каторжных приходится три надзирателя – один старший и два младших, но постоянно приходится видеть, как 40 – 50 человек работают под надзором только одного или же совсем без надзора. Если из трех надзирателей один находится при работах, то другой в это время стоит около казенной лавки и отдает проходящим чиновникам честь, а третий – томится в чьей-нибудь передней или без всякой надобности стоит навытяжку в приемной лазарета Жалованья старшие надзиратели получают 480, а младшие по 216 руб. в год. Через определенные сроки этот оклад увеличивается на одну и две трети и даже вдвое. Такое жалованье считается хорошим и служит соблазном для мелких чиновников, например телеграфистов, которые уходят в надзиратели при первой возможности. Существует опасение, что школьные учителя, если их когда-нибудь назначат на Сахалин и дадут им обычные 20 – 25 р. в месяц, непременно уйдут в надзиратели.
Owing to the impossibility of finding locally persons of free status for the posts of overseer, or of taking them from the local troops without weakening the composition of the latter, the head of the island in 1888 permitted the enrollment, as overseers, of trustworthy and already tried and diligent settlers and peasants-from-exiles. But this measure did not lead to any good..
За невозможностью найти на месте людей свободного состояния на должности надзирателей или брать их из местных войск, не ослабляя состава последних, начальник острова в 1888 г. разрешил зачислять на должность надзирателей благонадежных в поведении и испытанных уже в усердии поселенцев и крестьян из ссыльных. Но эта мера не привела к добру..
Of the intelligentsia there is not much to say. To punish, by duty of service and oath, one’s fellow man; to be capable, every hour, of forcing down one’s own revulsion and horror; the remoteness of the place of service, the paltry salary, the boredom, the constant proximity of shaved heads, chains, executioners, penny-pinching calculations, petty squabbles, and, above all, the awareness of one’s own complete helplessness in the struggle against the surrounding evil – all this, taken together, has always made service in the administration of the katorga and of exile exceptionally onerous and unattractive. In earlier times, service on the katorga was performed chiefly by unclean, callous, heavy-handed men, to whom it made no difference where they served so long as they could eat, drink, sleep, and play cards; while decent people went there out of need, and abandoned the service at the first opportunity, or else took to drink, went mad, killed themselves, or else, little by little, the surroundings drew them into their own filth, like an octopus, and they too began to steal, to flog savagely...
Об интеллигенции придется сказать немного. Наказывать по долгу службы и присяги своего ближнего, быть способным каждый час насиловать в себе отвращение и ужас, отдаленность места служения, ничтожное жалованье, скука, постоянная близость бритых голов, кандалов, палачей, грошовые расчеты, дрязги, а главное, сознание своего полного бессилия в борьбе с окружающим злом, – всё это, взятое вместе, всегда делало службу по управлению каторгой и ссылкой исключительно тяжелой и непривлекательной. В прежнее время на каторге служили по преимуществу люди нечистоплотные, небрезгливые, тяжелые, которым было всё равно, где ни служить, лишь бы есть, пить, спать да играть в карты; порядочные же люди шли сюда по нужде и потом бросали службу при первой возможности, или спивались, сходили с ума, убивали себя, или же мало-помалу обстановка затягивала их в свою грязь, подобно спруту-осьминогу, и они тоже начинали красть, жестоко сечь...
If one judges by official reports and correspondence, in the sixties and seventies the Sakhalin intelligentsia was distinguished by utter moral worthlessness. Under the officials of that time the prisons turned into dens of debauchery, into gambling houses; people were corrupted, embittered, flogged to death. The most vivid administrator in this respect is a certain Major Nikolayev, who was for seven years head of the Duye post. His name is often mentioned in correspondence Among other things, see Lukashevich, "My Acquaintances in Duye, on Sakhalin" – "Kronshtadtsky Vestnik," 1868, Nos. 47 and 49.. He had come from among conscripted serfs. What abilities paved this crude, uncouth man’s way to the rank of major there is no information. When a certain correspondent asked him whether he had ever been in the central part of the island and what he had seen there, the major replied: "Mountain and valley – valley and mountain again; it’s known, the soil is volcanic, of eruptive origin." Asked what sort of thing wild garlic was, he replied: "First of all, it’s not a thing, it’s a plant, and secondly, a most useful and tasty plant; it does bloat the belly, true, but we don’t care about that, we don’t keep company with ladies." He replaced the coal carts with barrels, so that they might be rolled more easily along the planking; and into these barrels he would put guilty convicts and order them rolled along the shore. "Roll the dear fellow around for about an hour, and, you’ll see, he’ll turn as meek as silk." Wishing to teach the soldiers their numbers, he resorted to playing lotto. "For failing to call out one’s own numbers, whoever can’t must pay a ten-kopeck piece; pay once, pay twice, and then he’ll understand it’s not worth it. You’ll see, he’ll take hold of his numbers hard, and within a week he’ll have learned them." Such absurd wisecracks had a corrupting effect on the Duye soldiers: it happened that they sold their rifles to convicts. Beginning the punishment of one convict, the major announced to him beforehand that he would not survive it, and indeed, the criminal died immediately after the punishment. Major Nikolayev was after this incident brought to trial and sentenced to hard labor.
Если судить по официальным отчетам и корреспонденциям, то в шестидесятых и семидесятых годах сахалинская интеллигенция отличалась полнейшим нравственным ничтожеством. При тогдашних чиновниках тюрьмы обращались в приюты разврата, в игорные дома, людей развращали, ожесточали, засекали домертва. Самым ярким администратором в этом смысле является некий майор Николаев, бывший в продолжение семи лет начальником Дуйского поста. Имя его часто упоминается в корреспонденциях Между прочим, см. Лукашевича: "Мои знакомцы в Дуэ, на Сахалине". – "Кронштадтский вестник", 1868 г., NoNo 47 и 49.. Он был из крепостных сдаточных. О том, какие способности проложили этому грубому, неотесанному человеку дорогу к майорскому чину, сведений нет. Когда один корреспондент спросил у него, бывал ли он когда-нибудь в средней части острова и что там видел, то майор ответил: "Гора да долина – долина да опять гора; известно, почва вулканическая, извергательная". Он же на вопрос, что за вещь черемша, ответил: "Во-первых, это не вещь, а растение, и, во-вторых, растение преполезное и вкусное; брюхо пучит от него, правда, да нам это наплевать, мы с дамами не бываем". Тачки для перевозки угля он заменил бочками, чтобы удобнее было катать по мосткам; сажал в эти бочки провинившихся каторжных и приказывал катать их по берегу. "С час покатают сердечного, глядишь, точно шёлковый станет". Желая выучить солдат числам, он прибегал к игре в лото. "За перекличку номеров, кто сам не может, должен платить по гривеннику; раз заплатит, другой раз заплатит, а там и поймет, что это невыгодно. Глядишь, туго возьмется за номера, да в неделю и выучит". Подобные благоглупости действовали на дуйских солдат развращающим образом: случалось, что они продавали каторжным свои ружья. Приступая к наказанию одного каторжника, майор заранее объявил ему, что он жив не останется, и действительно, преступник умер тотчас после наказания. Майор Николаев после этого случая был предан суду и приговорен к каторжным работам.
When you ask some old settler whether there were good people on the island in his time, he first falls silent a while, as though recollecting, and then finally answers: "All sorts of things happened." Nowhere is the old so quickly forgotten as on Sakhalin, precisely because of the extraordinary mobility of the exile population, which changes fundamentally here every five years, and partly because of the absence of decent archives in the local chancelleries. What happened 20 – 25 years ago is considered deep antiquity, already forgotten, lost to history. Only a few buildings have survived, Mikryukov has survived, along with a couple of dozen anecdotes, and there remain also some figures unworthy of any trust, since no chancellery ever knew for certain how many convicts were on the island, how many had escaped, died, and so on.
Когда спросишь какого-нибудь старика-поселенца, были ли в его время на острове хорошие люди, то он сначала помолчит немного, как бы припоминая, и потом уж ответит: "Всякое бывало". Нигде старое так скоро не забывается, как на Сахалине, именно благодаря чрезвычайной подвижности ссыльного населения, которое здесь меняется коренным образом каждые пять лет, и отчасти отсутствию в здешних канцеляриях порядочных архивов. То, что было 20 – 25 лет назад, считается глубокою стариной, уже забытою, погибшею для истории. Уцелели только кое-какие постройки, уцелел Микрюков, десятка два анекдотов, да остались еще цифры, не заслуживающие никакого доверия, так как ни одна канцелярия тогда не знала, сколько на острове арестантов, сколько бежало, умерло и проч.
The "prehistoric" times continued on Sakhalin until 1878, when the man appointed in charge of the exile-convicts of the Maritime Region was Prince Nikolai Shakhovskoy, an excellent administrator, an intelligent and honest man Until 1875 the katorga in Northern Sakhalin was administered by the head of the Duye post, an officer whose superiors were based in Nikolaevsk. From 1875 Sakhalin was divided into two districts: North Sakhalin and South Sakhalin. Both districts, forming part of the Maritime Region, were in civil matters subordinate to the military governor, and in military matters to the commander of the troops of the Maritime Region. Local administration belonged to the district chiefs, whereby the title of chief of the North Sakhalin district was assigned to the man in charge of exile-convicts on Sakhalin Island and the Maritime Region, residing in Duye, while the title of chief of the South district was given to the commander of the 4th East Siberian line battalion, residing at the post of Korsakovsk. In the persons of the district chiefs, both military and civil local administration was concentrated. The administration was entirely military.. After him remained an exemplary, in many respects, "File on the Organization of Sakhalin Island," now kept in the chancellery of the head of the island. He was, above all, a cabinet worker. Convicts fared as badly under him as before him, but no doubt his observations, which he shared with his superiors and his subordinates, and his "File," independent and candid, may have served as the beginning of new, good tendencies.
"Доисторические" времена продолжались на Сахалине до 1878 года, когда заведующим ссыльнокаторжными Приморской области был назначен кн. Николай Шаховской, отличный администратор, умный и честный человек До 1875 г. каторгой на Сев‹ерном› Сахалине управлял начальник Дуйского поста, офицер, начальство которого жило в Николаевске. С 1875 г. Сахалин делился на два округа: Северосахалинский и Южно-Сахалинский. Оба округа, входившие в состав Приморской области, в гражданском отношении были подчинены военному губернатору, а в военном – командующему войсками Приморской области. Местное управление принадлежало начальникам округов, причем звание начальника Сев‹еро›-Сахалинского округа было присвоено заведующему ссыльнокаторжными на о. Сахалине и Приморской области, имеющему местопребывание в Дуэ, а звание начальника Южного округа – командиру 4-го восточного сибирского линейного батальона имеющему местопребывание в п‹осту› Корсаковском. В лице окружных начальников сосредоточивалось местное, как военное, так и гражданское, управление. Администрация была сплошь военная.. После него осталось образцовое во многих отношениях "Дело об устройстве о. Сахалина", хранящееся теперь в канцелярии начальника острова. Это был по преимуществу кабинетный работник. Арестантам и при нем жилось так же дурно, как и до него, но, несомненно, его наблюдения, которыми он делился с начальством и со своими подчиненными, и его "Дело", независимое и откровенное, быть может, послужили началом для новых, хороших веяний.
In 1879 the Voluntary Fleet began to operate, and gradually natives of European Russia began to occupy positions on Sakhalin. In 1884 a new statute was introduced on Sakhalin, which caused an intensified influx, or, as they say here, a "flotation" of new people Under this statute, chief administration of Sakhalin belongs to the Governor-General of the Amur Region, and local administration to the head of the island, appointed from among the military generals. The island is divided into three districts. The prisons and settlements in each district are under the sole authority of the district chiefs, who correspond to our ispravniks [district police chiefs]. They preside over the police administrations. Each prison and the settlements in its area are administered by a warden; if the settlements are administered by a special official, he is called the warden of settlements; both these posts correspond to our stanovoy pristav [rural police officer]. Under the head of the island there is the manager of his chancellery, a bookkeeper and treasurer, an inspector of agriculture, a land surveyor, an architect, an interpreter of the Ainu and Gilyak languages, the keeper of the central stores, and the head of the medical department. In each of the four military commands there is to be a staff officer, two subaltern officers, and a doctor; besides, an adjutant of the administration of Sakhalin troops, his assistant, and an auditor. It remains to mention four priests and those employees who have no direct relation to the prison, such as, for example, the head of the post-and-telegraph office, his assistant, telegraph operators, and the keepers of two lighthouses.. At present on Sakhalin we already have three district towns, in which live officials and officers with their families. Society is already varied and cultured enough that in Alexandrovsk, for instance, in 1888 they were able to stage "The Marriage" as an amateur production; and when here, too, in Alexandrovsk, on major holidays, by mutual agreement, officials and officers replace their customary visits with monetary contributions in favor of poor convict families with children, the subscription list usually reaches as many as 40 signatures. To a visitor, Sakhalin society makes a favorable impression. It is cordial, hospitable, and in every respect bears comparison with our provincial societies, and in the region of the eastern coast it is considered the liveliest and most interesting; at least officials there are reluctant to be transferred, say, to Nikolaevsk or de-Kastri. But just as in the Tatar Strait there are sometimes fierce storms, and sailors say these are the echoes of a cyclone raging in the China and Japan Seas, so too in the life of this society, now and again, the recent past and the proximity of Siberia make themselves felt. What kind of fine fellows have ended up here in service since the reform of 1884 is evident from the orders of dismissal from office, of committal to trial, or from official statements about irregularities of service reaching "as far as brazen depravity" (order No. 87, 1890), or from anecdotes and tales, such as that of the convict Zolotaryov, a well-to-do man who kept company with officials, caroused with them and played cards; when this convict’s wife caught him in the company of officials, she would begin to shame him for keeping company with people who might have a bad influence on his morals. And there are still officials today for whom it is nothing to swing a fist into the face of an exile, even a privileged one, or to order a man who has failed in his haste to remove his cap: "Go to the warden and tell him to give you thirty birch rods." In the prison such disorders are still possible today that two convicts may be considered, for nearly a year, as unaccounted-for absentees, while all this time they go on receiving rations from the pot and are even used for work (order No. 87, 1890). Not every warden knows for certain how many convicts he currently has in his prison, how many actually take their meals from the pot, how many have escaped, and so on. The head of the island himself finds that "in general, the state of affairs in the Alexandrovsk district, in all branches of administration, leaves a painful impression and requires many serious improvements; and as regards the office work proper, it has been left far too much to the will of the clerks, who ’behaved uncontrollably, to judge by certain forgeries that have accidentally come to light’" (order No. 314, 1888) It is enough to rummage for one day through the office material to be driven to despair by the inflated figures, incorrect totals, and "idle inventions" of various assistant wardens, senior overseers, and clerks. I could nowhere find the "registers" for 1886. One comes across "registers" on which is written below, in pencil, by way of resolution: "Evidently untrue." Particularly heavily falsified are the sections concerning the family status of the exiles, the children, the makeup of the exiles by category of crime. The head of the island told me that when he once needed to find out how many convicts had arrived annually from Russia on the ships of the Voluntary Fleet, beginning from 1879, it was necessary to apply for the information to the Main Prison Administration, since the required figures were not to be found in the local chancelleries. "For 1886, despite repeated requests, no registers whatsoever were submitted," the district chief complains in one of his reports. "I am placed in an even more unfavorable position owing to the impossibility of precisely reconstructing the required information, for want of any data, which in previous years were not collected at all. Thus, for example, at present it is extremely difficult to establish with certainty the actual number of settlers and peasants as of January 1, 1887.". Of the sorry state in which the investigative branch here finds itself I shall speak in its proper place. At the post-and-telegraph office people are treated roughly; ordinary mortals are given their correspondence only on the fourth or fifth day after the mail’s arrival; the telegraph operators are illiterate, telegraphic secrecy is not observed. I never received a single telegram that was not garbled in the most barbaric fashion, and when once, by some mishap, a piece of someone else’s telegram got mixed into mine, and I, in order to restore the sense of both telegrams, asked to have the error corrected, I was told that this could be done only at my own expense.
В 1879 году начал функционировать Добровольный флот, и мало-помалу должности на Сахалине стали занимать уроженцы Европейской России. В 1884 г. на Сахалине было введено новое положение, вызвавшее усиленный прилив, или, как здесь говорят, сплав новых людей По этому положению, главное управление Сахалином принадлежит приамурскому генерал-губернатору, а местное – начальнику острова, назначаемому из военных генералов. Остров разделен на три округа. Тюрьмы и селения в каждом округе находятся в единоличном заведовании окружных начальников, которые соответствуют нашим исправникам. Они председательствуют в полицейских управлениях. Каждою тюрьмой и селениями в ее районе заведует смотритель тюрьмы; если селениями заведует особый чиновник, то он называется смотрителем поселений; обе эти должности соответствуют нашему становому приставу. При начальнике острова состоит управляющий его канцелярией, бухгалтер и казначей, инспектор сельского хозяйства, землемер, архитектор, переводчик аинского и гиляцкого языков, смотритель центральных складов и заведующий медицинскою частью. В каждой из четырех воинских команд должен быть штаб-офицер, два обер-офицера и врач; кроме того, адъютант управления войск о. Сахалина, его помощник и аудитор. Остается еще упомянуть четырех священников и тех служащих, которые не имеют прямого отношения к тюрьме, как, например, начальник почтово-телеграфной конторы, его помощник, телеграфисты и смотрители двух маяков.. В настоящее время на Сахалине мы имеем уже три уездных города, в которых живут чиновники и офицеры с семьями. Общество уже настолько разнообразно и интеллигентно, что в Александровске, например, в 1888 г. могли в любительском спектакле поставить "Женитьбу"; когда здесь же, в Александровске, в большие праздники, по взаимному соглашению, чиновники и офицеры заменяют визиты денежными взносами в пользу бедных семейных каторжных или детей, то на подписном листе обыкновенно число подписей доходит до 40. На приезжего человека сахалинское общество производит благоприятное впечатление. Оно радушно, гостеприимно и во всех отношениях выдерживает сравнение с нашими уездными обществами, а в районе восточного побережья оно считается самым живым и интересным; по крайней мере чиновники отсюда неохотно переводятся, например, в Николаевск или в де-Кастри. Но как в Татарском проливе бывают сильные бури и моряки говорят, что это отголоски циклона, бушующего в Китайском и Японском морях, так и в жизни этого общества нет-нет да и отзовутся недавнее прошлое и близость Сибири. Какие молодцы попадали сюда на службу уже после реформы 1884 г., видно из приказов о смещении с должностей, о предании суду или из официальных заявлений о беспорядках по службе, доходивших "до наглого разврата" (приказ No 87-й 1890 г.), или из анекдотов и рассказов, вроде хотя бы рассказа о каторжном Золотареве, человеке зажиточном, который водил компанию с чиновниками, кутил с ними и играл в карты; когда жена этого каторжника заставала его в обществе чиновников, то начинала срамить его за то, что он водит компанию с людьми, которые могут дурно повлиять на его нравственность. И теперь встречаются чиновники, которым ничего не стоит размахнуться и ударить кулаком по лицу ссыльного, даже привилегированного, или приказать человеку, который не снял второпях шапки: "Пойди к смотрителю и скажи, чтобы он дал тебе тридцать розог". В тюрьме до сих пор еще возможны такие беспорядки, что два арестанта почти год считаются в безвестной отлучке, между тем всё это время они получают довольствие из котла и даже употребляются на работы (приказ No 87-й 1890 г.). Не всякий смотритель знает наверное, сколько в данное время у него в тюрьме живет арестантов, сколько действительно довольствуется из котла, сколько бежало и проч. Сам начальник острова находит, что "вообще положение дел в Александровском округе по всем отраслям управления оставляет тяжелое впечатление и требует многих серьезных улучшений; что же касается собственно делопроизводства, то оно слишком уж было предоставлено на волю писарей, которые "распоряжались бесконтрольно, судя по некоторым, случайно обнаружившимся подлогам" (приказ No 314-й 1888 г.) Достаточно один день порыться в канцелярском материале, чтобы прийти в отчаяние от дутых цифр, неверных итогов и "праздных вымыслов" разных помощников смотрителей, старших надзирателей и писарей. Я никак не мог найти "ведомостей" за 1886 г. Попадаются "ведомости", где внизу карандашом в виде резолюции написано: "Очевидно, неправда". Особенно сильно наврано в отделах, касающихся семейного положения ссыльных, детей, состава ссыльных по роду преступлений. Начальник острова говорил мне, что когда ему однажды понадобилось узнать, сколько ежегодно прибывало из России арестантов на пароходах Добровольного флота, начиная с 1879 г., то пришлось обращаться за сведениями в главное тюремное управление, так как в местных канцеляриях нужных цифр не оказалось. "За 1886 г., несмотря на неоднократные требования, никаких ведомостей представляемо не было, – жалуется начальник округа в одном из своих рапортов. – Я поставлен в еще более невыгодные условия вследствие невозможности восстановить точно требуемые сведения за отсутствием каких-либо данных, которые в предыдущие годы собираемы вовсе не были. Так, например, в настоящее время чрезвычайно трудно привести в известность наличный состав к 1 января 1887 г. даже поселенцев и крестьян".. О том, в каком печальном положении находится здесь следственная часть, я буду говорить в своем месте. В почтово-телеграфной конторе обращаются с народом грубо, простым смертным выдают корреспонденцию только на четвертый и пятый день по приходе почты; телеграфисты безграмотны, телеграфная тайна не соблюдается. Я не получил ни одной телеграммы, которая не была бы искажена самым варварским образом, и когда однажды по какому-то случаю в мою телеграмму вошел кусок чьей-то чужой и я, чтобы восстановить смысл обеих телеграмм, попросил исправить ошибку, то мне сказали, что это можно сделать не иначе, как только за мой счет.
In the recent history of Sakhalin a noticeable role is played by representatives of a later formation, a blend of Derzhimorda and Iago – gentlemen who, in dealing with their inferiors, recognize nothing but fists, birch rods, and cabman’s curses, while charming their superiors with their culture and even their liberalism.
В новой истории Сахалина играют заметную роль представители позднейшей формации, смесь Держиморды и Яго, – господа, которые в обращении с низшими не признают ничего, кроме кулаков, розог и извозчичьей брани, а высших умиляют своею интеллигентностью и даже либерализмом.
But, be that as it may, the "House of the Dead" is no more. Among the intelligentsia governing and working in the chancelleries of Sakhalin, I happened to meet sensible, kind, and noble people, whose presence serves as sufficient guarantee that a return to the past is no longer possible. Convicts are no longer rolled about in barrels nowadays, and a man cannot be flogged to death or driven to suicide without this stirring the local society and being talked of along the Amur and throughout Siberia. Every vile deed sooner or later comes to light, becomes public knowledge, as is proved by the grim Onor affair, which, however hard they tried to conceal it, aroused much talk and got into the newspapers, thanks precisely to the Sakhalin intelligentsia itself. Good people and good deeds are no longer a rarity. Recently in Rykovskoye a feldsher died who had served many years on Sakhalin for the sake of an idea – to devote her life to those who suffer. While I was in Korsakovsk, a convict was once swept out to sea on a hay-raft; the prison warden, Major Sh., set out to sea in a launch and, despite the storm, risking his life, sailed from evening until two in the morning, until he managed to find the hay-raft in the darkness and take the convict off it Local officials, in the performance of their duties, often subject themselves to serious dangers. The head of the Tymovsk district, Mr. Butakov, when he went on foot the whole length of the Poronai and back, fell ill with bloody dysentery and nearly died. The head of the Korsakovsk district, Mr. Bely, was once sailing in a whaleboat from Korsakovsk to Mauka; on the way a storm caught them, and they had to head farther out to sea, away from the shore. They were tossed and battered by the waves for nearly two days, and Mr. Bely himself, the convict helmsman, and a soldier who happened to be on the whaleboat, decided their end had come. But they were washed ashore near the Crillon lighthouse. When Mr. Bely, arriving at the lighthouse keeper’s, looked at himself in the mirror, he noticed gray hair on his head that had not been there before; the soldier fell asleep and could not be woken for 40 hours..
Но, как бы то ни было, "Мертвого дома" уже нет. На Сахалине среди интеллигенции, управляющей и работающей в канцеляриях, мне приходилось встречать разумных, добрых и благородных людей, присутствие которых служит достаточной гарантией, что возвращение прошлого уже невозможно. Теперь уже не катают каторжных в бочках и нельзя засечь человека или довести его до самоубийства без того, чтобы это не возмутило здешнего общества и об этом не заговорили бы по Амуру и по всей Сибири. Всякое мерзкое дело рано или поздно всплывает наружу, становится гласным, доказательством чему служит мрачное онорское дело, которое, как ни старались скрыть его, возбудило много толков и попало в газеты благодаря самой же сахалинской интеллигенции. Хорошие люди и хорошие дела уже не составляют редкости. Недавно в Рыковском скончалась фельдшерица, служившая много лет на Сахалине ради идеи – посвятить свою жизнь людям, которые страдают. При мне в Корсаковске однажды унесло каторжного в море на сеноплавке; смотритель тюрьмы майор Ш. отправился в море на катере и, несмотря на бурю, подвергая свою жизнь опасности, плавал с вечера до двух часов ночи, пока ему не удалось отыскать в потемках сеноплавку и снять с нее каторжного Здешние чиновники при исполнении своих обязанностей часто подвергаются серьезным опасностям. Начальник Тымовского округа г. Бутаков, когда ходил пешком вдоль всего Пороная и обратно, заболел кровавым поносом и едва не погиб. Начальник Корсаковского округа г. Белый плыл однажды на вельботе из Корсаковска в Мауку; на пути захватила буря, пришлось уходить подальше от берега в море. Носило по волнам и мотало чуть ли не двое суток, и сам г. Белый, каторжный-рулевой и солдат, случайно находившийся на вельботе, решили, что им пришел конец. Но их выбросило на берег около Крильонского маяка. Когда г. Белый, придя к смотрителю маяка, поглядел на себя в зеркало, то заметил на голове седину, которой раньше не было; солдат уснул, и его никак не могли разбудить в продолжение 40 часов..
The reform of 1884 showed that the more numerous the administration in an exile colony, the better. The complexity and dispersion of the work require a complex mechanism, the participation of many persons. It is necessary that trivial matters should not distract officials from their principal duties. Meanwhile the head of the island, for want of a secretary or an official permanently at his side, spends most of the day occupied with drafting orders and various papers, and this complicated, painstaking paperwork takes up nearly all the time he needs for visiting the prisons and touring the settlements. The district chiefs, besides presiding over the police administrations, must themselves distribute food allowances to the women, take part in various commissions, inspections, and so on. The wardens of the prisons and their assistants are burdened with the investigative and police work. Under such conditions the Sakhalin official must either work beyond his strength, to the point of exhaustion, as they say, or else, waving his hand in resignation, shift an enormous part of his work onto the convict clerks, as is indeed most often the case. In the local chancelleries the convict clerks are occupied not only with copying but themselves draft important papers. Since they are often more experienced and energetic than the officials, especially newcomers, it happens that a convict or settler carries on his own shoulders the whole chancellery, the whole record-keeping, and even the investigative work. Over the course of many years a clerk, out of ignorance or dishonesty, tangles up all the chancellery’s threads, and since he alone can sort out this tangle, he becomes necessary, irreplaceable, and even the strictest of superiors finds itself unable to do without his services. To be rid of such an all-powerful clerk there is only one way: to put in his place one or two real officials.
Реформа 1884 г. показала, что чем многочисленнее в ссыльной колонии администрация, тем лучше. Сложность и разбросанность дела требуют сложного механизма, участия многих лиц. Необходимо, чтобы маловажные дела не отвлекали чиновников от их главных обязанностей. Между тем начальник острова за неимением секретаря или чиновника, который постоянно находился бы при нем, большую часть дня бывает занят составлением приказов и разных бумаг, и эта сложная, кропотливая канцелярщина отнимает у него почти всё время, необходимое для посещения тюрем и объезда селений. Окружные начальники, помимо председательства в полицейских управлениях, сами должны раздавать бабам кормовые, участвовать в разного рода комиссиях, осмотрах и т. п. На смотрителей тюрем и их помощников возложена следственная и полицейская часть. При таких условиях сахалинский чиновник должен или работать через силу, как говорится, до ошаления, или же, махнув рукой, взвалить громадную часть своей работы на писарей-каторжных, как оно и бывает чаще всего. В местных канцеляриях писаря-каторжные заняты не только перепиской, но и сами составляют важные бумаги. Так как нередко они бывают опытнее и энергичнее чиновников, особенно новичков, то случается, что каторжный или поселенец несет на своих плечах всю канцелярию, всю отчетность и даже следственную часть. В продолжение многих лет писарь, по невежеству или недобросовестности, запутывает все канцелярские концы, и так как он один может разобраться в этой путанице, то становится необходимым, незаменимым, и уже начальство, даже самое строгое, бывает не в состоянии обходиться без его услуг. Избавиться от такого всесильного писаря можно только одним способом: посадить на его место одного или двух настоящих чиновников.
Where there is a numerous intelligentsia, there inevitably exists a public opinion, which creates a moral control and makes ethical demands on everyone, demands which no one, not even Major Nikolayev, can evade with impunity. It is also unquestionable that, with the development of social life, service here is gradually losing its unattractive features, and the percentage of madmen, drunkards, and suicides is declining Now, at least, such recreations as amateur theatricals, picnics, and parties are possible; in the old days it was hard even to make up a game of preference. And spiritual interests are satisfied with greater ease. Journals, newspapers, and books are subscribed to, telegrams from the Northern Agency are received every day; many houses have pianos. Local poets find readers and listeners for themselves; at one time a handwritten journal, "The Little Bud," was published in Alexandrovsk, which, however, ceased after its 7th issue. The senior officials live in good government quarters, spacious and warm, keep cooks and horses, while those of lower rank rent lodgings from settlers, occupying whole houses or separate rooms with furniture and all appointments. The young official, the poet whom I mentioned at the beginning, rented a room with a multitude of icons, a ceremonial bed with a canopy, and even a carpet on the wall, on which was depicted a horseman shooting at a tiger.
Где многочисленная интеллигенция, там неизбежно существует общественное мнение, которое создает нравственный контроль и предъявляет всякому этические требования, уклониться от которых уже нельзя безнаказанно никому, даже майору Николаеву. Несомненно также, что, с развитием общественной жизни, здешняя служба мало-помалу теряет свои непривлекательные особенности и процент сумасшедших, пьяниц и самоубийц понижается Теперь все-таки уже возможны такие развлечения, как любительские спектакли, пикники, вечеринки; в былое же время трудно было составить даже партию в преферанс. И духовные интересы удовлетворяются с большею легкостью. Выписываются журналы, газеты и книги, каждый день получаются телеграммы северного агентства; во многих домах есть рояли. Здешние поэты находят себе читателей и слушателей; одно время в Александровске издавался рукописный журнал "Бутончик", который, впрочем, прекратился на 7?. Старшие чиновники живут в хороших казенных квартирах, просторных и теплых, держат поваров и лошадей, а те, что чином пониже, нанимают квартиры у поселенцев, занимая целые дома или отдельные комнаты с мебелью и всею обстановкой. Молодой чиновник, поэт, о котором я упоминал вначале, снимал комнату со множеством образов, парадною кроватью с пологом и даже с ковром на стене, на котором изображен всадник, стреляющий в тигра.
The head of the island receives 7,000 rubles, the head of the medical department – 4,000 rubles, the inspector of agriculture – 3,500 rubles, the architect – 3,100 rubles, the district chiefs – 3,500 rubles each. Every 3 years an official receives a half-year’s leave with full pay retained. After 5 years – an increase of 25% of salary. After 10 years – a pension. 2 years count as 3. The travel allowances, too, are not small. An assistant prison warden, holding no rank, receives travel money from Alexandrovsk to Petersburg amounting to 1,945 rubles 68 3/4 kopecks, that is, a sum sufficient to make a trip around the world in full comfort (orders Nos. 302 and 305, 1889). Travel allowances are given to those retiring, as well as to those taking leave after 5 – 10 years from the date of entering service; the latter need not even travel, so that the travel money serves as a kind of allowance or reward. Priests are given travel allowances for all members of their families. An official retiring from service usually requests travel money as far as Petropavlovsk by winter route – 13,000 versts – or to Kholmogorsky uyezd – 11,000 versts; at the same time, in submitting his petition for retirement, he sends a telegram to the Main Prison Administration requesting free passage with his whole family to Odessa aboard a Voluntary Fleet steamer. It remains to add that, while an official serves on Sakhalin, his children are raised at government expense.
Начальник острова получает 7000 руб., заведующий медицинскою частью – 4000 р., инспектор сельского хозяйства – 3500 р., архитектор – 3100 р., окружные начальники – по 3500 р. Через каждые 3 года чиновник получает полугодовой отпуск с сохранением содержания. Через 5 лет – прибавка в размере 25% жалованья. Через 10 лет – пенсия. 2 года считается за 3. Прогоны тоже не маленькие. Помощник смотрителя тюрьмы, не имеющий чина, получает прогонов от Александровска до Петербурга 1945 р. 68 3/4 к., то есть сумму, которой было бы достаточно, чтобы совершить кругосветное путешествие с полным комфортом (приказы NoNo 302-й и 305-й 1889 г.). Прогоны выдаются уходящим в отставку, а также берущим отпуск по истечении 5 – 10 лет со дня поступления на службу; последние могут не уезжать, так что прогоны играют роль пособия или награды. Священникам выдаются прогоны на всех членов их семей. Чиновник, уходящий в отставку, требует себе прогонов обыкновенно до Петропавловска по зимнему времени – 13 тысяч верст или до Холмогорского уезда – 11 тысяч верст; одновременно, подавая прошение об отставке, он посылает в главное тюремное управление телеграмму с просьбой о бесплатном проезде со всею семьей до Одессы на пароходе Добровольного флота. Остается еще прибавить, что, пока чиновник служит на Сахалине, дети его воспитываются на казенный счет.
And still the officials here are dissatisfied with life. They are irritable, quarrel among themselves over trifles, and are bored. In them and in members of their families a predisposition to consumption, to nervous and psychic illnesses, is noticeable. In my time, in Alexandrovsk, one young official, a most kind-hearted man, went about all the time, even by day, with an enormous revolver. To my question of why he carried this bulky weapon in his pocket, he answered seriously:
И все-таки здешние чиновники недовольны жизнью. Они раздражены, ссорятся между собою из-за пустяков и скучают. У них и членов их семейств замечается предрасположение к чахотке, к нервным и психическим заболеваниям. При мне в Александровске один молодой чиновник, добрейший человек, ходил всё время, даже днем, с громадным револьвером. На мой вопрос, зачем он таскает в кармане это громоздкое оружие, он ответил серьезно:
"Well, there are two officials here who are planning to beat me up, and they’ve already attacked me once."
– А меня тут два чиновника собираются побить и уже раз нападали.
"And what can you do with a revolver?"
– Что же вы можете сделать револьвером?
"Quite simple – I’ll kill him like a dog, and won’t stand on ceremony.".
– Очень просто, убью, как собаку, не поцеремонюсь..
XXI
XXI
The morality of the exile population. – Criminality. – Investigation and trial. – Punishments. – Birch rods and the knout. – The death penalty.
Нравственность ссыльного населения. – Преступность. – Следствие и суд. – Наказания. – Розги и плети. – Смертная казнь.
Some exiles bear their punishment bravely, readily admit their guilt, and when you ask them what they were sent to Sakhalin for, they usually answer: "One isn’t sent here for good deeds." Others strike one with their faintheartedness and gloomy air, they grumble, weep, fall into despair, and swear they are not guilty. One considers his punishment a blessing, since, by his own account, it was only on the katorga that he came to know God, while another tries to escape at the first opportunity and, when caught, fights back with a club. Alongside hardened, incorrigible villains and monsters live, under the same roof, chance offenders, the "unfortunates," people wrongly convicted Mr. Kamorsky, the prison inspector attached to the Governor-General here, told me: "If in the end, out of 100 convicts, 15 – 20 turn out decent, we owe this not so much to the correctional measures we employ as to our Russian courts, which send to the katorga so much of the good, reliable element.". And so the exile population, whenever the question of its morality in general is touched upon, produces an extremely mixed and confused impression, so that, given the existing methods of investigation, no serious generalizations on this question are hardly possible. The morality of a population is usually judged by the figures determining its criminality, but in relation to the exile colony even this ordinary and simple method proves unsuitable. Among the exile population, living under abnormal, exceptional conditions, there is its own particular, conditional criminality, its own code, and offenses that we consider trivial are here reckoned grave, and, conversely, a great number of criminal offenses go entirely unregistered, since in the prison milieu they are considered ordinary occurrences, almost necessary ones The natural and invincible striving toward the highest good – freedom – is here regarded as a criminal inclination, and escape is punished with hard labor and the knout as a grave criminal offense; a settler who, out of the purest motives, for Christ’s sake, has sheltered an escaped convict for the night, is punished for this with hard labor. If a settler is lazy or leads an intemperate life, the head of the island may exile him to the mines for a year. On Sakhalin even debts are considered a criminal offense. As punishment for debts, settlers are not transferred into peasant status. A police resolution to send a settler to forced labor for laziness and negligence in setting up his household and for willful evasion of paying off a debt owed to the treasury, for a term of one year, is confirmed by the head of the island, on condition that this settler be first sent to work off the debt in the service of the "Sakhalin" society (order No. 45, 1890). In short, an exile is often given hard labor and the knout for offenses that under ordinary conditions would result in a reprimand, arrest, or imprisonment. On the other hand, thefts, so frequently committed in the prisons and settlements, rarely give occasion for judicial proceedings, and if one judges by the official figures, one might arrive at an utterly false conclusion, that exiles treat other people’s property with even greater respect than free people do..
Одни ссыльные несут наказание мужественно, охотно сознаются в своей вине, и когда их спрашиваешь, за что они присланы на Сахалин, то обыкновенно отвечают так: "За хорошие дела сюда не присылают". Другие же поражают своим малодушием и унылым видом, ропщут, плачут, приходят в отчаяние и клянутся, что они не виновны. Один считает наказание благом, так как, по его словам, он только на каторге узнал бога, другой же старается убежать при первой возможности и, когда его ловят, отмахивается дубиной. Вместе с закоренелыми, неисправимыми злодеями и извергами живут под одною крышей случайные преступники, "несчастные", невинно осужденные Г-н Каморский, тюремный инспектор при здешнем генерал-губернаторе, сказал мне: "Если в конце концов из 100 каторжных выходит 15 – 20 порядочных, то этим мы обязаны не столько исправительным мерам, которые мы употребляем, сколько нашим русским судам, присылающим на каторгу так много хорошего, надежного элемента".. И потому ссыльное население, когда затрогивается вопрос об его нравственности вообще, производит чрезвычайно смешанное и спутанное впечатление, так что при существующих способах исследования едва ли возможны по этому вопросу какие-либо серьезные обобщения. О нравственности населения судят обыкновенно по цифрам, определяющим преступность, но в отношении к ссыльной колонии даже этот обычный и простой способ оказывается непригодным. У ссыльного населения, живущего при ненормальной, исключительной обстановке, своя особая, условная преступность, свой устав, и преступления, которые мы считаем легкими, здесь относятся к тяжелым, и, наоборот, большое число уголовных преступлений совсем не регистрируется, так как они считаются в тюремной сфере явлениями обычными, почти необходимыми Естественное и непобедимое стремление к высшему благу – свободе – здесь рассматривается как преступная наклонность, и побег наказывается каторжными работами и плетями как тяжкое уголовное преступление; поселенец, из самых чистых побуждений, Христа ради, приютивший на ночь беглого, наказывается за это каторжными работами. Если поселенец ленится или ведет нетрезвую жизнь, то начальник острова может сослать его в рудник на один год. На Сахалине и долги считаются уголовным преступлением. В наказание за долги поселенцев не перечисляют в крестьяне. Постановление полиции об отдаче в работы поселенца, за леность и нерадение к устройству своего домообзаводства и за умышленное уклонение от платежа состоящего за ним в казну долга, сроком на один год, начальник острова утверждает с тем, чтобы этот поселенец был отдан предварительно для заработков на пополнение долга в работу в общество "Сахалин" (приказ No 45-й 1890 г.). Короче, ссыльному часто полагаются каторжные работы и плети за проступки, которые при обыкновенных условиях повлекли бы выговор, арест или тюремное заключение. С другой же стороны, кражи, совершаемые так часто в тюрьмах и селениях, редко дают повод к судебному разбирательству, и если судить по официальным цифрам, то можно прийти к совершенно ложному выводу, что ссыльные относятся к чужой собственности даже с большим уважением, чем свободные..
Among the exiles one observes vices and perversions characteristic chiefly of people who are enslaved, oppressed, hungry, and living in constant fear. Falsity, cunning, cowardice, faintheartedness, informing, thefts, secret vices of every kind – this is the arsenal that the downtrodden population, or at least a huge part of it, deploys against the superiors and overseers, whom it does not respect, fears, and considers its enemies. To be spared heavy work or corporal punishment, and to obtain for himself a piece of bread, a pinch of tea, salt, tobacco, the exile resorts to deceit, since experience has shown him that in the struggle for existence deceit is the surest and most reliable means. Thefts here are common and resemble a trade. The convicts pounce on anything that lies unguarded, with the persistence and greed of a hungry locust, and in this they give preference to food and clothing. They steal in the prison, from one another, from the settlers, at work, during the loading of steamers, and one may judge, by the virtuoso skill with which these thefts are carried out, how often the local thieves must get to practice. Once in Duye a live sheep and a tub of leavened dough were stolen right off a steamer; the barge had not even left the ship’s side, but the stolen goods could not be found. Another time they robbed the captain, unscrewing the portholes and the compass; a third time they broke into the cabins of a foreign steamer and made off with the silver tableware. During unloading, whole bales and barrels disappear Convicts throw sacks of flour into the water and fetch them up later from the bottom, presumably at night. An assistant captain on one steamer told me: "You barely have time to look away before an entire cargo lot has been picked clean. For instance, when they’re unloading barrels of salted fish, everyone tries to stuff fish into his own pockets, shirt, trousers... And do they get it for that! You grab one by the tail of a fish and get it across the face, and across the face again...".
У ссыльных наблюдаются пороки и извращения, свойственные по преимуществу людям подневольным, порабощенным, голодным и находящимся в постоянном страхе. Лживость, лукавство, трусость, малодушие, наушничество, кражи, всякого рода тайные пороки – вот арсенал, который выставляет приниженное население или, по крайней мере, громадная часть его, против начальников и надзирателей, которых оно не уважает, боится и считает своими врагами. Чтобы избавиться от тяжелой работы или телесного наказания и добыть себе кусок хлеба, щепотку чаю, соли, табаку, ссыльный прибегает к обману, так как опыт показал ему, что в борьбе за существование обман – самое верное и надежное средство. Кражи здесь обычны и похожи на промысел. Арестанты набрасываются на всё, что плохо лежит, с упорством и жадностью голодной саранчи, и при этом отдают преимущество съестному и одежде. Воруют они в тюрьме, друг у друга, у поселенцев, на работах, во время нагрузки пароходов, и при этом по виртуозной ловкости, с какою совершаются кражи, можно судить, как часто приходится упражняться здешним ворам. Однажды в Дуэ украли с парохода живого барана и кадку с квашней; баржа еще не отходила от парохода, но покражи найти не могли. В другой раз обокрали командира, отвинтили иллюминаторы и компас; в третий раз забрались в каюты иностранного парохода и утащили столовое серебро. Во время выгрузки пропадают целые тюки и бочки Мешки с мукой каторжные бросают в воду и достают их потом со дна, вероятно, ночью. Помощник командира на одном пароходе говорил мне: "Не успеешь оглянуться, как уже разокрали целое место. Например, когда разгружают бочки с соленою рыбой, то каждый старается набить себе рыбой карманы, рубаху, штаны... И влетает же им за это! Возьмешь рыбину за хвост – и по морде, и по морде...".
The exile amuses himself in secret, in thieves’ fashion. To obtain a glass of vodka, which under ordinary conditions costs only five kopecks, he must secretly approach a smuggler and give him, if he has no money, his bread or something from his clothing. The one spiritual pleasure – card-playing – is possible only at night, by the light of candle-ends, or in the taiga. Any secret pleasure, often repeated, gradually turns into a passion; given the exiles’ excessive tendency to imitate one another, one convict infects another, and in the end such seemingly trivial things as smuggled vodka and card-playing lead to incredible disorders. As I have already said, the fists among the exiles amass fortunes in the secret trade of spirits and vodka; this means that alongside an exile with 30 – 50 thousand one must look for people who systematically squander their food and clothing. Card-playing, like an epidemic disease, has already taken hold of all the prisons; the prisons represent large gambling houses, and the settlements and posts their branch offices. The business is conducted on a very broad scale, and it is even said that the local card-sharp organizers, on whom, in chance searches, hundreds and thousands of rubles are found, maintain regular business dealings with the Siberian prisons, with the Irkutsk one, for instance, where, as the convicts put it, "real" play goes on. In Alexandrovsk there are already several gambling houses; in one of them, on 2nd Kirpichnaya Street, a scandal occurred that is characteristic of dens of this sort: an overseer who had lost at cards shot himself. The game of stoss befogs the mind like a narcotic, and the convict, losing his food and clothing, feels neither hunger nor cold, and, when flogged, feels no pain, and, strange as it seems, even during work such as loading, when a barge full of coal knocks its side against the ship, the waves splash, and men turn green with seasickness, a card game is going on in the barge, and business talk mixes with the language of the game: "Cast off! Two on the side! There it is!"
Ссыльный развлекается тайно, воровским образом. Чтобы добыть стакан водки, который при обыкновенных условиях обходится только в пятак, он должен тайно обратиться к контрабандисту и отдать ему, если нет денег, свой хлеб или что-нибудь из одёжи. Единственное духовное наслаждение – игра в карты – возможно только ночью, при свете огарков, или в тайге. Всякое же тайное наслаждение, часто повторяемое, обращается мало-помалу в страсть; при слишком большой подражательности ссыльных, один арестант заражает другого, и в конце концов такие, казалось бы, пустяки, как контрабандная водка и игра в карты, ведут к невероятным беспорядкам. Как я говорил уже, кулаки из ссыльных на тайной торговле спиртом и водкой наживают состояния; это значит, что рядом с ссыльным, имеющим 30 – 50 тысяч, надо искать людей, которые систематически растрачивают свою пищу и одежду. Картежная игра, как эпидемическая болезнь, овладела уже всеми тюрьмами; тюрьмы представляют собою большие игорные дома, а селения и посты – их филиальные отделения. Дело поставлено очень широко, и говорят даже, что здешние картежники-организаторы, у которых при случайных обысках находят сотни и тысячи рублей, ведут правильные деловые сношения с сибирскими тюрьмами, например, с иркутской, где, как выражаются каторжные, идет "настоящая" игра. В Александровске уже несколько игорных домов; в одном из них, на 2-й Кирпичной улице, произошел даже скандал, характерный для притонов подобного рода: застрелился проигравшийся надзиратель. Игра в штос туманит головы, как дурман, и каторжный, проигрывая пищу и одежду, не чувствует голода и холода и, когда его секут, не чувствует боли, и, как это ни странно, даже во время такой работы, как нагрузка, когда баржа с углем стучит бортом о пароход, плещут волны и люди зеленеют от морской болезни, в барже происходит игра в карты, и деловой разговор мешается с картежным: "Отваливай! Два с боку! Есть!"
And the subjugated condition of women, their poverty and humiliation, foster the development of prostitution. When I asked in Alexandrovsk whether there were prostitutes here, I was told: "As many as you like!" The police administration, however, gave me a list on which there were only 30 prostitutes, examined weekly by a doctor. Given the enormous demand, the pursuit of prostitution is not hindered by old age, or ugliness, or even tertiary syphilis. Nor is it hindered by early youth. I happened to meet, on the street in Alexandrovsk, a girl of 16 who, by all accounts, had taken up prostitution at the age of 9. This girl has a mother, but family circumstances on Sakhalin by no means always save girls from ruin. They tell of a Gypsy who sells his daughters and haggles over the price himself. One woman of free status in the Alexandrovsk quarter keeps an "establishment" in which only her own daughters work. In Alexandrovsk in general, depravity has an urban character. There are even "family bathhouses," kept by a Jew, and people are already being named who make their living as procurers.
А подневольное состояние женщины, ее бедность и унижение служат развитию проституции. Когда я спросил в Александровске, есть ли здесь проститутки, то мне ответили: "Сколько угодно!" Полицейское управление, впрочем, дало мне список, в котором было только 30 проституток, свидетельствуемых еженедельно врачом. Ввиду громадного спроса, занятию проституцией не препятствуют ни старость, ни безобразие, ни даже сифилис в третичной форме. Не препятствует и ранняя молодость. Мне приходилось встречать на улице в Александровске девушку 16-ти лет, которая, по рассказам, стала заниматься проституцией с 9 лет. У девушки этой есть мать, но семейная обстановка на Сахалине далеко не всегда спасает девушек от гибели. Рассказывают про цыгана, который продает своих дочерей и при этом сам торгуется. Одна женщина свободного состояния в Александровской слободке держит "заведение", в котором оперируют только одни ее родные дочери. В Александровске вообще разврат носит городской характер. Есть даже "семейные бани", содержимые жидом, и уже называют людей, которые промышляют сводничеством.
Recidivists, that is, those again convicted by the district court, made up, as of January 1, 1890, according to official register data, 8% of the convicts. Among the recidivists were some convicted for the 3rd, 4th, 5th, and even 6th time, and there were 175 people, that is, 3% of the total number, who, owing to repeated convictions, had already been dragging out their term of hard labor for 20 – 50 years. But all this, so to speak, is an inflated figure for recidivism, since among the recidivists are shown chiefly those convicted for escapes. And even as regards escapees these figures are unreliable, since those returned from flight are not always brought to trial, but are more often dealt with by informal, in-house measures. To what degree the exile population is criminal, or, in other words, prone to recidivism, remains as yet unknown. True, people are tried here for crimes, but many cases are dropped for want of finding the guilty party, many are sent back for supplementing or clarifying jurisdiction, or are held up in their proceedings for want of the necessary certificates from various Siberian government offices, and in the end, after long red tape, are consigned to the archive owing to the death of the accused or his failure to return from flight, and, above all, one can hardly rely on the findings of an investigation conducted by young men who have nowhere received an education, and of the Khabarovsk district court, which tries the Sakhalin people in absentia, on the strength of papers alone.
Рецидивисты, то есть вновь осужденные окружным судом, к 1 января 1890 г., по данным казенных ведомостей, среди каторжных составляли 8%. Были в числе рецидивистов осужденные в 3-й, 4, 5 и даже 6-й раз, и таких, которые благодаря рецидивам тянули каторжную лямку уже 20 – 50 лет, было 175 человек, то есть 3% всего числа. Но всё это, так сказать, дутые рецидивы, так как в числе рецидивистов показаны главным образом осужденные за побеги. Да и относительно беглых эти цифры неверны, так как возвращенных с бегов не всегда отдают под суд, а чаще всего управляются с ними домашним порядком. В какой мере ссыльное население преступно, или, иначе говоря, склонно к рецидиву, пока неизвестно. Правда, здесь судят за преступления, но многие дела прекращаются за ненахождением виновных, многие возвращаются для дополнения или разъяснения подсудности или останавливаются в производстве за неполучением необходимых справок из разных сибирских присутственных мест и в конце концов после долгой волокиты поступают в архив за смертью обвиняемого или за невозвращением его из бегов, а главное, едва ли можно положиться на данные следствия, которое ведут молодые люди, нигде не получившие образования, и хабаровского окружного суда, который судит сахалинцев заочно, по одним только бумагам.
In the course of 1889, 243 convicts were under investigation and trial, that is, 1 defendant for every 25 convicts. Among settlers under trial and investigation there were 69, that is, 1 in 55, and among peasants only 4 defendants, one in 115. From these ratios it is evident that, as an exile’s lot is eased, as he moves into a freer status, his chances of coming under trial each time diminish by half. All these figures denote merely being under trial and investigation, not criminality for 1889 as such, since among the cases for this year are also shown cases begun many years earlier and not yet concluded. These figures may give the reader some notion of the enormous number of people who languish every year on Sakhalin under trial and investigation owing to the fact that cases drag on for many years, and the reader may imagine how ruinously this state of affairs must tell on the economic condition of the population and on its psyche Under trial and investigation for escape in 1889 there were 171 convicts. The case of the escape of a certain Kolosovsky was begun in July 1887 and came to a halt owing to the failure of witnesses to appear for questioning. The cases concerning the escape with breaking of the prison were begun in September 1883 and were put before the Maritime district court for decision by the prosecutor in July 1889. The Lesnikov case was begun in March 1885 and concluded in February 1889, and so on. The greatest number of cases in 1889 arose from escapes – 70%, then murders and involvement in murder in general – 14%. If one could disregard the escapes, half of all the cases would relate to murders. Murder is one of the most frequent crimes on Sakhalin, probably because half the exiles are people convicted of murder. The murderers here commit their murders with extraordinary ease. When I was in Rykovskoye, on the government vegetable plots one convict slashed another across the neck with a knife simply, as he explained, so as not to have to work, since those under investigation sit in the punishment cells and do nothing. In Goly Mys the young joiner Plaksin killed his friend over a few silver coins. In 1885 escaped convicts attacked an Ainu settlement and, apparently for the sake of strong sensations alone, tortured the men and women, raped the latter, and, to finish, hanged the children on crossbeams. Most murders strike one by their senselessness and cruelty. Murder cases drag on terribly long. Thus one case was begun in September 1881 and concluded only in April 1888; another was begun in April 1882 and concluded in August 1889. Not even yet concluded is the case I have just related, of the murder of the Ainu families: "The case of the murder of the Ainu has been decided by court-martial, and 11 of the accused exile-convicts have been executed by death sentence, while as to the decision of the court-martial regarding the remaining five defendants the police administration has no information. Representations have been made to the Head of Sakhalin Island by reports of June 13 and October 23, 1889." Cases of "change of name and surname" drag on especially long. Thus one case began in March 1880 and continues to this day, since certificates have not yet been received from the Yakutsk provincial administration; another case was begun in 1881, a third in 1882. Under trial and investigation "for the manufacture and passing of counterfeit banknotes" there are 8 convicts. It is said that counterfeit notes are manufactured right on Sakhalin itself. Convicts, unloading foreign steamers, buy tobacco and vodka here from the stewards and pay usually in counterfeit notes. The Jew from whom 56 thousand were stolen on Sakhalin had been sent here for counterfeit notes; he has already served his terms and walks about Alexandrovsk in a hat, an overcoat, and a gold chain; with officials and overseers he always speaks in an undertone, half-whispering, and it was thanks, among other things, to a denunciation by this vile man that a peasant with a large family, also a Jew, was arrested and put in chains, a man who had once been sentenced by a military court "for mutiny" to katorga without term, but who, on the way through Siberia, through forgery in his conduct record, had his term reduced to 4 years. In the "Register of Those Under Investigation and Trial During the Past Year 1889," among other things, cases are named "concerning theft from the arsenal of the Korsakovsk local command"; the accused has been under trial since 1884, but "there is no information as to the time of the beginning and end of the investigative case in the files of the former head of the South Sakhalin district; when the case was concluded is unknown"; and this case, by order of the head of the island, was transferred in 1889 to the district court. And by the sense of it, it turns out that the guilty man will be tried a second time..
В течение 1889 г. под следствием и судом состояло 243 каторжных, то есть 1 подсудимый приходился на 25 каторжных. Поселенцев под судом и следствием было 69, то есть 1 на 55, крестьян же подсудимых только 4, один на 115. Из этих отношений видно, что с облегчением участи, с переходом ссыльного в более свободное состояние, шансы его попасть под суд всякий раз уменьшаются вдвое. Все эти цифры означают нахождение под судом и следствием, а не преступность за 1889 г., так как в числе дел за этот год показаны также дела, начатые много лет назад и еще не оконченные. Эти цифры могут дать читателю понятие о том, какое громадное число людей на Сахалине томится ежегодно под судом и следствием благодаря тому, что дела тянутся по многу лет, и читатель может себе представить, как губительно должен этот порядок отзываться на экономическом состоянии населения и его психике Под судом и следствием за побег в 1889 г. находились 171 каторжный. Дело о побеге некоего Колосовского начато в июле 1887 г. и остановилось вследствие неявки к допросу свидетелей. Дела о побеге со взломом тюрьмы начаты в сентябре 1883 г. и предложены г. прокурором на решение приморского окружного суда в июле 1889 г. Дело Лесникова начато в марте 1885 г. и кончено в феврале 1889 г., и т. д. Наибольшее число дел в 1889 г. дали побеги – 70%, затем убийства и вообще прикосновенность к убийству – 14%. Если бы можно было не считать побегов, то половина всех дел относилась бы к убийствам. Убийство – одно из самых частых преступлений на Сахалине, вероятно, потому, что половину ссыльных составляют осужденные за убийство. Здешние убийцы совершают убийства с необыкновенною легкостью. Когда я был в Рыковском, там на казенных огородах один каторжный хватил другого по шее ножом для того, как объяснил он, чтобы не работать, так как подследственные сидят в карцерах и ничего не делают. В Голом Мысу молодой столяр Плаксин убил своего друга из-за нескольких серебряных монет. В 1885 г. беглые каторжные напали на аинское селение и, по-видимому, только ради сильных ощущений занялись истязанием мужчин и женщин, последних изнасиловали, – и в заключение повесили детей на перекладинах. Большинство убийств поражают своим бессмыслием и жестокостью. Дела об убийствах тянутся страшно долго. Так, одно дело было начато в сентябре 1881 г., а кончено лишь в апреле 1888 г.; другое дело начато в апреле 1882 г., а кончено в августе 1889 г. Не кончено даже еще только что рассказанное мною дело об убийстве аинских семейств: "Дело об убийстве аинов решено военно-полевым судом, и 11 человек обвиняемых ссыльнокаторжных казнены смертною казнью, о решении же военно-полевого суда по отношению к остальным пяти подсудимым полицейскому управлению неизвестно. Сделаны представления г. начальнику о. Сахалина рапортами от 13 июня и 23 октября 1889 г.". Особенно долго тянутся дела о "перемене имени и фамилии". Так, одно дело началось в марте 1880 г. и продолжается до сих пор, так как еще не получены из якутского губернского правления справки; другое дело начато в 1881 г., третье в 1882 г. Под судом и следствием "за подделку и сбыт фальшивых кредитных билетов" – 8 каторжных. Говорят, что фальшивые бумажки фабрикуются на самом Сахалине. Арестанты, разгружая иностранные пароходы, покупают здесь у буфетчиков табак и водку и платят обыкновенно фальшивыми бумажками. Тот еврей, у которого украли на Сахалине 56 тысяч, был прислан за фальшивые бумажки; он уже отбыл сроки и гуляет по Александровску в шляпе, пальто и с золотою цепочкой; с чиновниками и надзирателями он всегда говорит вполголоса, полушёпотом, и благодаря, между прочим, доносу этого гнусного человека был арестован и закован в кандалы многосемейный крестьянин, тоже еврей, который был осужден когда-то военным судом "за бунт" в бессрочную каторгу, но на пути через Сибирь в его статейном списке посредством подлога срок наказания был сокращен до 4 лет. В "Ведомости о состоявших под следствием и судом в течение минувшего 1889 г.", между прочим, названы дела "о краже из цейхгауза корсаковской местной команды"; обвиняемый находится под судом с 1884 г., но "сведений о времени начатия и окончания следственного дела в делах бывшего начальника Южно-Сахалинского округа не имеется, когда дело окончено производством – неизвестно"; и дело это, по предписанию начальника острова, в 1889 г. передано в окружной суд. И по смыслу выходит так, будто виновного будут судить во второй раз..
The investigation is usually entrusted to the assistant prison warden or the secretary of the police administration. In the words of the head of the island, "investigative cases are begun without sufficient grounds, are conducted sluggishly and unskillfully, and the convicts implicated are held without any basis." The suspect or accused is taken into custody and placed in a punishment cell. When a settler was killed in Goly Mys, four men were suspected and taken into custody Under the "Statute on Exiles," for taking an exile into custody the authorities are not bound by the rules set forth in the laws of judicial procedure; an exile may be detained in any case as soon as there is suspicion against him (art. 484).; they were placed in dark, cold punishment cells. After a few days three were released and only one kept; this one was put in irons and ordered to be given hot food only every third day; then, on the complaint of an overseer, he was ordered given 100 strokes of the rod, and thus he was kept in darkness, half-starved, and under threat, until he confessed. At this time there was also held in the prison a free woman, Garanina, suspected of murdering her husband; she too sat in a dark punishment cell and received hot food every third day. When an official questioned her in my presence, she declared that she had long been ill and that, for some reason, they would not let her see a doctor. When the official asked the overseer in charge of the punishment cells why no one had troubled about a doctor, he answered literally thus:
Следствие поручается обыкновенно помощнику смотрителя тюрьмы или секретарю полицейского управления. По словам начальника острова, "следственные дела начинаются без достаточных поводов, ведутся вяло и неумело, а прикосновенные арестанты содержатся без всяких оснований". Подозреваемого или обвиняемого берут под стражу и сажают в карцер. Когда в Голом Мысу был убит поселенец, то было заподозрено и взято под стражу четыре человека По "Уставу о ссыльных", для взятия ссыльного под стражу начальство не стесняется правилами, изложенными в законах судопроизводства; ссыльный может быть задержан во всяком случае, коль скоро есть на него подозрение (ст. 484)., их посадили в темные, холодные карцеры. Через несколько дней троих выпустили и оставили только одного; этого заковали в кандалы и приказали выдавать ему горячую пищу только через два дня в третий; затем, по жалобе надзирателя, велено было дать ему 100 розог, и так держали его в темноте, впроголодь и под страхом, пока он не сознался. В это время в тюрьме содержалась также женщина свободного состояния Гаранина, подозреваемая в убийстве мужа; она тоже сидела в темном карцере и получала горячую пищу через два дня в третий. Когда один чиновник допрашивал ее при мне, то она заявила, что она давно уже больна и что ее не хотят почему-то показать доктору. Когда чиновник спросил у надзирателя, приставленного к карцерам, почему до сих пор не позаботились насчет доктора, то он ответил буквально так:
"I reported it to the warden, sir, but they said: let her rot!"
– Я докладывал господину смотрителю, но они сказали: пусть издыхает!
This inability to distinguish pretrial confinement from imprisonment (and in a dark punishment cell of a convict prison, no less!), this inability to distinguish free persons from convicts, struck me all the more since the district chief here had completed a course at the law faculty, and the prison warden had once served in the St. Petersburg police.
Это неуменье отличать предварительное заключение от тюремного (да еще в темном карцере каторжной тюрьмы!), неуменье отличать свободных от каторжных удивило меня тем более, что здешний окружной начальник кончил курс по юридическому факультету, а смотритель тюрьмы служил когда-то в петербургской полиции.
Another time I was in the punishment cells together with the district chief, early in the morning. When four exiles, suspected of murder, were let out of the punishment cells, they were shaking with cold. Garanina was in stockings without shoes, also shivering, and squinting at the light. The district chief ordered her transferred to a bright room. Among other things, I noticed on this occasion a Georgian wandering like a shadow near the entrances to the punishment cells; he had already been sitting there, in the dark anteroom, for five months, suspected of poisoning, awaiting an investigation that had not yet even begun.
В другой раз я был в карцерах уже с начальником округа, рано утром. Когда выпустили из карцеров четырех ссыльных, подозреваемых в убийстве, то они дрожали от холода. Гаранина была в чулках без башмаков, тоже дрожала и щурилась от света. Начальник округа приказал перевести ее в светлое помещение. Между прочим, на этот раз я тут заметил грузина, который бродил, как тень, около входов в карцеры; он уже пять месяцев сидит здесь, в темных сенях, как подозреваемый в отравлении, и ждет расследования, которое до сих пор еще не началось.
The deputy prosecutor does not reside on Sakhalin, and there is no one to observe the course of the investigation. The direction and speed of an investigation are made wholly dependent on various chance circumstances having no relation to the case itself. In one register I read that the murder of a certain Yakovleva had been committed "with the aim of robbery, with an accompanying attempted rape, as indicated by the bed shifted on the frame and fresh scratches and heel-nail marks on the back wall of the bed." Such a consideration predetermines the fate of the entire case, and an autopsy in such cases is not deemed necessary. In 1888 an escaped convict killed the private Khromyatykh, and the autopsy was performed only in 1889, at the prosecutor’s demand, when the investigation had already been concluded and the case sent to court In former times, it happened, cases would mysteriously vanish or suddenly be dropped "for some mysterious reason" (see "Vladivostok," 1885, No. 43). Among other things, a case once decided by a field court was even stolen. Mr. Vlasov, in his report, mentions the convict-for-life Ayzik Shapiro. This Jew lived in Duye and traded in vodka there. In 1870 he was accused of the defilement of a 5-year-old girl, but the case, despite the existence of physical evidence and other proof, was hushed up. The investigation of this case was conducted by an officer of the post company, who had pawned his rifle to this same Shapiro and was in financial dependence on him; when the case was taken away from the officer, the documents incriminating Shapiro turned out to be missing. The latter enjoyed great respect in Duye. When once the head of the post asked where Shapira was, he was told: "They’ve gone to drink tea.".
Товарищ прокурора на Сахалине не живет, и за ходом следствия наблюдать некому. Направление и быстрота следствия поставлены в полную зависимость от разных случайностей, не имеющих никакого отношения к самому делу. В одной ведомости я прочел, что убийство некоей Яковлевой совершено "с целью грабежа с предварительным покушением на изнасилование, на что указывает сдвинутая на кровати постель и свежие царапины и отпечатки гвоздей от каблуков на задней стенке кровати". Такое соображение предрешает судьбу всего дела, вскрытие же в подобных случаях не считается необходимым. В 1888 г. один беглокаторжный убил рядового Хромятых, и вскрытие было произведено только в 1889 г., по требованию прокурора, когда уже следствие было окончено и дело препровождено в суд В прежнее время, случалось, дела таинственно исчезали или прекращались вдруг "по загадочной причине" (см. "Владивосток", 1885 г., No 43). Между прочим, раз даже украли дело, решенное полевым судом. Г. Власов в своем отчете упоминает о бессрочнокаторжном Айзике Шапире. Этот еврей жил в Дуэ и торговал здесь водкой. В 1870 г. он обвинялся в растлении 5-летней девочки, но дело, несмотря на существование поличного и улик, было затушено. Следствие по этому делу производил офицер постовой команды, который заложил тому же Шапире ружье и состоял у него в денежной зависимости; когда дело было отобрано от офицера, то не оказалось документов, изобличавших Шапиру. Последний пользовался в Дуэ большим почетом. Когда однажды начальник поста спросил, где Шапира, то ему ответили: "Они пошли чай пить"..
Article 469 of the "Statute" gives the local authorities the right, without a formal police investigation, to determine and carry out punishments for such crimes and offenses of exiles as, under the general criminal laws, carry penalties not exceeding deprivation of all special rights and privileges combined with imprisonment. In general, minor matters on Sakhalin are handled by formal police proceedings, which belong here to the police administrations. Despite the broad competence of this local court, which has jurisdiction over all minor cases, as well as a multitude of cases considered minor only conditionally, the population here does not know real justice and lives without a court. Where an official has the legal right, without trial or investigation, to punish with rods and to imprison, and even to send a man to the mines, there the existence of a court has only formal significance In the settlement of Andreye-Ivanovskoye, on a rainy night, a pig was stolen from S. Suspicion fell on Z., whose trousers were soiled with pig droppings. A search was made at his house, but the pig was not found; nevertheless the village assembly ruled to take away the pig belonging to his landlord A., who might be guilty of harboring it. The district chief confirmed this ruling, though he found it unjust. "If we don’t confirm the village verdicts," he told me, "then Sakhalin will be left entirely without any court at all.".
Ст. 469 "Устава" дает право местному начальству без формального полицейского исследования определять и приводить в исполнение наказания за такие преступления и проступки ссыльных, за которые по общим уголовным законам полагаются наказания, не превосходящие лишения всех особенных прав и преимуществ с заключением в тюрьме. Вообще же маловажные дела на Сахалине ведает формальная полицейская расправа, которая принадлежит здесь полицейским управлениям. Несмотря на такую широкую компетенцию этого местного суда, которому подсудны все маловажные дела, а также множество дел, которые считаются маловажными только условно, население здешнее не знает правосудия и живет без суда. Где чиновник имеет право по закону без суда и расследования наказать розгами и посадить в тюрьму, и даже послать в рудник, там существование суда имеет лишь формальное значение В селении Андрее-Ивановском в дождливую ночь у С. украли свинью. Подозрение пало на З., у которого панталоны были опачканы в свиной кал. Сделали у него обыск, но свиньи не нашли; тем не менее все-таки сельское общество приговорило отобрать свинью, принадлежащую его квартирохозяину А., который мог быть виновен в укрывательстве. Начальник округа утвердил этот приговор, хотя находил его несправедливым. "Если мы не будем утверждать сельские приговоры, – сказал он мне, – то Сахалин тогда совсем останется без суда"..
Punishments for serious crimes are determined by the Maritime district court, which decides cases from papers alone, without questioning the defendants or witnesses. The decision of the district court is in every case submitted for confirmation to the head of the island, who, in case of disagreement with the verdict, resolves the matter by his own authority, reporting every change of sentence to the Governing Senate. If some crime seems to the administration to be quite out of the ordinary, and the punishment due for it under the "Statute on Exiles" insufficiently severe, the administration petitions to have the guilty party tried by court-martial.
Наказания за важные преступления определяются приморским окружным судом, который решает дела по одним лишь бумагам, не допрашивая подсудимых и свидетелей. Решение окружного суда всякий раз представляется на утверждение начальника острова, который в случае несогласия с приговором разрешает дело своею властью, причем о всяком изменении приговора доносит правительствующему сенату. В случае если какое-нибудь преступление кажется администрации из ряда вон выходящим, а наказание, следуемое за него по "Уставу о ссыльных", недостаточно высоким, то она ходатайствует о предании виновного военно-полевому суду.
The punishments prescribed for convicts and settlers for their crimes are distinguished by excessive severity, and if our "Statute on Exiles" is in complete disaccord with the spirit of the times and of the laws, this is most of all apparent in that part of it dealing with punishments. Punishments that degrade the offender, embitter him, and contribute to the coarsening of morals, and that have long since been recognized as harmful for the free population, have been retained for settlers and convicts, as though the exile population were subject to less danger of becoming coarse, embittered, and finally losing all human dignity. Birch rods, the knout, chaining to a wheelbarrow – punishments that shame the person of the offender and inflict pain and torment on his body – are widely applied here. Punishment by knout or rods is imposed for every crime, be it criminal or minor; whether applied as a supplementary measure, in conjunction with other punishments, or independently, it invariably forms the necessary content of every sentence.
Наказания, которые полагаются каторжным и поселенцам за преступления, отличаются чрезмерною суровостью, и если наш "Устав о ссыльных" находится в полном несоответствии с духом времени и законов, то это прежде всего заметно в той его части, которая трактует о наказаниях. Наказания, унижающие преступника, ожесточающие его и способствующие огрубению нравов и давно уже признанные вредными для свободного населения, оставлены для поселенцев и каторжных, как будто ссыльное население подвержено меньшей опасности огрубеть, ожесточиться и окончательно потерять человеческое достоинство. Розги, плети, прикование к тележке, – наказания, позорящие личность преступника, причиняющие его телу боль и мучения, – применяются здесь широко. Наказание плетями или розгами полагается за всякое преступление, будь то уголовное или маловажное; применяется ли оно, как дополнительное, в соединении с другими наказаниями или самостоятельно, оно всё равно составляет необходимое содержание всякого приговора.
The most commonly used punishment is the birch rod The "ace" on the back, the shaving of half the head, and irons, which in former times served to prevent escapes and for the easier identification of exiles, have lost their former significance and are now retained only as shaming punishments. The "ace," a square patch up to two vershoks on each side, must, by the "Statute," be of a color different from the clothing itself; until recently it was yellow, but since this is the color of the Amur and Transbaikal Cossacks, Baron Korf ordered aces to be made of black cloth. But on Sakhalin the aces have lost all significance, since people have long grown used to them and no longer notice them. The same may be said of shaved heads. On Sakhalin heads are shaved very rarely, only for those returned from flight, those under investigation, and those chained to wheelbarrows, and in the Korsakovsk district they are not shaved at all. Under the "Statute on Those Held in Custody," the weight of chains should be from five to five and a half pounds. Of the women in my time, only Golden Hand [Zolotaya Ruchka] was chained, with hand-irons on her. For those on probationary status, the wearing of irons is obligatory, but the "Statute" allows the removal of irons when this is necessary for the performance of work, and since irons are a hindrance in almost any kind of work, the vast majority of convicts are freed of them. Even not all lifers are chained, though by the "Statute" they must be kept in hand- and leg-irons. Light though the irons are, they still hamper movement to a certain degree. One grows used to them too, though not everyone does. I happened to see convicts, no longer young, who, in the presence of outsiders, covered their irons with the skirts of their robes; I have a photograph showing a crowd of Duye and Voyevodsk convicts at the muster, in which most of the chained men have tried to stand so that the irons would not show in the photograph. Evidently, as a shaming punishment, the chains achieve their purpose in many cases, but the feeling of humiliation they arouse in the offender has hardly anything in common with shame.. As shown in the "Register," in the Alexandrovsk district, during 1889, 282 convicts and settlers were punished by administrative order: corporally, that is, by rods, 265, and by other measures 17. That means that in 94 out of 100 cases the administration resorts to the rod. In fact, far from the whole number of those corporally punished makes it into the register: in the Tymovsk district register only 57 convicts punished by rods are shown for 1889, and in the Korsakovsk only 3, while in both districts several men are flogged every day, and in the Korsakovsk sometimes as many as a dozen. The occasion for giving a man 30 or 100 strokes of the rod is usually any transgression: failure to complete the daily work quota (for instance, if a cobbler has not made the prescribed three pairs of "koty" boots, he is flogged), drunkenness, rudeness, disobedience... If 20 – 30 workers have not completed their quota, all 20 – 30 are flogged. One official told me:
Самое употребительное наказание – розги Туз на спине, бритье половины головы и оковы, служившие в прежнее время для предупреждения побегов и для удобнейшего распознавания ссыльных, утратили свое прежнее значение и сохраняются теперь лишь как позорящие наказания. Туз, четырехугольный лоскут, до двух вершков во все стороны, должен по "Уставу" быть отличного цвета от самой одежды; до последнего времени он был желтым, но так как это цвет амурских и забайкальских казаков, то бар. Корф приказал делать тузы из черного сукна. Но на Сахалине тузы утратили всякое значение, так как к ним давно уже пригляделись и не замечают их. То же самое можно сказать и о бритых головах. На Сахалине бреют головы очень редко, только возвращенным с бегов, подследственным и прикованным к тачкам, а в Корсаковском округе вовсе не бреют. По "Уставу о содержащихся под стражей", вес кандалов должен быть от пяти до пяти с половиною фунтов. Из женщин при мне была закована только одна Золотая Ручка, на которой были ручные кандалы. Для испытуемых ношение оков обязательно, но "Устав" разрешает снимать оковы, когда это необходимо для производства работ, а так как почти на всякой работе кандалы служат помехой, то громадное большинство каторжных освобождено от них. Даже далеко не все бессрочные закованы, хотя по "Уставу" должны содержаться в ручных и ножных кандалах. Как ни легки кандалы, но всё же они до известной степени стесняют движение. К ним тоже привыкают, хотя далеко не все. Мне случалось видеть арестантов, уже немолодых, которые при посторонних прикрывали кандалы полами халатов; у меня есть фотография, где изображена толпа дуйских и воеводских каторжных на раскомандировке, и большинство закованных постаралось стать так, чтобы кандалы на фотографии не вышли. Очевидно, как позорящее наказание, цепи во многих случаях достигают цели, но то чувство унижения, которое они вызывают в преступнике, едва ли имеет что-нибудь общего со стыдом.. Как показано в "Ведомости", в Александровском округе в течение 1889 г. было наказано административным порядком 282 каторжных и поселенцев: телесно, то есть розгами, 265 и иными мерами 17. Значит, из 100 случаев в 94 администрация прибегает к розгам. На самом деле далеко не всё число наказанных телесно попадает в ведомость: в ведомости Тымовского округа показано за 1889 г. только 57 каторжных, наказанных розгами, а в Корсаковском только 3, между тем как в обоих округах секут каждый день по нескольку человек, а в Корсаковском иногда по десятку. Поводом к тому, чтобы дать человеку 30 или 100 розог, служит обыкновенно всякая провинность: неисполнение дневного урока (например, если сапожник не сшил положенных трех пар котов, то его секут), пьянство, грубость, непослушание... Если не исполнили урока 20 – 30 рабочих, то секут всех 20 – 30. Один чиновник говорил мне:
"The convicts, especially the chained ones, love to submit all sorts of frivolous petitions. When I was assigned here and made my first round of the prison, as many as 50 petitions were handed to me; I accepted them, but announced to the petitioners that those whose petitions turned out to be without merit would be punished. Only two petitions turned out to be justified, and the rest were nonsense. I had 48 men flogged. Then, next time, 25, then fewer and fewer, and now no one submits petitions to me anymore. I’ve weaned them off it."
– Арестанты, особенно кандальные, любят подавать всякие вздорные прошения. Когда я был назначен сюда и в первый раз обходил тюрьму, то мне было подано до 50 прошений; я принял, но объявил просителям, что те из них, прошения которых окажутся не заслуживающими внимания, будут наказаны. Только два прошения оказались уважительными, остальные же – чепухой. Я велел высечь 48 человек. Затем в другой раз 25, потом всё меньше и меньше, и теперь уже просьб мне не подают. Я отучил их.
In the south, one convict, on the denunciation of another, was searched, and a diary was found, which was taken for draft correspondence [to the press]; he was given 50 strokes of the rod and held for 15 days in a dark punishment cell on bread and water. The warden of settlements, with the district chief’s knowledge, subjected almost the whole of Lyutoga to corporal punishment. Here is how the head of the island describes this: "The head of the Korsakovsk district reported to me, among other things, an extremely serious case of abuse of power committed by (so-and-so), which consisted in the cruel corporal punishment of certain settlers, to a degree far exceeding the norm established by law. This case, revolting in itself, appears to me even more glaring upon examination of the circumstances that gave rise to this punishment of right and wrong alike, not excluding even a pregnant woman, without any consideration of the matter, which consisted of a simple and inconsequential fight between exile-settlers" (order No. 258, 1888).
На юге у одного каторжного по доносу другого сделали обыск и нашли дневник, который был принят за черновые корреспонденции; ему дали 50 розог и 15 дней продержали в темном карцере на хлебе и на воде. Смотритель поселений, с ведома окружного начальника, подверг телесному наказанию почти всю Лютогу. Вот как описывает это начальник острова: "Начальник Корсаковского округа доложил мне, между прочим, о крайне серьезном случае превышения власти, которое позволил себе (имярек) и которое состояло в жестоком телесном наказании некоторых поселенцев и в мере, далеко превышающей законом установленную норму. Случай этот, возмутительный сам по себе, представляется мне еще более резким при разборе обстоятельств, вызвавших это наказание правого и виноватого, не исключая даже беременной женщины, без всякого рассмотрения дела, состоявшего в простой и безрезультатной драке между ссыльнопоселенцами" (приказ No 258-й 1888 г.).
Most often the offender is given 30 or 100 strokes of the rod. This depends not on the offense but on who has ordered the punishment, the district chief or the prison warden: the former has the right to give up to 100, the latter up to 30. One prison warden always gave exactly 30, but when he once had occasion to fill the post of district chief, he at once raised his usual quota to 100, as though these hundred strokes were a necessary mark of his new authority; and he did not depart from this mark until the very arrival of the district chief, and then, just as conscientiously and at once, went back down to 30. Punishment by rods, from being used far too often, has become so debased on Sakhalin that it no longer arouses in many either revulsion or fear, and it is said that among the convicts there are already not a few who feel no pain at all during the execution of the punishment.
Чаще всего провинившемуся дают 30 или 100 розог. Это зависит не от вины, а от того, кто распорядился наказать его, начальник округа или смотритель тюрьмы: первый имеет право дать до 100, а второй до 30. Один смотритель тюрьмы всегда аккуратно давал по 30, когда же ему пришлось однажды исполнять должность начальника округа, то свою обычную порцию он сразу повысил до 100, точно эти сто розог были необходимым признаком его новой власти; и он не изменял этому признаку до самого приезда начальника округа, а потом опять, так же добросовестно и сразу, съехал на 30. Наказание розгами от слишком частого употребления в высшей степени опошлилось на Сахалине, так что уже не вызывает во многих ни отвращения, ни страха, и говорят, что между арестантами уже немало таких, которые во время экзекуции не чувствуют даже боли.
The knout is used far more rarely, only in consequence of sentences by district courts. From the report of the head of the medical department it is evident that in 1889, "for determining the capacity to withstand corporal punishment under sentences of the courts," 67 men were examined by doctors. Of all the punishments used on Sakhalin, this is the most repulsive in its cruelty and its manner of execution, and jurists of European Russia, who sentence tramps and recidivists to the knout, would long ago have abandoned this punishment had it been carried out in their presence. From this shameful, feeling-outraging spectacle they are, however, shielded by article 478 of the "Statute," according to which the sentences of Russian and Siberian courts are carried out at the place of exile.
Плети применяются гораздо реже, только вследствие приговоров окружных судов. Из отчета заведующего медицинскою частью видно, что в 1889 г. "для определения способности перенести телесное наказание по приговорам судов" было освидетельствовано врачами 67 человек. Это наказание из всех употребляемых на Сахалине самое отвратительное по своей жестокости и обстановке, и юристы Европейской России, приговаривающие бродяг и рецидивистов к плетям, давно бы отказались от этого наказания, если б оно исполнялось в их присутствии. От позорного, оскорбляющего чувство зрелища они, однако, ограждены 478 ст. "Устава", по которой приговоры русских и сибирских судов приводятся в исполнение на месте ссылки.
How they flog with the knout I saw in Duye. The tramp Prokhorov, also known as Mylnikov, a man of about 35 – 40, had escaped from the Voyevodsk prison and, having built himself a small raft, set off on it toward the mainland. On the shore, however, he was noticed in time, and a launch was sent after him in pursuit. A case of escape was opened, they looked into his conduct record, and suddenly made a discovery: this Prokhorov, also Mylnikov, had the previous year, for the murder of a Cossack and two granddaughters, been sentenced by the Khabarovsk district court to 90 strokes of the knout and chaining to a wheelbarrow, a punishment that, through an oversight, had not yet been carried out. Had Prokhorov not taken it into his head to run, the mistake might perhaps never have been noticed, and the matter might have gone off without the knout and the wheelbarrow; now, however, the execution was unavoidable. On the appointed day, August 13, in the morning, the prison warden, the doctor, and I walked unhurriedly toward the chancellery; Prokhorov, whose being brought had been ordered the evening before, was sitting on the porch with the overseers, not yet knowing what awaited him. Seeing us, he stood up and, apparently, understood what was happening, for he went very pale.
Как наказывают плетями, я видел в Дуэ. Бродяга Прохоров, он же Мыльников, человек лет 35 – 40, бежал из Воеводской тюрьмы и, устроивши небольшой плот, поплыл на нем к материку. На берегу, однако, заметили вовремя и послали за ним вдогонку катер. Началось дело о побеге, заглянули в статейный список и вдруг сделали открытие: этот Прохоров, он же Мыльников, в прошлом году за убийство казака и двух внучек был приговорен хабаровским окружным судом к 90 плетям и прикованию к тачке, наказание же это, по недосмотру, еще не было приведено в исполнение. Если бы Прохоров не вздумал бежать, то, быть может, так бы и не заметили ошибки и дело обошлось бы без плетей и тачки, теперь же экзекуция была неизбежна. В назначенный день, 13 августа, утром, смотритель тюрьмы, врач и я подходили не спеша к канцелярии; Прохоров, о приводе которого было сделано распоряжение еще накануне, сидел на крыльце с надзирателями, не зная еще, что ожидает его. Увидав нас, он встал и, вероятно, понял, в чем дело, так как сильно побледнел.
"Into the chancellery!" ordered the warden.
– В канцелярию! – приказал смотритель.
We went into the chancellery. Prokhorov was brought in. The doctor, a young German, ordered him to undress and listened to his heart in order to determine how many blows this convict could withstand. He decides this question in a single minute and then, with a businesslike air, sits down to write up the medical certificate.
Вошли в канцелярию. Ввели Прохорова. Доктор, молодой немец, приказал ему раздеться и выслушал сердце для того, чтоб определить, сколько ударов может вынести этот арестант. Он решает этот вопрос в одну минуту и затем с деловым видом садится писать акт осмотра.
"Ah, the poor fellow!" he says in a plaintive tone with a strong German accent, dipping his pen in the inkwell. "It must be hard for you in irons! Just ask his honor the warden here, he’ll have them taken off."
– Ах, бедный! – говорит он жалобным тоном с сильным немецким акцентом, макая перо в чернильницу. – Тебе, небось, тяжело в кандалах! А ты попроси вот господина смотрителя, он велит снять.
Prokhorov is silent; his lips are pale and trembling.
Прохоров молчит; губы у него бледны и дрожат.
"They’ve got you for nothing, I’ll bet," the doctor goes on, undeterred. "All of you, for nothing. Such suspicious people, in Russia! Ah, the poor fellow, poor fellow!"
– Тебя ведь понапрасну, – не унимается доктор. – Все вы понапрасну. В России такие подозрительные люди! Ах, бедный, бедный!
The certificate is ready; it is attached to the investigative file on the escape. Then silence falls. The clerk writes, the doctor and the warden write... Prokhorov still does not know for certain why he has been summoned here: for the escape alone, or for the old case and the escape together? The uncertainty torments him.
Акт готов; его приобщают к следственному делу о побеге. Затем наступает молчание. Писарь пишет, доктор и смотритель пишут... Прохоров еще не знает наверное, для чего его позвали сюда: только по одному побегу или же по старому делу и побегу вместе? Неизвестность томит его.
"What did you dream last night?" the warden asks at last.
– Что тебе снилось в эту ночь? – спрашивает наконец смотритель.
"I’ve forgotten, Your Honor."
– Забыл, ваше высокоблагородие.
"Well then, listen," says the warden, looking into the conduct record. "On such-and-such a date and year, by the Khabarovsk district court, for the murder of a Cossack, you were sentenced to ninety strokes of the knout... So then, today you must receive them."
– Так вот слушай, – говорит смотритель, глядя в статейный список. – Такого-то числа и года хабаровским окружным судом за убийство казака ты приговорен к девяноста плетям... Так вот сегодня ты должен их принять.
And, patting the convict’s forehead with his palm, the warden says instructively:
И, похлопав арестанта ладонью по лбу, смотритель говорит наставительно:
"And why is that? Because you want to be cleverer than you are, my friend. You keep running off, thinking it’ll be better, and it turns out worse."
– А всё отчего? Оттого, что хочешь быть умнее себя, голова. Всё бегаете, думаете лучше будет, а выходит хуже.
We all go into the "guards’ quarters" – an old gray barrack-type building. A military medical assistant standing at the entrance asks in a pleading voice, as if begging alms:
Идем все в "помещение для надзирателей" – старое серое здание барачного типа. Военный фельдшер, стоящий у входа, просит умоляющим голосом, точно милостыни:
"Your Excellency, allow me to watch the punishment!"
– Ваше высокоблагородие, позвольте посмотреть, как наказывают!
In the middle of the guardroom stands a sloping bench with holes for tying the hands and feet. The executioner Tolstykh, a tall, heavy-set man with the build of a strongman acrobat, in shirtsleeves, his waistcoat unbuttoned He had been sent to penal servitude for cutting off his wife’s head., nods to Prokhorov; the latter lies down without a word. Tolstykh, unhurried, also silent, pulls the man’s trousers down to the knees and begins slowly binding his arms and legs to the bench. The warden looks indifferently out the window; the doctor paces. In his hands are some drops.
Посреди надзирательской стоит покатая скамья с отверстиями для привязывания рук и ног. Палач Толстых, высокий, плотный человек, имеющий сложение силача-акробата, без сюртука, в расстегнутой жилетке Он был прислан на каторгу за то, что отрубил своей жене голову., кивает головой Прохорову; тот молча ложится. Толстых не спеша, тоже молча, спускает ему штаны до колен и начинает медленно привязывать к скамье руки и ноги. Смотритель равнодушно поглядывает в окно, доктор прохаживается. В руках у него какие-то капли.
"Perhaps you’d like a glass of water?" he asks.
– Может, дать тебе стакан воды? – спрашивает он.
"For God’s sake, Your Excellency."
– Ради бога, ваше высокоблагородие.
At last Prokhorov is bound. The executioner takes up the whip with its three leather tails and unhurriedly straightens it out.
Наконец Прохоров привязан. Палач берет плеть с тремя ременными хвостами и не спеша расправляет ее.
"Hold on!" he says, not loudly, and, without a full swing, but as if merely taking aim, delivers the first blow.
– Поддержись! – говорит он негромко и, не размахиваясь, а как бы только примериваясь, наносит первый удар.
"O-o-one!" cries the guard in a sexton’s drone.
– Ра-аз! – говорит надзиратель дьячковским голосом.
For the first instant Prokhorov is silent and his expression does not even change, but then a spasm of pain runs through his body and there comes not a cry but a shriek.
В первое мгновение Прохоров молчит и даже выражение лица у него не меняется, но вот по телу пробегает судорога от боли и раздается не крик, а визг.
"Two!" shouts the guard.
– Два! – кричит надзиратель.
The executioner stands to the side and strikes so that the whip lands crosswise on the body. After every five blows he moves slowly to the other side and lets the man rest half a minute. Prokhorov’s hair is stuck to his forehead, his neck has swollen; already after 5 to 10 blows the body, covered with scars from earlier floggings, has turned crimson, then blue; the skin bursts open with every stroke.
Палач стоит сбоку и бьет так, что плеть ложится поперек тела. После каждых пяти ударов он медленно переходит на другую сторону и дает отдохнуть полминуты. У Прохорова волосы прилипли ко лбу, шея надулась; уже после 5 – 10 ударов тело, покрытое рубцами еще от прежних плетей, побагровело, посинело; кожица лопается на нем от каждого удара.
"Your Excellency!" comes through the shrieking and weeping. "Your Excellency! Have mercy, Your Excellency!"
– Ваше высокоблагородие! – слышится сквозь визг и плач. – Ваше высокоблагородие! Пощадите, ваше высокоблагородие!
And then, after the 20th or 30th blow, Prokhorov mutters like a drunk man, or as if in delirium:
И потом после 20 – 30 удара Прохоров причитывает, как пьяный или точно в бреду:
"I am an unhappy man, I am a ruined man... What is this punishment for?"
– Я человек несчастный, я человек убитый... За что же это меня наказывают?
Now comes a strange craning of the neck, sounds of retching... Prokhorov utters not a single word anymore, only groans and rasps; it seems as though an entire eternity has passed since the punishment began, but the guard is only calling out: "Forty-two! Forty-three!" Ninety is still far off. I go outside. All around, the street is quiet, and the tearing sounds from the guardroom seem to me to carry across the whole of Duye. A convict in civilian dress walks past, glances briefly at the guardroom, and terror is written on his face and even in his gait. I go back into the guardroom, then out again, and the guard is still counting.
Вот уже какое-то странное вытягивание шеи, звуки рвоты... Прохоров не произносит ни одного слова, а только мычит и хрипит; кажется, что с начала наказания прошла целая вечность, но надзиратель кричит только: "Сорок два! Сорок три!" До девяноста далеко. Я выхожу наружу. Кругом на улице тихо, и раздирающие звуки из надзирательской, мне кажется, проносятся по всему Дуэ. Вот прошел мимо каторжный в вольном платье, мельком взглянул на надзирательскую, и на лице его и даже в походке выразился ужас. Вхожу опять в надзирательскую, потом опять выхожу, а надзиратель всё еще считает.
At last, ninety. Prokhorov’s arms and legs are quickly untied and he is helped to his feet. The place that was struck is blue-purple with bruising and bleeding. His teeth chatter, his face is yellow and damp, his eyes wander. When he is given the drops, he convulsively bites the glass... They wet his head and led him to the infirmary.
Наконец девяносто. Прохорову быстро распутывают руки и ноги и помогают ему подняться. Место, по которому били, сине-багрово от кровоподтеков и кровоточит. Зубы стучат, лицо желтое, мокрое, глаза блуждают. Когда ему дают капель, он судорожно кусает стакан... Помочили ему голову и повели в околоток.
"This was for the murder; for the escape there’ll be a separate one," they explain to me as we walk home.
– Это за убийство, а за побег еще будет особо, – поясняют мне, когда мы возвращаемся домой.
"I love watching them get punished!" says the military medical assistant cheerfully, thoroughly pleased at having gorged himself on the loathsome spectacle. "I love it! Such scoundrels, such villains... hang the lot of them!"
– Люблю смотреть, как их наказывают! – говорит радостно военный фельдшер, очень довольный, что насытился отвратительным зрелищем. – Люблю! Это такие негодяи, мерзавцы... вешать их!
Corporal punishment coarsens and hardens not only the convicts, but also those who administer it and those who attend it. Even educated men are no exception. At least I never noticed that officials with a university education treated the floggings any differently than military medical assistants or graduates of cadet schools and seminaries. Some grow so accustomed to the whip and the birch, and become so callous, that in the end they even begin to take pleasure in the flogging. Of one prison warden it is told that he used to whistle while a flogging was going on; another, an old man, would say to the convict with malicious glee: "Why are you shouting, God be with you? Never mind, never mind, hold on! Give it to him, give it to him! Lay it on!" A third would have the convict tied to the bench by the neck so that he would choke, give him 5 to 10 blows, then go off somewhere for an hour or two, then come back and give him the rest Yadrintsev tells of a certain Demidov who, in order to uncover all the particulars of a crime, had the executioner torture the murderer’s wife – a free woman who had come to Siberia with her husband of her own will and was thus exempt from corporal punishment; he then tortured the murderer’s eleven-year-old daughter; the girl was held out in the open air and the executioner birched her from head to foot; the child was even given several strokes of the whip, and when she asked for water she was given salted salmon. She would have been given still more strokes had the executioner himself not refused to go on beating her. "And yet," says Yadrintsev, "Demidov’s cruelty is the natural consequence of the upbringing he was bound to receive from long years of managing the exiled mass" ("The Condition of Exiles in Siberia," – "Vestnik Evropy," 1875, nos. XI and XII). Vlasov relates in his report the case of Lieutenant Yevfonov, whose weakness "on the one hand caused the barracks in which the convicts lived to turn into a tavern with card games and a den of crimes of every kind, and on the other hand his fits of cruelty provoked bitterness among the convicts. One of the criminals, wishing to escape an excessive number of birch strokes, killed the guard before his punishment.".
От телесных наказаний грубеют и ожесточаются не одни только арестанты, но и те, которые наказывают и присутствуют при наказании. Исключения не составляют даже образованные люди. По крайней мере я не замечал, чтобы чиновники с университетским образованием относились к экзекуциям иначе, чем военные фельдшера или кончившие курс в юнкерских училищах и духовных семинариях. Иные до такой степени привыкают к плетям и розгам и так грубеют, что в конце концов даже начинают находить удовольствие в дранье. Про одного смотрителя тюрьмы рассказывают, что, когда при нем секли, он насвистывал; другой, старик, говорил арестанту с злорадством: "Что ты кричишь, господь с тобой? Ничего, ничего, поддержись! Всыпь ему, всыпь! Жигани его!" Третий велел привязывать арестанта к скамье за шею, чтобы тот хрипел, давал 5 – 10 ударов и уходил куда-нибудь на час-другой, потом возвращался и давал остальные Ядринцев рассказывает про некоего Демидова, который, чтобы раскрыть все подробности одного преступления, пытал через палача жену убийцы, которая была женщина свободная, пришедшая в Сибирь с мужем добровольно и, следовательно, избавленная от телесного наказания; потом он пытал 11-тилетнюю дочь убийцы; девочку держали на воздухе, и палач сек ее розгой с головы до пят; ребенку даже было дано несколько ударов плетью, и когда она попросила пить, ей подали соленого омуля. Плетей дано было бы и больше, если бы сам палач не отказался продолжать бить. "И между тем, – говорит Ядринцев, – жестокость Демидова есть естественное последствие того воспитания, которое он должен был получить, долго управляя ссыльною массой" ("Положение ссыльных в Сибири". – "Вестник Европы", 1875 г., кн. XI и XII). Власов рассказывает в своем отчете про поручика Евфонова, слабость которого, "с одной стороны, привела к тому, что казарма, в которой жили каторжные, обратилась в кабак с карточною игрой и вертеп преступлений разного рода, а с другой – порывистая его жестокость вызвала ожесточение со стороны каторжных. Один из преступников, желая избавиться от неумеренного количества розог, убил надзирателя перед наказанием".
The present head of the island, General Kononovich, is always opposed to corporal punishment. When the sentences of the police administrations and the Khabarovsk court are submitted to him for confirmation, he customarily writes: "Confirmed, except for the corporal punishment." Unfortunately, for lack of time, he very rarely visits the prisons and does not know how often people are flogged with birches on his island, even within 200 to 300 paces of his own residence, and he judges the number punished only by the tallies. Once, when I was sitting in his drawing room, in the presence of several officials and a visiting mining engineer, he said to me:
Теперешний начальник острова ген. Кононович всегда против телесных наказаний. Когда ему представляют на утверждение приговоры полицейских управлений и хабаровского суда, то он обыкновенно пишет: "Утверждаю, кроме телесного наказания". К сожалению, за недосугом, он очень редко бывает в тюрьмах и не знает, как часто у него на острове, даже в 200 – 300 шагах от его квартиры, секут людей розгами, и о числе наказанных судит только по ведомостям. Однажды, когда я сидел у него в гостиной, он в присутствии некоторых чиновников и одного приезжего горного инженера сказал мне:
"Here on Sakhalin we resort to corporal punishment extremely rarely, almost never.".
– У нас, на Сахалине, прибегают к телесным наказаниям чрезвычайно редко, почти никогда..
The military field court is made up of local officers appointed by the head of the island; the military-judicial case, together with the court’s sentence, is sent for confirmation to the governor-general. In earlier times the condemned would languish in cells for two or three years awaiting confirmation; now their fate is decided by telegraph. The usual sentence of the military field court is death by hanging. The governor-general sometimes commutes the sentence, replacing execution with a hundred lashes, chaining to a wheelbarrow, and indefinite detention in the probationary class. If a murderer has been sentenced to death, the sentence is very rarely commuted. "Murderers I hang," the governor-general told me.
В состав военно-полевого суда входят местные офицеры по назначению начальника острова; военно-судное дело вместе с приговором суда посылается на конфирмацию генерал-губернатору. В прежнее время приговоренные по два, по три года томились в карцерах, ожидая конфирмации, теперь же судьба их решается по телеграфу. Обычный приговор военно-полевого суда – смертная казнь через повешение. Генерал-губернатор иногда смягчает приговор, заменяя казнь ста плетями, прикованием к тачке и содержанием в разряде испытуемых без срока. Если приговорен к казни убийца, то приговор смягчается очень редко. "Убийц я вешаю", – сказал мне генерал-губернатор.
On the eve of the execution, in the evening and through the night, a priest attends the condemned man. This attendance consists of confession and conversation. One priest told me the following:
Накануне казни, вечером и ночью, приговоренного напутствует священник. Напутствие заключается в исповеди и беседе. Один священник рассказывал мне:
"At the start of my ministry, when I was still 25, I once had to attend two men condemned to hanging in the Voyevodsk prison, for the murder of a settler over a ruble forty kopecks. I went in to them in the cell and, unused to it, I was frightened; I told the sentry not to close the door behind me and not to leave his post. And they said to me:
"В начале моей деятельности, когда мне еще было 25 лет, пришлось мне однажды напутствовать в Воеводской тюрьме двух приговоренных к повешению за убийство поселенца из-за рубля сорока копеек. Вошел я к ним в карцер и струсил с непривычки; велел не затворять за собой дверей и не уходить часовому. А они мне:
’Don’t be afraid, Father, we won’t kill you. Sit down.’
– Не бойтесь, батюшка, мы вас не убьем. Садитесь.
I asked, where should I sit? They pointed to the plank bed. I sat on a water cask, then, gathering my courage, sat down on the plank bed between the two criminals. I asked what province they were from, this and that, and then began to prepare them. It was only during the confession that I looked out and saw posts for the gallows and all the fittings being carried past the window.
Спрашиваю: где же сесть? Указывают на нары. Я сел на бочонок с водой, потом, набравшись духу, сел на нары между обоими преступниками. Спросил, какой губернии, то да сё, потом стал напутствовать. Только во время исповеди гляжу – проносят мимо окна столбы для виселицы и всякие эти принадлежности.
’What’s that?’ the prisoners asked.
– Что это? – спрашивают арестанты.
’That,’ I told them, ’must be the warden building something.’
– Это, говорю им, должно быть, у смотрителя строят что-нибудь.
’No, Father, that’s for hanging us. Listen, Father, could we get a little vodka?’
– Нет, батюшка, это нас вешать. Вот что, батюшка, нельзя ли нам водочки выпить?
’I don’t know,’ I said, ’I’ll go and ask.’
– Не знаю, говорю, пойду спрошу.
I went to Colonel L. and told him the condemned men wanted a drink. The colonel gave me a bottle and, so there would be no talk about it, ordered the escort to take the sentry away. I got a glass from the guard and went to the men in the cell. I poured a glass.
Я пошел к полковнику Л. и сказал ему, что приговоренные хотят выпить. Полковник дал мне бутылку и, чтобы разговоров не было, приказал разводящему увести часового. Я достал рюмку у караульного и пошел в карцер к арестантам. Налил рюмку.
’No,’ they said, ’Father, you drink first, or we won’t drink either.’
– Нет, говорят, батюшка, выкушайте вы сначала, а то мы пить не станем.
I had to drink a glass myself. And there was nothing to eat with it.
Пришлось выпить рюмку. А закусить нечем.
’Well,’ they said, ’the vodka’s cleared our heads.’ After that I went on preparing them. We talked for an hour or two. Suddenly, an order:
– Ну, говорят, от водки мысли прояснились. После этого продолжаю их напутствовать. Говорю с ними час-другой. Вдруг команда:
’Bring them out!’
– Выводить!
Afterward, when they had been hanged, for a long time, unused to it, I was afraid to go into a dark room."
Потом, когда их повесили, я с непривычки долго боялся в темную комнату входить".
The fear of death and the setting of the execution weigh on the condemned. On Sakhalin there has not yet been a single case of a criminal going to his execution with any courage. The convict Chernoshey, the murderer of the shopkeeper Nikitin, when he was being led before his execution from Aleksandrovsk to Duye, developed spasms of the bladder and kept having to stop; his accomplice Kinzhalov began to babble incoherently. Before the execution they put on the shroud and read the last rites. When Nikitin’s murderers were executed, one of them could not bear the last rites and fainted. The youngest of the murderers, Pazukhin, after the shroud had already been put on him and the last rites read, was told that he had been pardoned; his execution was commuted to another punishment. But how much this man must have lived through in so short a time! A whole night of conversation with the priests, the solemnity of confession, toward morning half a glass of vodka, the order "bring him out," the shroud, the last rites, then joy at the pardon, and immediately afterward, right after his comrades’ execution, a hundred lashes, a fainting spell after the fifth blow, and, in the end, being chained to a wheelbarrow.
Страх смерти и обстановка казни действуют на приговоренных угнетающим образом. На Сахалине еще не было случая, чтобы преступник шел на казнь бодро. У каторжного Черношея, убийцы лавочника Никитина, когда перед казнью вели его из Александровска в Дуэ, сделались спазмы мочевого пузыря, и он то и дело останавливался; его товарищ по преступлению Кинжалов стал заговариваться. Перед казнью надевают саван, читают отходную. Когда казнили убийц Никитина, то один из них не вынес отходной и упал в обморок. Самому молодому из убийц, Пазухину, уже после того, как на него был надет саван и прочли ему отходную, было объявлено, что он помилован; казнь ему была заменена другим наказанием. Но сколько должен был пережить в короткое время этот человек! Всю ночь разговор со священниками, торжественность исповеди, под утро полстакана водки, команда "выводи", саван, отходная, потом радость по случаю помилования и тотчас же после казни товарищей сто плетей, после пятого удара обморок и в конце концов прикование к тачке.
In the Korsakovsk district, eleven men were sentenced to death for the murder of an Ainu. All through the night before the execution the officials and officers did not sleep, went back and forth to one another’s quarters, drank tea. There was a general uneasiness, and no one could settle. Two of the condemned men poisoned themselves with monkshood – a great embarrassment for the military detachment responsible for the condemned. The district chief heard the commotion in the night and was told that two had poisoned themselves, but even so, just before the execution, when everyone had gathered by the gallows, he had to put the question to the commander of the detachment:
В Корсаковском округе за убийство айно было приговорено к смертной казни 11 человек. Всю ночь накануне казни чиновники и офицеры не спали, ходили друг к другу, пили чай. Было общее томление, и никто не находил себе места. Двое из приговоренных отравились борцом – большая неприятность для военной команды, на ответственности которой находились приговоренные. Начальник округа слышал ночью суматоху, и ему было доложено, что двое отравились, но всё же перед самою казнью, когда все собрались около виселиц, должен был задать начальнику команды вопрос:
"Eleven were sentenced to death, and here I see only nine. Where are the other two?"
– Приговорено было к смертной казни одиннадцать, а тут я вижу только девять. Где же остальные два?
The commander of the detachment, instead of answering him just as officially, began to mutter nervously:
Начальник команды, вместо того чтобы ответить ему так же официально, забормотал нервно:
"Well, hang me instead. Hang me..."
– Ну, повесьте меня самого. Повесьте меня...
It was an early October morning, gray, cold, dark. The faces of the condemned were yellow with horror and their hair stirred on their heads. The official reads the sentence, trembling with agitation and stammering because he can barely see. A priest in a black vestment gives all nine the cross to kiss, and whispers, turning to the district chief:
Было раннее октябрьское утро, серое, холодное, темное. У приговоренных от ужаса лица желтые и шевелятся волосы на голове. Чиновник читает приговор, дрожит от волнения и заикается оттого, что плохо видит. Священник в черной ризе дает всем девяти поцеловать крест и шепчет, обращаясь к начальнику округа:
"For God’s sake, let them off, I can’t..."
– Ради бога, отпустите, не могу...
It is a long procedure: each man must have the shroud put on him and be led to the scaffold. When at last the nine were hanged, there appeared in the air "a whole garland," as the district chief, who told me of this execution, put it. When the executed men were taken down, the doctors found that one of them was still alive. This chance occurrence carried special weight: the prison, which knows the secrets of all the crimes committed by its members, including the executioner and his helpers, knew that this living man was not guilty of the crime for which he was being hanged.
Длинная процедура: нужно надеть на каждого саван, подвести к эшафоту. Когда наконец повесили девять человек, то получилась в воздухе "целая гирлянда", как выразился начальник округа, рассказывавший мне об этой казни. Когда сняли казненных, то доктора нашли, что один из них еще жив. Эта случайность имела особое значение: тюрьма, которой известны тайны всех преступлений, совершаемых ее членами, в том числе палач и его помощники, знали, что этот живой не виноват в том преступлении, за которое его вешали.
"They hanged him a second time," the district chief concluded his account. "Afterward I couldn’t sleep for a whole month."
– Повесили в другой раз, – заключил свой рассказ начальник округа. – Потом я не мог спать целый месяц.
XXII
XXII
Fugitives on Sakhalin. – The causes of escapes. – The composition of the fugitives by origin, class, and so on.
Беглые на Сахалине. – Причины побегов. – Состав беглых по происхождению, разрядам и проч.
As one of the chief and especially important advantages of Sakhalin, the well-known committee of 1868 pointed to its insular position. On an island separated from the mainland by a stormy sea, it seemed not difficult to create a great maritime prison on the principle "water all around, and trouble in the middle," and to realize a Roman-style exile to an island where escape could only be dreamed of. In practice, however, from the very start of Sakhalin’s history, the island turned out to be an island only in a manner of speaking – a quasi insula a supposed island (Latin).. The strait separating the island from the mainland freezes solid in the winter months, and the water that in summer serves as a prison wall becomes, in winter, as flat and smooth as a field, and anyone who wishes may cross it on foot or by dog sled. Even in summer the strait is unreliable: at its narrowest point, between Capes Pogobi and Lazarev, it is no more than six or seven versts wide, and in calm, clear weather it is not hard to cross even a hundred versts in a poor Gilyak boat. Even where the strait is wide, the people of Sakhalin can see the mainland shore quite clearly; the misty strip of land with its handsome mountain peaks beckons day after day and tempts the exile, promising him freedom and homeland. The committee, apart from these physical conditions, failed to foresee, or overlooked, escapes not to the mainland but into the interior of the island, which cause no less trouble than escapes to the mainland, and thus the insular position of Sakhalin has by no means fulfilled the committee’s hopes.
Как на одно из главных и особенно важных преимуществ Сахалина, известный комитет 1868 г. указывал на его островное положение. На острове, отделяемом от материка бурным морем, казалось, не трудно было создать большую морскую тюрьму по плану: "кругом вода, а в середке беда", и осуществить римскую ссылку на остров, где о побеге можно было бы только мечтать. На деле же, с самого начала сахалинской практики, остров оказался как бы островом, quasi insula мнимым островом (лат.).. Пролив, отделяющий остров от материка, в зимние месяцы замерзает совершенно, и та вода, которая летом играет роль тюремной стены, зимою бывает ровна и гладка, как поле, и всякий желающий может пройти его пешком или переехать на собаках. Да и летом пролив ненадежен: в самом узком месте, между мысами Погоби и Лазарева, он не шире шести-семи верст, а в тихую, ясную погоду нетрудно переплыть на плохой гиляцкой лодке и сто верст. Даже там, где пролив широк, сахалинцы видят материковый берег довольно ясно; туманная полоса земли с красивыми горными пиками изо дня в день манит к себе и искушает ссыльного, обещая ему свободу и родину. Комитет, кроме этих физических условий, не предвидел еще или упустил из виду побеги не на материк, а внутрь острова, причиняющие хлопот не меньше, чем побеги на материк, и, таким образом, островное положение Сахалина далеко не оправдало надежд комитета.
Yet it remains an advantage all the same. Escape from Sakhalin is not easy. Vagrants, on whose word one may rely as on that of specialists in this matter, admit frankly that it is far harder to escape from Sakhalin than, say, from the Kara or Nerchinsk penal-labor districts. With the utter laxity and every manner of indulgence that prevailed under the old administration, the Sakhalin prisons still remained full, and the convicts did not run off as often as the prison wardens, perhaps, would have liked, since escapes were one of their most profitable lines of business. Present-day officials admit that if it were not for the fear of the physical obstacles, then, given the scattered nature of the convict labor and the weakness of supervision, the only people who would remain on the island would be those who like living here – that is, no one.
Но оно все-таки остается преимуществом. Из Сахалина бежать нелегко. Бродяги, на которых в этом отношении можно положиться, как на специалистов, заявляют откровенно, что бежать из Сахалина гораздо труднее, чем, например, из Карийской или Нерчинской каторги. При совершенной распущенности и всяких послаблениях, какие имели место при старой администрации, сахалинские тюрьмы все-таки оставались полными, и арестанты бегали не так часто, как, быть может, хотели того смотрители тюрем, для которых побеги составляли одну из самых доходных статей. Нынешние чиновники сознаются, что если бы не страх перед физическими препятствиями, то, при разбросанности каторжных работ и слабости надзора, на острове оставались бы только те, кому нравится здесь жить, то есть никто.
But among the obstacles that keep people from escaping, it is chiefly not the sea that terrifies. The impassable Sakhalin taiga, the mountains, the constant damp, the fogs, the emptiness of the land, the bears, the hunger, the midges, and in winter the fearsome frosts and blizzards – these are the true friends of the guard. In the Sakhalin taiga, where at every step one must struggle over heaps of deadfall, through stiff, leg-entangling Labrador tea or bamboo, wade waist-deep through bogs and streams, and beat off the dreadful midges – even well-fed free walkers manage no more than 8 versts a day, while a man worn down by prison, feeding in the taiga on rotten wood mixed with salt and not knowing where north is or where south, does not manage, on the whole, even 3 to 5 versts. On top of that he is forced to go not by the direct road but far out of his way, so as not to run into a cordon. A week or two passes in flight, rarely a month, and he, exhausted by hunger, dysentery and fever, bitten raw by midges, his feet battered and swollen, wet, filthy, ragged, either perishes somewhere in the taiga or drags himself back with his last strength and prays to God, as for the greatest happiness, to meet a soldier or a Gilyak who would deliver him to prison.
Но среди препятствий, удерживающих людей от побегов, страшно главным образом не море. Непроходимая сахалинская тайга, горы, постоянная сырость, туманы, безлюдье, медведи, голод, мошка, а зимою страшные морозы и метели – вот истинные друзья надзора. В сахалинской тайге, где на каждом шагу приходится преодолевать горы валежного леса, жесткий, путающийся в ногах багульник или бамбук, тонуть по пояс в болотах и ручьях, отмахиваться от ужасной мошки, – даже вольные сытые ходоки делают не больше 8 верст в сутки, человек же, истощенный тюрьмой, питающийся в тайге гнилушками с солью и не знающий, где север, а где юг, не делает в общем и 3 – 5 верст. К тому же он вынужден идти не прямою дорогой, а далеко в обход, чтобы не попасть на кордон. Проходит в бегах неделя-другая, редко месяц, и он, изнуренный голодом, поносами и лихорадкой, искусанный мошкой, с избитыми, опухшими ногами, мокрый, грязный, оборванный, погибает где-нибудь в тайге или же через силу плетется назад и просит у бога, как величайшего счастья, встречи с солдатом или гиляком, который доставил бы его в тюрьму.
The cause that drives a criminal to seek salvation in flight rather than in labor or repentance is chiefly the sense of life that never falls asleep in him. Unless he is a philosopher who fares equally well everywhere and under all circumstances, he cannot help wanting to run, and should not.
Причиной, побуждающею преступника искать спасения в бегах, а не в труде и не в покаянии, служит главным образом не засыпающее в нем сознание жизни. Если он не философ, которому везде и при всех обстоятельствах живется одинаково хорошо, то не хотеть бежать он не может и не должен.
Above all, the exile is driven from Sakhalin by his passionate love for his homeland. To hear the convicts tell it, what happiness, what joy it is to live at home! Of Sakhalin, of this land, its people, its trees, its climate, they speak with contemptuous laughter, disgust and vexation, while in Russia everything is beautiful and enchanting; the boldest thought cannot admit that there might be unhappy people in Russia, since simply living somewhere in Tula or Kursk province, seeing peasant huts every day, breathing Russian air, is in itself the highest happiness. Send, O God, want, sickness, blindness, dumbness and shame before men, only let me die at home. One old woman, a convict who had been in my service for a time, went into raptures over my suitcases, my books, my blanket, and only because none of it was from Sakhalin, but from our own part of the world; when priests came to visit me, she would not go up for their blessing and looked at them with a smirk, because there could be no real priests on Sakhalin. Longing for the homeland expresses itself in the form of constant memories, sorrowful and touching, accompanied by complaints and bitter tears, or in the form of hopeless hopes, often striking in their absurdity and resembling madness, or else in the form of a clear and unmistakable derangement of the mind In our Vladivostok, among officials and sailors, nostalgia is not uncommon; I myself saw two deranged officials there – a lawyer and a bandmaster. If such cases are not rare among free people living in a relatively healthy setting, then on Sakhalin, it goes without saying, they must be very frequent..
Прежде всего ссыльного гонит из Сахалина его страстная любовь к родине. Послушать каторжных, то какое счастье, какая радость жить у себя на родине! О Сахалине, о здешней земле, людях, деревьях, о климате говорят с презрительным смехом, отвращением и досадой, а в России всё прекрасно и упоительно; самая смелая мысль не может допустить, чтобы в России могли быть несчастные люди, так как жить где-нибудь в Тульской или Курской губернии, видеть каждый день избы, дышать русским воздухом само по себе есть уже высшее счастье. Пошли, боже, нужду, болезни, слепоту, немоту и срам от людей, но только приведи помереть дома. Одна старушка, каторжная, бывшая некоторое время моею прислугой, восторгалась моими чемоданами, книгами, одеялом, и потому только, что всё это не сахалинское, а из нашей стороны; когда ко мне приходили в гости священники, она не шла под благословение и смотрела на них с усмешкой, потому что на Сахалине не могут быть настоящие священники. Тоска по родине выражается в форме постоянных воспоминаний, печальных и трогательных, сопровождаемых жалобами и горькими слезами, или в форме несбыточных надежд, поражающих часто своею нелепостью и похожих на сумасшествие, или же в форме ясно выраженного, несомненного умопомешательства В нашем Владивостоке среди чиновников и моряков нередко наблюдается ностальгия; я сам видел там двух сумасшедших чиновников – юриста и капельмейстера. Если эти случаи нередки в среде свободных и живущих при сравнительно здоровой обстановке людей, то на Сахалине, понятно само собою, они должны быть очень часты..
The exiles are also driven from Sakhalin by that yearning for freedom inherent in man, which, under normal conditions, is one of his noblest qualities. While the exile is still young and strong, he tries to flee as far away as possible, to Siberia or to Russia. Usually he is caught, tried, and sent back to penal servitude, but this is not so terrible; in the slow march on foot across Siberia, in the frequent change of prisons, comrades and escorts, and in the adventures of the road, there is a peculiar poetry of its own, and still more resemblance to freedom than in the Voyevodsk prison or on the road gangs. Having grown weaker with the years and lost faith in his own legs, he flees somewhere nearer, to the Amur or even just into the taiga, or up a mountain, only to be farther from the prison, so as not to see the hateful walls and people, not to hear the clank of chains and convict talk. In the settlement of Korsakovsk there lives an exiled convict named Altukhov, an old man of sixty or more, who escapes in this fashion: he takes a piece of bread, locks up his hut, and, going no farther than half a verst from the settlement, sits down on a hill and looks at the taiga, the sea and the sky; having sat there for some three days, he returns home, takes more provisions, and goes back up the hill again... In the old days he was flogged for it; now people only laugh at these escapes of his. Some run off counting on a month or a week of freedom, others are satisfied with a single day. Even a day, but mine. The longing for freedom takes hold of certain people periodically, and in this respect resembles a recurring fever or the falling sickness; it is said to come on at a particular time of year or month, so that the more reliable convicts, sensing the attack coming on, take care each time to warn the authorities of their coming escape. All runaways, without distinction, are usually punished with the lash or the birch, but the mere fact that these escapes are so often, from beginning to end, senseless and absurd – that sober, quiet, family men will often run off without clothes, without bread, without purpose, without a plan, certain that they will be caught, risking their health, the authorities’ trust, their relative freedom and sometimes even their wages, risking freezing to death or being shot – this very absurdity alone ought to suggest to the Sakhalin doctors, on whom the decision to punish or not to punish depends, that in many cases they are dealing not with a crime but with an illness.
Гонит ссыльных из Сахалина также стремление к свободе, присущее человеку и составляющее, при нормальных условиях, одно из его благороднейших свойств. Пока ссыльный молод и крепок, то старается убежать возможно подальше, в Сибирь или Россию. Обыкновенно его ловят, судят, отправляют назад на каторгу, но это не так страшно; в медленном, пешеэтапном хождении по Сибири, в частой перемене тюрем, товарищей и конвойных и в дорожных приключениях есть своя особенная поэзия и все-таки больше похожего на свободу, чем в Воеводской тюрьме или на дорожных работах. Ослабевши с годами, потеряв веру в свои ноги, он бежит уже куда-нибудь поближе, на Амур или даже в тайгу, или на гору, только бы подальше от тюрьмы, чтобы не видеть постылых стен и людей, не слышать бряцанья оков и каторжных разговоров. В Корсаковском посту живет ссыльнокаторжный Алтухов, старик лет 60 или больше, который убегает таким образом: берет кусок хлеба, запирает свою избу и, отойдя от поста не больше как на полверсты, садится на гору и смотрит на тайгу, на море и на небо; посидев так дня три, он возвращается домой, берет провизию и опять идет на гору... Прежде его секли, теперь же над этими его побегами только смеются. Одни бегут в расчете погулять на свободе месяц, неделю, другим бывает достаточно и одного дня. Хоть день, да мой. Тоска по свободе овладевает некоторыми субъектами периодически и в этом отношении напоминает заной или падучую; рассказывают, будто она является в известное время года или месяца, так что благонадежные каторжные, чувствуя приближение припадка, всякий раз предупреждают о своем побеге начальство. Обыкновенно наказывают плетями или розгами всех бегунов без разбора, но уж одно то, что часто побеги от начала до конца поражают своею несообразностью, бессмыслицей, что часто благоразумные, скромные и семейные люди убегают без одёжи, без хлеба, без цели, без плана, с уверенностью, что их непременно поймают, с риском потерять здоровье, доверие начальства, свою относительную свободу и иногда даже жалованье, с риском замерзнуть или быть застреленным, – уже одна эта несообразность должна бы подсказывать сахалинским врачам, от которых зависит наказать или не наказать, что во многих случаях они имеют дело не с преступлением, а с болезнью.
Among the general causes of escape must also be counted the lifelong nature of the punishment. Among us, as is known, penal servitude is bound up with permanent settlement in Siberia; the man sentenced to hard labor is removed from normal human society without hope of ever returning to it, and thus, as it were, dies to the society in which he was born and raised. The convicts themselves say of one another: "The dead don’t come back from the graveyard." It is this utter hopelessness of the exile, and his despair, that bring him to his decision: to leave, to change his fate – it can’t get worse! If he runs, they say of him: "He’s gone to change his fate." If he is caught and brought back, that is described as: no luck, didn’t come off. Given the lifelong nature of exile, escape and vagrancy make up an inevitable, necessary evil, and even serve as a kind of safety valve. If there were some way to take from the exile his hope of escape as the sole means of changing his fate, of returning from the grave, then his despair, finding no outlet, might well express itself in some other way – and, no doubt, in a form crueler and more terrible than escape.
К общим причинам побегов следует отнести также пожизненность наказания. У нас, как известно, каторжные работы сопряжены с поселением в Сибири навсегда; приговоренный к каторге удаляется из нормальной человеческой среды без надежды когда-либо вернуться в нее и таким образом как бы умирает для того общества, в котором он родился и вырос. Каторжные так и говорят про себя: "Мертвые с погоста не возвращаются". Вот эта-то полная безнадежность ссыльного и его отчаяние приводят его к решению: уйти, переменить судьбу, – хуже не будет! Если он бежит, то так про него и говорят: "Он пошел менять судьбу". Если его ловят и возвращают, то это называется так: не пофортунило, не пофортовало. При пожизненности ссылки побеги и бродяжество составляют неизбежное, необходимое зло и даже служат как бы предохранительным клапаном. Если бы была какая-нибудь возможность отнять у ссыльного надежду на побег как на единственный способ изменить свою судьбу, вернуться с погоста, то его отчаяние, не находя выхода, быть может, проявляло бы себя как-нибудь иначе и, конечно, в более жестокой и ужасной форме, чем побег.
There is yet one more general cause of escapes: a belief in the ease, the impunity, and the near-legality of running away, although in reality escapes are not easy, are punished severely, and are considered a serious criminal offense. This strange belief has been nurtured in people for generations, and its origin is lost in the mists of that good old time when escape really was very easy and was even encouraged by the authorities. A works manager or a prison warden used to consider it a punishment from on high if his prisoners, for some reason, did not run off, and rejoiced when they left him in whole crowds. If, before the first of October – the time when winter clothing is issued – thirty or forty men ran off, that usually meant that thirty or forty sheepskin coats went into the warden’s pocket. According to Yadrintsev, the manager of a works, on receiving each new party of convicts, would customarily shout: "Whoever wants to stay, get your clothes; whoever’s going to run, has no need of them!" The authorities, by their own example, in effect legitimized escape, and the whole population of Siberia was raised in that spirit, so that to this day escape is not regarded as a sin. The exiles themselves speak of their own escapes only with laughter, or with regret that the escape failed, and it would be pointless to expect from them any repentance or pangs of conscience. Of all the runaways I had occasion to speak with, only one – a sick old man, chained to a wheelbarrow for repeated escapes – reproached himself bitterly for having run, and even then called his escapes not a crime but foolishness: "When I was younger I did foolish things, and now I have to suffer for it."
Есть еще одна общая причина побегов: это – вера в легкость, безнаказанность и почти законность побегов, хотя в действительности они нелегки, караются жестоко и считаются важным уголовным преступлением. Эта странная вера воспитывалась в людях поколениями, и начало ее теряется в тумане того доброго старого времени, когда бежать было в самом деле очень легко и побеги даже поощрялись начальством. Начальник завода или смотритель тюрьмы почитал для себя за наказание свыше, если его арестанты почему-либо не бегали, и радовался, когда они уходили от него целыми толпами. Если перед первым октября – временем, когда выдается зимняя одежда, – убегало 30 – 40 человек, то это значило обыкновенно, что 30 – 40 полушубков поступало в пользу смотрителя. По словам Ядринцева, начальник завода при приеме каждой новой партии обыкновенно выкрикивал: "Кто хочет оставаться, получай одежду, а кто в бега, тому незачем!" Начальство своим авторитетом как бы узаконивало побеги, в его духе воспитывалось всё сибирское население, которое и до сих пор побег не считает грехом. Сами ссыльные рассказывают о своих побегах не иначе, как со смехом или с сожалением, что побег не удался, и ждать от них раскаяния или угрызений совести было бы напрасно. Из всех бегавших, с которыми мне приходилось говорить, только один больной старик, прикованный к тачке за многократные побеги, с горечью упрекнул себя за то, что бегал, но при этом называл свои побеги не преступлением, а глупостью: "Когда помоложе был, делал глупости, а теперь страдать должен".
The particular causes of escape are numerous. I might point to dissatisfaction with the prison order, bad food in the prison, the cruelty of some superior or other, laziness, incapacity for labor, illness, weakness of will, a tendency to imitate others, a love of adventure... It happened that convicts would run off in whole parties for no other purpose than to "have a spree" about the island, and these sprees were accompanied by murders and every kind of vileness, which spread panic and embittered the population to the utmost. Let me tell of one escape undertaken for revenge. The private soldier Belov wounded the fugitive convict Klimenko while capturing him and escorted him to the Aleksandrovsk prison. Klimenko, once recovered, ran off again, this time with the sole aim of taking revenge on Belov. He went straight to a cordon, and there he was detained. "Take your godson back again," his comrades said to Belov, "it’s your good luck." So he led him off. Along the way the escort and the prisoner fell to talking. It was autumn, windy, cold... They stopped to smoke. When the soldier turned up his collar to light his pipe, Klimenko snatched his rifle from him and killed him outright, then, as if nothing had happened, returned to the Aleksandrovsk post, where he was detained and soon hanged.
Частные причины побегов многочисленны. Укажу на недовольство тюремными порядками, на дурную пищу в тюрьме, жестокость кого-либо из начальников, леность, неспособность к труду, болезни, слабость воли, склонность к подражанию, любовь к приключениям... Случалось, что каторжные целыми партиями убегали для того только, чтобы "погулять" по острову, и гулянья сопровождались убийствами и всякими мерзостями, наводившими панику и озлоблявшими население до крайности. Расскажу про побег ради мести. Рядовой Белов ранил при поимке беглокаторжного Клименко и конвоировал его в Александровскую тюрьму. Клименко, выздоровевши, опять бежал, и на этот раз с единственною целью – отомстить Белову. Он пошел прямо на кордон, и там его задержали. "Веди опять своего крестника, – сказали Белову товарищи, – твое счастье". Тот повел. Дорогою конвоир и арестант разговорились. Осень, ветер, холодно... Остановились покурить. Когда солдат поднял воротник, чтобы закурить трубку, Клименко выхватил у него ружье и убил его наповал, потом как ни в чем не бывало вернулся в Александровский пост, где был задержан и вскоре повешен.
And here is a case of love. The exiled convict Artem – I don’t recall his surname – a young man of about 20, served as a watchman at a government building in Naibuchi. He was in love with an Ainu woman living in one of the huts on the Naiba river, and, they say, his love was returned. He came under suspicion of theft and, as punishment, was transferred to the Korsakovsk prison, that is, 90 versts from his beloved. After that he took to running away from his post at Naibuchi to see her, and kept doing it until he was shot in the leg.
А вот и любовь. Ссыльнокаторжный Артем, – фамилии его не помню, – молодой человек лет 20, служил в Найбучи сторожем при казенном доме. Он был влюблен в аинку, жившую в одной из юрт на реке Найбе, и, говорят, пользовался взаимностью. Его заподозрили как-то в краже и в наказание перевели в Корсаковскую тюрьму, то есть за 90 верст от аинки. Тогда он стал бегать из поста в Найбучи для свидания с возлюбленной и бегал до тех пор, пока его не подстрелили в ногу.
Escapes also serve, at times, as a kind of business venture. Here is one form of such a venture, combining greed for money with the most despicable treachery. An old vagrant, gray from years of flight and adventure, picks out from the crowd of newcomers the better-off ones (newcomers almost always have money), and lures one of them into escaping together. It is not hard to persuade him; the newcomer runs off, and the vagrant kills him somewhere in the taiga and returns to prison. Another form of this business, more widespread, is based on the three rubles the treasury pays for the capture of a fugitive. Having arranged things beforehand with a private soldier or a Gilyak, several convicts escape from the prison and meet their escort at a prearranged spot, somewhere in the taiga or on the seashore; he leads them back to prison as caught men and receives three rubles for each; afterward, of course, the money is divided up. It is a comical sight when a small, puny Gilyak, armed with nothing but a stick, brings in six or seven broad-shouldered, formidable-looking vagrants at once. Once, in my presence, a private soldier named L., himself no picture of physical strength, brought in eleven men.
Побеги бывают также и предметом аферы. Вот один из видов аферы, соединяющий в себе жадность к деньгам с самым гнусным предательством. Старый, поседевший в бегах и приключениях бродяга высматривает в толпе новичков, кого побогаче (у новичков почти всегда бывают деньги), и сманивает его бежать вместе. Уговорить не трудно; новичок бежит, а бродяга где-нибудь в тайге убивает его и возвращается назад в тюрьму. Другой вид аферы, более распространенный, рассчитан на те три рубля, которые выдает казна за поимку беглого. Предварительно уговорившись с рядовым или гиляком, несколько человек каторжных бегут из тюрьмы и в условленном месте, где-нибудь в тайге или на морском берегу, встречаются со своим конвоиром; тот ведет их назад в тюрьму, как пойманных, и получает по три рубля за каждого; потом, конечно, происходит дележ. Бывает смешно смотреть, когда маленький тщедушный гиляк, вооруженный одною только палкой, приводит сразу 6 – 7 плечистых, внушительного вида бродяг. При мне однажды рядовой Л., тоже не отличающийся крепким сложением, привел 11 человек.
Until quite recently, prison statistics have hardly touched on the fugitives at all. For now it can only be said that those who run off most often are the exiles for whom the difference between the climate of Sakhalin and that of their homeland is most keenly felt. Here belong, above all, natives of the Caucasus, the Crimea, Bessarabia and Little Russia. One sometimes sees lists of men who have escaped or been returned, fifty or sixty names at a time, with not a single Russian surname among them – all Oglys, Suleimans and Hasans. There is also no doubt that men sentenced without term or for a long term run off more often than convicts of the third class, and those living inside the prison more often than those living outside it, and the young and the newcomers more often than the old-timers. Women run off far less often than men, and this is explained by the difficulties an escape presents for a woman, and partly by the fact that on Sakhalin she soon acquires firm attachments. Duties toward a husband and children keep people from running off, but it happens that even family men escape. Legally married couples run off less often than those living together without marriage. When I went from hut to hut, the convict women, asked where their partner was, would often answer: "How should I know? Go and find him."
Тюремная статистика до последнего времени почти не касалась беглых. Пока можно сказать только, что чаще всего бегут ссыльные, для которых наиболее чувствительна разница климатов Сахалина и их родины. Сюда относятся прежде всего уроженцы Кавказа, Крыма, Бессарабии и Малороссии. Случается видеть списки бежавших или возвращенных, иногда человек в 50 – 60, где нет ни одной русской фамилии, а всё Оглы, Сулейманы и Гасаны. Не подлежит также сомнению, что бессрочные и долгосрочные бегают чаще, чем каторжные третьего разряда, и живущие в тюрьме чаще, чем живущие вне ее, молодые и новички чаще, чем старожилы. Женщины бегают несравненно реже, чем мужчины, и это объясняется трудностями, какими обставлен для женщины побег, и отчасти тем, что на каторге она скоро обзаводится прочными привязанностями. Обязанности по отношению к жене и детям удерживают от побега, но случается, что убегают и семейные. Законные супруги бегают реже, чем незаконные. Бабы-каторжные, когда я обходил избы, на мой вопрос, где сожитель, часто мне отвечали: "А кто же его знает? Поди, сыщи".
Alongside exiles of the common sort, privileged people run off as well. Leafing through the alphabetical register at the Korsakovsk police office, I found a former nobleman who had both run away and been tried for a murder committed during his escape, and who had received 80 or 90 lashes. The well-known Lagiyev, sent here for the murder of the rector of the Tiflis seminary and employed as a teacher in Korsakovsk, escaped on Easter night of 1890 together with the convict Nikolsky, a priest’s son, and three other vagrants besides. Soon after Easter a rumor went round that three vagrants in "civilian" dress had been seen making their way along the shore toward Muravyovsky post, but that Lagiyev and Nikolsky were no longer with them; in all likelihood the vagrants had talked the young Lagiyev and his companion into escaping together and had then killed them on the way, in order to make use of their money and clothes. The son of an archpriest, K., sent here for murder, escaped to Russia, killed again there, and was returned to Sakhalin. Once, early in the morning, I saw him among a crowd of convicts near the mine: extraordinarily gaunt, stooped, with dull eyes, in an old summer coat and torn, loose trousers, half-asleep and shivering in the morning cold, he came up to the warden, who was standing beside me, and, taking off his cap and baring his balding head, began begging for something.
Наряду со ссыльными из простого звания, бегают и привилегированные. Перелистывая в корсаковском полицейском управлении алфавит, я нашел бывшего дворянина, который и бегал, и был судим за убийство, совершенное во время побега, и принял 80 или 90 плетей. Известный Лагиев, присланный за убийство ректора Тифлисской семинарии и бывший в Корсаковске учителем, бежал в пасхальную ночь 1890 г. вместе с каторжным Никольским, сыном священника, и еще с какими-то тремя бродягами. Вскоре после Пасхи разнесся слух, что будто видели трех бродяг в "цивильном" платье, пробиравшихся берегом к Муравьевскому посту, но уже Лагиева и Никольского с ними не было; по всей вероятности, бродяги подговорили молодого Лагиева и его товарища бежать вместе и дорогой убили их, чтобы воспользоваться их деньгами и платьем. Сын протоиерея К., присланный за убийство, бежал в Россию, убил там вновь и был возвращен на Сахалин. Как-то рано утром я его видел в толпе каторжников около рудника: необыкновенно тощий, сутулый, с тусклыми глазами, в старом летнем пальто и в порванных брюках навыпуск, заспанный, дрожа от утреннего холода, он подошел к смотрителю, который стоял рядом со мной, и, снявши картузик, обнажив свою плешивую голову, стал просить о чем-то.
To judge in what season of the year escapes occur most often, I will make use of the few figures I managed to find and record. In 1877, 1878, 1885, 1887, 1888 and 1889, 1,501 exiled convicts ran off. This number is distributed by month as follows: January – 117, February – 64, March – 20, April – 20, May – 147, June – 290, July – 283, August – 231, September – 150, October – 44, November – 35, and December – 100. If one were to plot a curve of escapes, its highest points would fall on the summer months and on those winter months when the frosts are severest. Clearly, the conditions favoring escape are warm weather, work outside the prison, the run of migratory fish, the ripening of berries in the taiga and of potatoes among the settlers, and then the sea covered with ice, when Sakhalin ceases to be an island. Both the summer and winter peaks are also favored by the arrival of new convict parties on the spring and autumn voyages. Fewest escapes occur in March and April, because in these months the rivers are breaking up and it becomes impossible to obtain food either in the taiga or from the settlers, who by spring are usually themselves without bread.
Для того чтобы судить, в какое время года чаще всего совершаются побеги, я воспользуюсь немногими цифрами, какие успел найти и записать. В 1877, 1878, 1885, 1887, 1888 и 1889 гг. убежало 1501 ссыльнокаторжных. Это число распределяется по месяцам так: январь – 117, февраль – 64, март – 20, апрель – 20, май – 147, июнь – 290, июль – 283, август – 231, сентябрь – 150, октябрь – 44, ноябрь – 35 и декабрь – 100. Если начертить кривую побегов, то высшие ее точки будут относиться к летним месяцам и к тем зимним, когда бывают наиболее сильные морозы. Очевидно, благоприятствующими моментами для совершения побегов служат теплая погода, работа вне тюрьмы, ход периодической рыбы, созревание в тайге ягод, а у поселенцев картофеля, затем море, покрытое льдом, когда Сахалин перестает быть островом. Летним и зимним повышениям благоприятствуют также прибытия новых партий в весенний и осенний рейсы. В марте и в апреле бегут менее всего, потому что в эти месяцы вскрываются реки и невозможно бывает добыть пищу ни в тайге, ни у поселенцев, которые обыкновенно к весне уже сидят без хлеба.
From the Aleksandrovsk prison in 1889, 15.33% of its average annual population escaped; from the Duye and Voyevodsk prisons, where, besides the guards, sentries with rifles also watch the convicts, 6.4% escaped in 1889, and from the prisons of the Tymovsk district, 9%. These figures refer to a single reporting year, but if one takes the entire mass of convicts over the whole time of their stay on the island, the proportion of those who at one time or another escaped, set against the total, comes out to no less than 60% – that is, out of every five men you see in the prison or on the street, three, most likely, have escaped at some point. From my conversations with the exiles I carried away this impression: everyone has run off at some point. Rarely does anyone go through his entire term of penal servitude without arranging himself something of a holiday I recall that once, as I was approaching a steamer on a launch, a barge was casting off from its side, packed tight with fugitives; some were gloomy, others were laughing; one of them had no legs at all – frostbitten off. They were being brought back from Nikolayevsk. Looking at this barge teeming with people, I could imagine how many more convicts must still be wandering about the mainland and the island!.
Из Александровской тюрьмы в 1889 г. бежало 15,33% ее среднего годового состава; из Дуйской и Воеводской тюрем, где, кроме надзирателей, стерегут арестантов часовые с ружьями, бежало в 1889 г. 6,4%, а из тюрем Тымовского округа – 9%. Эти цифры относятся к одному отчетному году, но если взять наличную массу каторжных за всё время ее пребывания на острове, то отношение бегавших в разное время к общему составу выразится не менее, как в 60%, то есть из каждых пяти человек, которых вы видите в тюрьме или на улице, наверное, трое уже бегали. Из разговоров с ссыльными я вынес такое впечатление: все бегали. Редко кто в продолжение своего каторжного срока не устраивал себе каникул Помнится, когда я подходил однажды на катере к пароходу, от борта отчаливала баржа, битком набитая беглыми; одни были мрачны, другие хохотали; у одного из них совсем не было ног – отморозил. Их возвращали из Николаевска. Глядя на эту кишащую народом баржу, я мог вообразить, сколько еще каторжных бродит по материку и по острову!.
An escape is usually conceived even back in the hold of the steamer or on the Amur barge, while the convicts are being brought to Sakhalin; along the way the old vagrants, who have already run from penal servitude before, acquaint the young ones with the geography of the island, with Sakhalin’s ways, with the surveillance, and with the blessings and hardships that an escape from Sakhalin promises. If, in the transit prisons and afterward in the steamer holds, the vagrants were kept apart from the newcomers, the latter might perhaps not be in such a hurry to run off. Newcomers usually escape soon, even immediately, after being handed over from the steamer. In 1879, in the very first days after arrival, sixty men escaped at once, having killed the guard soldiers.
Обыкновенно побег задумывается еще в пароходном трюме или в амурской барже, когда каторжных везут на Сахалин; по пути старики бродяги, уже бегавшие с каторги, знакомят молодых с географией острова, с сахалинскими порядками, с надзором и с теми благами и лишениями, какие сулит побег из Сахалина. Если бы в пересыльных тюрьмах и затем в пароходных трюмах бродяг держали отдельно от новичков, то последние, быть может, не торопились бы так с побегом. Новички убегают обыкновенно вскоре и даже немедленно по сдаче их с парохода. В 1879 г. в первые же дни по прибытии бежало сразу 60 человек, перебив караульных солдат.
To make an escape there is really no need for the preparations and precautions described in V. G. Korolenko’s fine story "The Vagrant." Escapes are strictly forbidden and are no longer encouraged by the authorities, but the conditions of local prison life, of supervision and of convict labor, and indeed the very nature of the terrain, are such that in the vast majority of cases it is simply impossible to prevent an escape. If today one has failed to get out of the prison through the open gate, tomorrow one can run off from the taiga, when twenty or thirty men go out to work under the watch of a single soldier; whoever did not escape from the taiga will wait a month or two more, until he is given out to some official as a house servant or to a settler as a laborer. All manner of precautions, deception of the authorities, breaking in, tunneling and the like, are needed only by that minority who sit in chains, in punishment cells, or in the Voyevodsk prison, and perhaps also by those who work in the mine, where sentries stand and pace almost the whole way from the Voyevodsk prison to Duye. Here the start of an escape carries some danger, but even so favorable occasions present themselves almost daily. To disguises and every sort of trick, often entirely unnecessary, resort those who seek out and love adventure, like the notorious "Golden Hand," who dressed as a soldier in order to escape.
Для того чтобы бежать, совсем нет надобности в тех приготовлениях и предосторожностях, какие описаны в прекрасном рассказе В. Г. Короленко "Соколинец". Побеги строго запрещены и уже не поощряются начальством, но условия местной тюремной жизни, надзора и каторжных работ, да и самый характер местности таковы, что в громадном большинстве случаев помешать побегу бывает невозможно. Если сегодня не удалось уйти из тюрьмы через открытые ворота, то завтра можно будет бежать из тайги, когда выйдут на работу 20 – 30 человек под надзором одного солдата; кто не бежал из тайги, тот подождет месяц-другой, когда отдадут к какому-нибудь чиновнику в прислуги или к поселенцу в работники. Всякие предосторожности, обман начальства, взломы, подкопы и т. п. нужны бывают только тому меньшинству, которое сидит в кандальных, в карцерах и в Воеводской тюрьме, и, пожалуй, тем еще, кто работает в руднике, где почти по всей линии от Воеводской тюрьмы до Дуэ стоят и ходят часовые. Здесь начало побега сопряжено с опасностью, но всё же благоприятные случаи представляются почти ежедневно. К переодеваньям и всяким фокусам, часто совершенно излишним, прибегают искатели и любители приключений, вроде Золотой Ручки, которая, для того чтобы бежать, переодевалась в солдатское платье.
Fugitives for the most part make their way north, to the narrow point of the strait between Capes Pogobi and Lazarev, or a little farther north still: here the land is empty, it is easy to hide from a cordon, and one can get a boat from the Gilyaks or build a raft oneself and cross to the other side, and if it is already winter, in good weather two hours are enough for the crossing. The farther north the crossing point, the closer it is to the mouth of the Amur, and so the less the danger of perishing from hunger and frost; near the mouth of the Amur there are many Gilyak villages, and not far off the town of Nikolayevsk, then Mariinsk, Sofiysk and the Cossack settlements, where one can hire on for the winter as a laborer, and where, it is said, there are even officials who give shelter and a piece of bread to these unfortunates. It happens that fugitives, not knowing which way is north, begin to circle and end up back at the very spot they set out from Once fugitives stole a compass in Duye in order to find north and get around the cordon at Cape Pogobi, and the compass led them straight to the cordon. I was told that of late the convicts, so as not to go along the guarded western coast, have begun trying another route – namely eastward, toward Nyi Bay, and from there along the shore of the Sea of Okhotsk north to Capes Maria and Elizabeth, and then south, so as to cross the strait opposite Cape Pronge. I was told that this route was chosen, among others, by the well-known Bogdanov, who escaped not long before my arrival. But this is hardly likely. It is true that along the whole length of the Tymi there is a Gilyak footpath and one comes upon yurts here and there, but the circuitous route from Nyi Bay is long and hard; one need only recall the hardships Polyakov endured making his way south from Nyi Bay, to appreciate the full risk of a journey from that bay northward.
Беглые большею частью пробираются к северу, к узкому месту пролива, что между мысами Погоби и Лазарева, или несколько севернее: здесь безлюдье, легко укрыться от кордона и можно достать у гиляков лодку или самим сделать плот и переправиться на ту сторону, а если уже зима, то при хорошей погоде для перехода достаточно двух часов. Чем севернее переправа, тем ближе к устью Амура и, значит, меньше опасности погибнуть от голода и мороза; у устья Амура много гиляцких деревушек, недалеко город Николаевск, потом Мариинск, Софийск и казацкие станицы, где на зиму можно наняться в работники и где, как говорят, даже среди чиновников есть люди, которые дают несчастным приют и кусок хлеба. Случается, что беглые, не зная, где север, начинают кружить и попадают обратно в то место, из которого вышли Однажды беглые украли в Дуэ компас, чтоб отыскать север и обойти кордон у мыса Погоби, и компас привел их как раз к кордону. Мне рассказывали, что в последнее время каторжные, чтобы не идти по охраняемому западному побережью, начинают уже пробовать другой путь, а именно на восток, к Ныйскому заливу, оттуда по берегу Охотского моря на север к мысу Марии и Елизаветы, и затем к югу, чтобы переплыть пролив против мыса Пронге. Рассказывали, что такой путь избрал, между прочим, известный Богданов, который бежал незадолго до моего приезда. Но это едва ли вероятно. Правда, на всем протяжении Тыми есть гиляцкая тропинка и попадаются юрты, но круговой путь от Ныйского залива длинен и труден; надо вспомнить, сколько лишений претерпел Поляков, спускаясь от Ныйского залива к югу, чтоб оценить весь риск путешествия от этого залива к северу.
Of how grim things go for fugitives I have already spoken. Fugitives, especially repeat offenders, gradually grow used to the taiga and the tundra, their feet adapt, and it is no wonder that some even sleep while walking. I was told that the Chinese vagrants known as "hunhuzy," who are sent to Sakhalin from the Maritime Province, can stay on the run longer than anyone else, since it is said they can live for whole months on nothing but roots and grasses alone..
О том, как жутко приходится беглым, я уже говорил. Беглые, особенно рецидивисты, мало-помалу привыкают к тайге и к тундре, ноги их приспособляются, и нет ничего мудреного, что некоторые даже спят на ходу. Мне говорили, что дольше всех могут находиться в бегах китайские бродяги "хунхузы", которых присылают на Сахалин из Приморской области, так как они будто бы могут по целым месяцам питаться одними только кореньями и травами..
It happens fairly often that fugitives try to swim the strait somewhere close to the prison. This calls for extraordinary boldness, a particularly lucky chance, and, above all, repeated prior experience, which has taught them how hard and risky the way north through the taiga is. Repeat-offender vagrants escaping from the Voyevodsk and Duye prisons put out to sea without delay, on the very first or second day after their escape. At that point there is no thought at all of storms and dangers, only the sheer animal fear of pursuit and the thirst for freedom: better to drown than not be free. They usually go down some 5 to 10 versts south of Duye, to Agnevo, build a raft there and hurry to sail off toward the misty far shore, separated from them by 60 to 70 miles of stormy, cold sea. In my time the vagrant Prokhorov, also known as Mylnikov, of whom I spoke in the previous chapter, escaped from the Voyevodsk prison in just this way On June 29, 1886, from the naval vessel Tungus, twenty miles short of Duye, a black speck was noticed on the surface of the sea; on drawing nearer, this is what was seen: on four logs lashed together, sitting on mounds of tree bark, two men were sailing off somewhere; beside them on the raft were a pail of fresh water, a loaf and a half of bread, an axe, about a pood of flour, a little rice, two tallow candles, a piece of soap and two bricks of tea. When they were taken aboard and asked who they were, it turned out that they were convicts from the Duye prison who had escaped on June 17 (meaning they had already been at large for 12 days), and that they were sailing – "over there, to Russia." Some two hours later a heavy storm rose, and the steamer could not put in to Sakhalin. One may ask what would have become of the fugitives in such weather had they not been taken aboard? See on this "Vladivostok," 1886, No. 31.. They also make off on scows and hay-barges, but every time the sea mercilessly smashes these craft or throws them up on shore. There was one case when convicts escaped on a launch belonging to the mining department In July 1887 the steamer "Tira" was taking on coal in the Duye roadstead. As usual, the coal was brought out to the ship’s side on barges towed by a steam launch. Toward evening the weather turned rough, and a storm began. The "Tira" could not hold at anchor and put out for De-Kastri. The barge was hauled ashore near Duye, and the launch went to the Aleksandrovsk post and took shelter in a small river there. At night, when the weather had eased somewhat, the launch’s crew, made up of convicts, presented the guard with a forged telegram from Duye ordering them to go out to sea at once to rescue barges with people aboard, said to have been swept from shore by the storm. Suspecting no deceit, the guard let the launch out of the harbor. But instead of heading south to Duye, the launch went north. Aboard were seven men and three women. By morning the weather had turned worse still. Near Cape Khoe the engine on the launch was flooded; nine people drowned and were washed up on shore, and only one man, who had been at the helm, saved himself on a plank. This sole survivor, by the name of Kuznetsov, now works at the mine at the Aleksandrovsk post in the service of the mining engineer. He served me tea. He is a sturdy, dark-complexioned, rather handsome man of about forty, seemingly proud and wild in manner; he reminded me of Tom Ayrton from "The Children of Captain Grant.". It happens too that convicts escape on the very vessels they are loading. In 1883, the convict Franz Kits escaped on the steamer "Triumf," having buried himself in the coal bunker. When he was found and pulled out of the pit, he answered every question with only one thing: "Give me water, I haven’t had a drink in five days."
Бывает нередко, что беглые пытаются переплыть пролив где-нибудь поблизости тюрьмы. Для этого нужны исключительная смелость, особенно счастливый случай, а главное, многократный предварительный опыт, научивший, как труден и рискован путь к северу через тайгу. Убегающие из Воеводской и Дуйской тюрем бродяги-рецидивисты пускаются в море немедля, в первый же или второй день после побега. Тут уж никаких соображений насчет бурь и опасностей, а один лишь животный страх погони и жажда свободы: хоть утонуть, да на воле. Обыкновенно они спускаются верст на 5 – 10 южнее Дуэ, к Агнево, устраивают тут плот и спешат уплыть к туманному берегу, отделенному от них 60 – 70 милями бурного, холодного моря. При мне из Воеводской тюрьмы бежал таким образом бродяга Прохоров, он же Мыльников, о котором я говорил в предыдущей главе 29 июня 1886 г., с военного судна "Тунгус", не доходя 20 миль до Дуэ, заметили на поверхности моря черную точку; когда подошли поближе, то увидели следующее: на четырех связанных бревнах, сидя на возвышениях из древесной коры, плыли куда-то два человека, около них на плоту были ведро с пресною водой, полтора каравая хлеба, топор, около пуда муки, немножко рису, две стеариновые свечи, кусок мыла и два кирпича чаю. Когда их взяли на борт и спросили, кто они, то оказалось, что это арестанты Дуйской тюрьмы, бежавшие 17 июня (значит, бывшие в бегах уже 12 дней), и что плывут они – "вон туда, в Россию". Часа через два поднялся сильный шторм, и пароход не мог пристать к Сахалину. Спрашивается, что случилось бы в такую погоду с беглыми, если б их не приняли на судно? См. об этом "Владивосток", 1886 г., No 31.. Уплывают также на баржах-шаландах и на сеноплавках, но море всякий раз безжалостно разбивает эти баржи или выкидывает их на берег. Был один случай, когда каторжные бежали на катере, принадлежащем горному ведомству В июле 1887 г. на Дуйском рейде нагружался углем пароход "Тира". По обыкновению, уголь доставлялся к борту на баржах, которые водил на буксире паровой катер. К вечеру засвежело, и начался шторм. "Тира" не могла держаться на якорях и ушла в де-Кастри. Баржу вытащили на берег около Дуэ, а катер ушел в Александровский пост и укрылся там в речке. Ночью, когда погода несколько утихла, катерная прислуга, состоявшая из каторжных, предъявила надзирателю подложную телеграмму из Дуэ, в которой было приказание немедленно отправиться на катере в море для спасения барж с людьми, будто бы унесенных штормом от берега. Не подозревая обмана, надзиратель выпустил катер из пристани. Но, вместо того чтобы идти на юг к Дуэ, катер пошел на север. На нем было семь мужчин и три женщины. К утру погода изменилась к худшему. Около мыса Хоэ залило в катере машину; девять человек утонули и были выброшены на берег, и спасся на доске только один, бывший на катере рулевым. Этот единственный спасшийся, по фамилии Кузнецов, служит теперь на руднике в Александровском посту у горного инженера. Он мне подавал чай. Это крепкий, смуглый, довольно красивый мужчина лет сорока, по-видимому, гордый и дикий; он мне напомнил Тома Айртона из "Детей капитана Гранта".. Случается, что каторжные убегают на тех же самых судах, которые они грузят. В 1883 г. на пароходе "Триумф" бежал каторжный Франц Киц, зарывшись в угольную яму. Когда его нашли и вытащили из ямы, то он на все вопросы отвечал только одно: "Дайте воды, я не пил пять дней".
Having reached the mainland by one means or another, fugitives head west, living on charity, hiring themselves out as laborers where they can, and stealing whatever is left unguarded. They steal cattle, vegetables, clothing – in short, anything that can be eaten, worn, or sold. They are caught, held for a long time in prisons, tried, and sent back with terrifying record sheets, but many, as readers know from court cases, make it as far as the Khitrov Market in Moscow and even to their native villages. In Palevo, the baker Goryachy, a simple, frank, and apparently kind man, told me how he made it back to his village, saw his wife and children, and how he was sent back to Sakhalin, where he is now serving his second term. It is also said, and it has been suggested in print, that American whalers take fugitive convicts aboard their ships and carry them off to America "American whalers used to take fugitives from Botany Bay," says the Old Nerchinsk Hand, "they will take fugitives from Sakhalin too." – "Moskovskiye Vedomosti," 1875, No. 67.. This is, of course, possible, but I have not heard of a single such case. American whalers, who work the Sea of Okhotsk, rarely come near Sakhalin, and it happens still more rarely that they should come near it just when fugitives happen to be on the deserted eastern shore. According to Mr. Kurbsky ("Golos," 1875, No. 312), on the right bank of the Mississippi, in Indian Territory, whole parties of vaqueros of Sakhalin convict origin are said to be living. These vaqueros, if they exist at all, made their way to America not on whaling ships but, most likely, through Japan. In any case, escapes not to Russia but abroad, although rare, do happen, and this is beyond any doubt. As far back as the eighteen-twenties our convicts used to escape from the Okhotsk salt works to the "warm" – that is, the Sandwich Islands E...v., "Exiled Convicts in Okhotsk," – "Russkaya Starina," vol. XXII. And here, incidentally, is an interesting case. In 1885 a report appeared in the Japanese newspapers that nine foreigners had been shipwrecked near Sapporo. The authorities sent officials to Sapporo to render them assistance. The foreigners, as best they could, explained to the men sent to them that they were Germans, that their schooner had wrecked and that they had saved themselves in a small boat. They were then transferred from Sapporo to Hakodate. There people spoke to them in English and in Russian, but they understood neither language and answered only "German, German." Somehow it was learned which of them was the ship’s captain, and when this captain was offered an atlas and asked to point out the site of the wreck, he ran his finger over the map for a long time and could not find Sapporo. The answers altogether were unclear. At that time our vessel "Kreiser" was anchored at Hakodate. The governor-general asked the commander to provide a German interpreter. The commander sent his senior officer. Suspecting that these were Sakhalin convicts, the very fugitives who had recently attacked the Cape Crillon lighthouse, the senior officer resorted to a trick: he lined them up in a row and gave the command in Russian: "About face, march!" One of the foreigners could not keep up his role and at once carried out the order, and thus it was learned to what nation these cunning Odysseuses in fact belonged. See on this "Vladivostok," 1885, Nos. 32 and 38..
Попав так или иначе на материк, беглые держат путь к западу, питаясь Христовым именем, нанимаясь, где можно, в работники и воруя всё, что плохо лежит. Крадут они скот, овощи, платье, – одним словом, всё, что можно съесть, надеть на себя или продать. Их ловят, долго держат в тюрьмах, судят и отсылают назад со страшными статейными списками, но многие, как известно читателям по судебным процессам, доходят и до московского Хитрова рынка и даже до родной деревни. В Палеве хлебопек Горячий, простоватый, откровенный и, по-видимому, добрый человек, рассказывал мне, как он дошел до своей деревни, повидался с женою и детками и как опять был сослан на Сахалин, где кончает уже второй срок. Говорят, и в печати, между прочим, высказывалось предположение, будто беглых каторжных принимают на свои суда американские китобои и увозят их в Америку "Американские китобои принимали беглых из Ботанибея, – говорит Нерчинский Старожил, – будут принимать беглых и на Сахалине". – "Московские ведомости", 1875 г., No 67.. Это, конечно, возможно, но я не слыхал ни об одном таком случае. Американские китобои, промышляющие в Охотском море, редко подходят к Сахалину, и еще реже случается, чтобы они подходили именно в то время, когда на пустынном восточном берегу находятся беглые. По словам г. Курбского ("Голос", 1875 г., No 312) в Indian-Territory, на правой стороне Миссисипи, живут целые партии вачеро из сахалинских каторжников. Эти вачеро, если они существуют на самом деле, пробрались в Америку не на китобойных судах, а, вероятно, через Японию. Во всяком случае побеги не в Россию, а за границу, хотя и редко, но бывают, и это не подлежит никакому сомнению. Еще в двадцатых годах наши каторжные бегали из охотского солеваренного завода на "теплые", то есть Сандвичевы острова Э...в. Ссыльнокаторжные в Охотске. – "Русская старина", том XXII. А вот, кстати, интересный случай. В 1885 г. в японских газетах появилось известие, что близ Саппоро потерпели крушение девять каких-то иностранцев. Власти послали в Саппоро чиновников, чтоб оказать им помощь. Иностранцы, как умели, объяснили посланным, что они германцы, что шкуна их потерпела крушение и спаслись они на маленькой лодке. Затем их перевели из Саппоро в Хокодате. Здесь с ними заговорили по-английски и по-русски, но ни того, ни другого языка они не понимали и отвечали только "жерман, жерман". Кое-как узнали, кто из них капитан судна, и когда этому капитану предложили атлас и попросили его указать место крушения, то он долго водил пальцем по карте и не нашел Саппоро. Ответы вообще были не ясны. Тогда в Хокодате стоял наш "Крейсер". Генерал-губернатор обратился к командиру с просьбой – дать переводчика немецкого языка. Командир послал старшего офицера. Подозревая, что это сахалинские каторжники, те самые беглые, которые недавно сделали нападение на Крильонский маяк, старший офицер пустился на хитрости: он выстроил их в шеренгу и скомандовал по-русски: "Налево кругом марш!" Один из иностранцев не выдержал своей роли и тотчас же исполнил команду, и таким образом узнали, к какой нации принадлежали эти хитроумные Одиссеи. См. об этом "Владивосток", 1885 г., No 32 и 38..
The fear inspired by fugitive convicts is great, and this explains why the punishment imposed for escape is so severe and so shocking in its harshness. When some notorious vagrant escapes from the Voyevodsk prison or from the chained-convict block, word of it spreads fear not only among the Sakhalin population but even among the residents of the mainland; it is told that when the man known as Blokha once escaped, the rumor of it so alarmed the residents of the town of Nikolayevsk that the local police chief found it necessary to send a telegraphic inquiry: was it true that Blokha had escaped This Blokha is notorious both for his escapes and for having cut down a number of Gilyak families. Latterly he has been kept in the chained-convict block, in irons on both hands and feet. When the governor-general made a tour of the chained-convict blocks with the head of the island, the latter ordered the hand-irons removed from Blokha, taking from him at the same time his word of honor that he would not run off again. It is interesting that this Blokha has a reputation for honesty. When he is flogged, he shouts: "It’s for my sins, Your Excellency! For my sins! Serves me right!" It may very well be that he will keep his word. Convicts value a reputation for honesty.? The chief danger that escapes pose to society lies, first, in the fact that they foster and sustain vagrancy, and second, in the fact that they place nearly every fugitive in an illegal position in which, in the overwhelming majority of cases, he cannot help but commit new crimes. The largest contingent of repeat offenders is made up of fugitives; the most terrible and brazen crimes committed on Sakhalin to this day have been the work of fugitives.
Страх перед беглыми каторжниками велик, и этим объясняется, почему наказание, налагаемое за побеги, так серьезно и так поражает своею суровостью. Когда из Воеводской тюрьмы или из кандальной бежит какой-нибудь известный бродяга, то молва об этом наводит страх не только на сахалинское население, но даже на жителей материка; рассказывают, что когда однажды бежал Блоха, то слух об этом навел на жителей г. Николаевска такой страх, что местный исправник нашел нужным запросить по телеграфу: правда ли, что бежал Блоха Этот Блоха знаменит своими побегами и тем, что перерезал много гиляцких семейств. В последнее время он содержался в кандальной в ручных и ножных кандалах. Когда генерал-губернатор обходил с начальником острова кандальные, то последний приказал снять с Блохи ручные кандалы и при этом ваял с него честное слово, что он уже больше не будет бегать. Интересно, что этот Блоха слывет за честного. Когда его секут, то он кричит: "За дело меня, ваше высокоблагородие! За дело! Так мне и надо!" Очень возможно, что он сдержит свое слово. Каторжникам нравится репутация честного.? Главная опасность, какую представляют для общества побеги, заключается в том, во-первых, что они развивают и поддерживают бродяжество и, во-вторых, ставят почти каждого беглого в нелегальное положение, когда он, в громадном большинстве случаев, не может не совершать новых преступлений. Наибольший контингент рецидивистов составляют беглые; самые страшные и дерзкие преступления на Сахалине до сих пор были совершаемы беглыми.
At present the chief means employed to prevent escapes are repressive measures. Such measures reduce the number of escapes, but only up to a certain limit, and repression, carried to its ideal perfection, would still not rule out the possibility of escape. There is a limit beyond which repressive measures cease to be effective. As is well known, a convict will go on running even while a sentry is taking aim at him; nor is he deterred from escape by a storm, or by the certainty that he will drown. And there is a limit past which repressive measures themselves become a cause of escapes. Thus, for instance, the deterrent punishment for escape, consisting of adding several more years of hard labor to the old term, increases the number of men sentenced without term or for a long term, and thereby increases the number of escapes as well. Generally speaking, repressive measures have no future in the fight against escapes; they run sharply counter to the ideals of our legislation, which sees in punishment above all a means of reform. When all the energy and inventiveness of the jailer, day after day, goes only into placing the convict under such complicated physical conditions as would make escape impossible, then there can no longer be any talk of reform, only of turning the convict into a beast, and the prison into a menagerie. Nor are such measures practical: in the first place, they always weigh as a burden on the population, who are guiltless of any escape, and in the second place, confinement in a tightly built prison, chains, cells of every kind, dark cells and wheelbarrows all render a man unfit for work.
В настоящее время для предупреждения побегов употребляются главным образом репрессивные меры. Эти меры уменьшают число побегов, но только до известного предела, и репрессия, доведенная до своего идеального совершенства, все-таки не исключала бы возможности побегов. Есть предел, дальше которого репрессивные меры уже перестают быть действительными. Как известно, каторжный продолжает бежать даже в то время, когда в него прицеливается часовой; его не удерживает от побега также ни шторм, ни уверенность, что он утонет. И есть предел, перейдя который, репрессивные меры уже сами становятся причиною побегов. Так, например, устрашающее наказание за побеги, состоящее из прибавки нескольких лет каторги к старому сроку, увеличивает число бессрочных и долгосрочных, и тем самым увеличивает и число побегов. Вообще говоря, репрессивные меры в борьбе с побегами не имеют будущности, они сильно расходятся с идеалами нашего законодательства, которое в наказании видит прежде всего средство к исправлению. Когда вся энергия и изобретательность тюремщика изо дня в день уходит только на то, чтобы поставить арестанта в такие сложные физические условия, которые сделали бы невозможным побег, то тут уже не до исправления, и может быть разговор только о превращении арестанта в зверя, а тюрьмы – в зверинец. Да и непрактичны эти меры: во-первых, они всегда ложатся гнетом на население, неповинное в бегах, и, во-вторых, заключение в крепко устроенной тюрьме, кандалы, всякого рода карцеры, темные и тачки делают человека неспособным к работе.
So-called humane measures – any improvement in the convict’s life, whether it be an extra piece of bread or the hope of a better future – also markedly lower the number of escapes. Let me give an example: in 1885, 25 settlers escaped, while in 1887, after the harvest of 1886, only 7 did. Settlers run off far less often than convicts, and peasants from among the exiled hardly run off at all. Fewest of all escape from the Korsakovsk district, because there the harvests are better, short-term men predominate among the convicts, the climate is milder, and it is easier to obtain peasant status than in northern Sakhalin, and, once a man’s term of hard labor is served, there is no need for him to go back to the mine to earn his daily bread. The easier the convict’s life, the less the danger of his running off, and in this respect one may set real store by such measures as the improvement of prison order, the building of churches, the founding of schools and hospitals, provision for the families of exiles, opportunities to earn wages, and so on.
Так называемые гуманные меры, всякое улучшение в жизни арестанта, будет ли то лишний кусок хлеба или надежда на лучшее будущее, тоже значительно понижают число побегов. Приведу пример: в 1885 г. бежало 25 поселенцев, а в 1887 г., после урожая 1886 г., только 7. Поселенцы бегают гораздо реже, чем каторжные, а крестьяне из ссыльных почти совсем не бегают. Меньше всего бегают из Корсаковского округа, потому что здесь урожаи лучше, преобладают среди арестантов краткосрочные, климат мягче и легче получить крестьянские права, чем на Северном Сахалине, а по отбытии каторги, чтобы добыть себе кусок хлеба, нет надобности возвращаться в рудник. Чем легче живется арестанту, тем меньше опасности, что он убежит, и в этом отношении можно признать очень надежными такие меры, как улучшение тюремных порядков, постройка церквей, учреждение школ и больниц, обеспечение семейств ссыльных, заработки и т. п.
For every fugitive caught and delivered to the prison, as I have already said, private soldiers, Gilyaks, and others engaged in catching fugitives receive from the treasury a payment of three rubles a head. There is no doubt that this money reward, tempting to a hungry man, aids the business and increases the number of the "caught, found dead and killed," but this help, of course, in no way makes up for the harm that must inevitably be done to the island’s population by the base instincts these three-ruble notes awaken in it. Whoever is obliged, like a soldier or a robbed settler, to catch fugitives will catch them even without the three rubles, while for whoever hunts them not out of official duty or need but out of mercenary calculation, the hunt becomes a vile trade, and these three rubles are an indulgence of the basest kind.
За каждого пойманного и доставленного в тюрьму беглого, как я уже говорил, рядовые, гиляки и вообще занимающиеся ловлей беглых получают от казны денежное вознаграждение в размере трех рублей за голову. Нет сомнения, что денежное вознаграждение, соблазнительное для голодного человека, помогает делу и увеличивает число "пойманных, найденных мертвыми и убитых", но помощь эта, конечно, совсем не окупает того вреда, какой неминуемо должны причинять населению острова дурные инстинкты, пробуждаемые в нем этими трехрублевками. Кто вынужден, как солдат или ограбленный поселенец, ловить беглых, тот поймает и без трех рублей, а кто ловит не по долгу службы и не по нужде, а из соображений корыстного свойства, для того ловля составляет гнусный промысел, а эти три рубля являются поблажкой самого низменного свойства.
According to the data available to me, of 1,501 who escaped, 1,010 convicts were caught or returned of their own accord; 40 were found dead or killed in the course of pursuit; 451 men went missing without a trace. So out of the whole mass of runaways, Sakhalin loses a full third, notwithstanding its insular position. In the "Vedomosti" from which I took these figures, those who returned voluntarily and those who were caught are shown as a single number, and those found dead and those killed in pursuit are likewise not distinguished, so that it is impossible to know what proportion is due to the man-hunters and what percentage of fugitives perish from soldiers’ bullets According to the degree of culpability, the "Statute on Exiles" distinguishes between escape and mere absence, escape within Siberia and escape beyond it, as well as a first, second, third, fourth and subsequent escape. For a convict, it is counted as an absence rather than an escape if he is caught within three days, or if he returns voluntarily within seven days of the start of his flight. For a settler these terms are extended, in the first case to seven days, in the second to fourteen. Escape beyond Siberia is considered a more serious crime and is punished more severely than escape within Siberia; this distinction is presumably built on the notion that escape into European Russia requires a far greater exertion of evil will than escape into some Siberian province. The mildest punishment prescribed for a convict’s escape is forty lashes and an extension of his term of hard labor by four years, and the harshest is a hundred lashes, penal servitude without term, chaining to a wheelbarrow for three years, and detention in the probationary class for twenty years. See articles 445 and 446 of the "Statute on Exiles," 1890 edition..
По имеющимся у меня данным, из 1501 бежавших поймано и добровольно вернулось 1010 каторжных; найдено мертвыми и убито при преследовании 40; без вести пропало 451 человек. Стало быть, из всей массы бегающих Сахалин теряет одну треть, несмотря на свое островное положение. В "Ведомостях", откуда я брал эти цифры, добровольно вернувшиеся и пойманные показаны в одном числе, найденные мертвыми и убитые при преследовании тоже показаны нераздельно, и потому неизвестно, какое число относится на долю поимщиков и какой процент беглых погибает от солдатских пуль По степени наказуемости "Устав о ссыльных" различает побег и отлучку, побег в Сибири и вне Сибири, а также побеги первый, второй, третий, четвертый и последующие. Для каторжного признается отлучкой, а не побегом, если его ловят ранее трех дней или же он добровольно возвращается ранее семи дней со времени начала побега. Для поселенца эти сроки увеличены в первом случае до семи, во втором до четырнадцати дней. Побег вне Сибири считается более важным преступлением и карается строже, чем побег в Сибири; это различие построено, вероятно, на том соображении, что для побега в Европейскую Россию требуется гораздо большего напряжения злой воли, чем для побега в какую-нибудь сибирскую губернию. Самое слабое наказание, какое полагается каторжнику за побег, это – сорок плетей и продолжение срока каторжных работ на четыре года, и самое сильное – сто плетей, бессрочная каторга, прикование к тележке на три года и содержание в разряде испытуемых двадцать лет. См. ст. 445 и 446 "Устава о ссыльных", изд. 1890 г..
XXIII
XXIII
Sickness and mortality among the exiled population. – The medical organization. – The infirmary at Aleksandrovsk.
Болезненность и смертность ссыльного населения. – Медицинская организация. – Лазарет в Александровске.
In 1889, across all three districts, 632 convicts of both sexes were listed as weak and unfit for work, which made up 10.6% of the total number. Thus one weak and work-unfit man is found for every ten. As for the population fit for work, it too fails to give an impression of full health. Among the exiled men one will not meet the well-fed, plump, ruddy-cheeked type; even the settlers who do nothing at all are gaunt and pale. In the summer of 1889, of 131 convicts working on the road at Taraika, 37 were sick, and the rest appeared before the visiting head of the island "in the most dreadful state: ragged, many without shirts, bitten by mosquitoes, scratched by tree branches, yet no one complained" (order of 1889, No. 318).
В 1889 г. по всем трем округам было показано слабосильных и неспособных к работе каторжных обоего пола 632, что составляло 10,6% всего числа. Таким образом, один слабосильный и неспособный к работе приходится на 10 человек. Что касается способного к работе населения, то и оно не производит впечатления вполне здорового. Среди ссыльных мужчин вы не встретите хорошо упитанных, полных и краснощеких; даже ничего не делающие поселенцы тощи и бледны. Летом 1889 г. из 131 каторжных, работавших в Тарайке на дороге, было 37 больных, а остальные явились к приехавшему начальнику острова "в самом ужасном виде: ободранные, многие без рубах, искусанные москитами, исцарапанные сучьями деревьев, но никто не жаловался" (приказ 1889 г., No 318).
Those seeking medical help in 1889 numbered 11,309; in the medical report from which I take this figure, exiles and free people are shown together, but the compiler of the report notes that the main body of the sick was made up of exiled convicts. Given that soldiers are treated by their own military doctors, and officials and their families at home, it must be assumed that the figure of 11,309 includes only exiles and their families, with convicts forming the majority, and that thus every exile and person connected with exile sought medical help at least once a year In 1874, in the Korsakovsk district, the ratio of the sick to the total population was 227.2 to 100. Sintsovsky, physician: "The Hygienic Conditions of Exiled Convicts," – "Zdorovye," 1875, No. 16..
Обращавшихся за медицинскою помощью в 1889 г. было 11309; в медицинском отчете, откуда я беру эту цифру, ссыльные и свободные показаны нераздельно, но составитель отчета замечает, что главный контингент больных составляли ссыльнокаторжные. Ввиду того, что солдаты лечатся у своих военных врачей, а чиновники и их семьи у себя на дому, надо думать, что в число 11309 вошли только ссыльные и их семьи, причем каторжные составляли большинство, и что таким образом каждый ссыльный и прикосновенный к ссылке обращался за медицинскою помощью не менее одного раза в год В 1874 г. в Корсаковском округе заболевшие относились к общему числу, как 227,2: 100. Синцовский, врач: Гигиеническая обстановка ссыльнокаторжных. – "Здоровье", 1875 г., No 16..
I can judge the sickness rate of the exiled population only from the report for 1889, but unfortunately it is compiled from the data of the hospital "true books," which are kept here extremely carelessly, so that I had to take the church registers of births and deaths as well, and copy out from them the causes of death over the last ten years. The causes of death are recorded almost every time by the priests from the notes of doctors and medical assistants, and there is a good deal of fancy in it Among other things, I came across such diagnoses here as "excessive drinking from the breast," "undeveloped for life," "spiritual disease of the heart," "inflammation of the body," "internal exhaustion," "curious pneumonia," "Shper," and so on., but on the whole this material is, in essence, the same as in the "true books," neither better nor worse. It is understood that neither of these two sources was in any way sufficient, and everything the reader will find below about sickness and mortality is not a picture, but only faint outlines.
О болезненности ссыльного населения я могу судить только по отчету за 1889 г., но, к сожалению, он составлен по данным больничных "Правдивых книг", которые ведутся здесь крайне неряшливо, так что мне пришлось еще взять на помощь церковные метрические книги и выписать из них причины смерти за последние десять лет. Причины смерти почти всякий раз регистрируются священниками по запискам врачей и фельдшеров, много тут фантазии Между прочим, я встречал тут такие диагнозы, как неумеренное питье от груди, неразвитость к жизни, душевная болезнь сердца, воспаление тела, внутреннее истощение, курьезный пневмоний, Шпер и проч., но в общем этот материал по существу тот же, что и в "Правдивых книгах", не лучше и не хуже. Понятно, что обоих этих источников было далеко не достаточно, и всё, что найдет ниже читатель о болезненности и смертности, не картина, а одни лишь слабые контуры.
Those diseases which the report classes under two separate headings – contagious-epidemic and epidemic – have thus far had little spread on Sakhalin. Thus measles was registered only 3 times in 1889, and scarlet fever, diphtheria and croup not once. Death from these diseases, which chiefly afflict children, is mentioned in the registers over ten years only 45 times. Included in this number are cases of "quinsy" and "throat inflammation" that had a contagious and epidemic character, as was indicated to me each time by a series of children’s deaths within a short span of time. Epidemics usually began in September or October, when sick children were brought to the colony on the ships of the Volunteer Fleet; the course of the epidemics tended to be long but sluggish. Thus in 1880, in the Korsakovsk parish, "quinsy" began in October and ended in April of the following year, carrying off 10 children in all; a diphtheria epidemic in 1888 began in the Rykovskoye parish in autumn and lasted the whole winter, then passed to the Aleksandrovsk and Duye parishes and died out there in November 1889 – that is, it lasted a full year; 20 children died. Smallpox is registered once in the report, and over ten years 18 souls died of it; there were two epidemics in the Aleksandrovsk district: one in 1886 from December to June, and another in the autumn of 1889. Those terrible smallpox epidemics that once swept through all the islands of the Sea of Japan and the Sea of Okhotsk as far as Kamchatka, and at times wiped out entire peoples, such as the Ainu, no longer occur here now, or at least nothing is heard of them. Pockmarked faces are common among the Gilyaks, but this is the fault of chickenpox (varicella), which, in all likelihood, never dies out among the natives On an epidemic of this disease that swept over the whole of Sakhalin in 1868, and on smallpox vaccination among the natives in 1858, see Vasilyev’s "A Journey to the Island of Sakhalin," – "Arkhiv Sudebnoy Meditsiny," 1870, No. 2. Against the itching of varicella the Gilyaks use rendered seal fat, with which they smear the whole body. Because the Gilyaks never wash, their chickenpox is accompanied by an itching such as never occurs among Russians; sores form from the scratching. In 1858 there was a genuine outbreak of smallpox on Sakhalin, extremely malignant; one old Gilyak told Dr. Vasilyev that of every three, two died..
Те болезни, которые в отчете отнесены к двум отдельным группам – заразно-повальным и эпидемическим, до сих пор на Сахалине имели слабое распространение. Так, корь в 1889 г. была зарегистрирована только 3 раза, а скарлатина, дифтерит и круп ни разу. Смерть от этих болезней, которым подвержен по преимуществу детский возраст, упоминается в метрических книгах за десять лет только 45 раз. В это число вошли "жабы" и "воспаления горла", имевшие заразный и эпидемический характер, на что всякий раз указывал мне ряд детских смертей в короткий промежуток времени. Эпидемии обыкновенно начинались в сентябре или октябре, когда на пароходах Добровольного флота привозили в колонию больных детей; течение эпидемий бывало продолжительное, но вялое. Так, в 1880 г. в Корсаковском приходе "жаба" началась в октябре и кончилась в апреле следующего года, похитив всего 10 детей; эпидемия дифтерита в 1888 г. началась в Рыковском приходе осенью и продолжалась всю зиму, затем перешла в Александровский и Дуйский приходы и погасла здесь в ноябре 1889 г., то есть держалась целый год; умерло 20 детей. Оспа зарегистрирована в отчете один раз, а за десять лет умерло от нее 18 душ; были две эпидемии в Александровском округе: одна в 1886 г. с декабря по июнь и другая в 1889 г. осенью. Тех грозных эпидемий оспы, которые когда-то эпидемически проходили через все острова Японского и Охотского морей до Камчатки включительно и уничтожали порой целые племена, вроде айно, теперь уже не бывает здесь, или по крайней мере про них не слышно. Рябые лица среди гиляков встречаются часто, но виновата в этом ветряная оспа (varicella), которая, по всей вероятности, не переводится у инородцев Об эпидемии этой болезни, охватившей весь Сахалин в 1868 г., и об оспопрививании у инородцев в 1858 г. см. Васильева "Поездка на остр‹ов› Сахалин". – "Архив судебной медицины", 1870 г., No 2. Против зуда при varicella гиляки употребляют топленый тюлений жир, которым намазывают все тело. Оттого, что гиляки никогда не моются, у них ветряная оспа сопровождается таким зудом, какого никогда не бывало у русских; от расчесывания образовывались язвы. В 1858 году на Сахалине была настоящая оспа, чрезвычайно злокачественная: один старый гиляк говорил д-ру Васильеву, что из троих двое умирало..
As for typhoid fevers, the report registers typhoid fever 23 times, with a mortality of 30%, and relapsing and spotted typhus 3 times each, with no deaths. In the church registers, death from typhoid and fevers is shown 50 times, but these are all isolated cases, scattered through the registers of all four parishes over a span of ten years. In no correspondence have I come across any indication of typhoid epidemics, and in all likelihood there were none. According to the report, typhoid fever was observed only in the two northern districts; its causes are given as a lack of clean drinking water, contamination of the soil near the prisons and rivers, and also overcrowding. I myself never once saw a case of typhoid fever in northern Sakhalin, although I went through all the huts there and visited the infirmaries; some doctors assured me that this form does not occur on the island at all, and I remain in considerable doubt about it. As for relapsing and spotted typhus, all the cases that have occurred on Sakhalin so far I take to be imported, like scarlet fever and diphtheria; one must suppose that acute infectious diseases have so far found the island ground unfavorable to their development.
Что касается тифов, то в отчете брюшной был зарегистрирован 23 раза со смертностью в 30%, возвратный же и сыпной по 3 раза, без смертных случаев. В метрических книгах смерть от тифов и горячек показана 50 раз, но всё это единичные случаи, разбросанные по книгам всех четырех приходов на протяжении десяти лет. Ни в одной корреспонденции я не встречал указания на тифозные эпидемии и, по всей вероятности, их не было. По отчету, брюшной тиф наблюдался только в двух северных округах; причиною его указаны недостаток чистой питьевой воды, загрязнение почвы близ тюрем и рек, а также теснота и скученность. Мне лично ни разу не пришлось видеть на Сев‹ерном› Сахалине брюшного тифа, хотя я обошел там все избы и бывал в лазаретах; некоторые врачи уверяли меня, что этой формы на острове нет вовсе, и она осталась у меня под большим сомнением. Что же касается возвратного и сыпного тифа, то все случаи, до сих пор бывшие на Сахалине, я отношу к привозным, как скарлатину и дифтерит; надо думать, что острые инфекционные болезни до сих пор находили на острове почву, неблагоприятную для своего развития.
"Ill-defined feverish" diseases are registered 17 times. In the report this form is described as follows: "it appeared chiefly in the winter months, expressed itself as a remittent fever, sometimes with the appearance of roseola a rash (Latin). and general depression of the brain centers; after a short interval of 5 to 7 days the fever passed, and rapid recovery followed." This typhoid-like fever is very widespread here, especially in the northern districts, but not one hundredth of all cases makes it into the report, since the sick generally do not seek treatment for this illness and carry on with it on their feet, or, if they take to bed, do so at home on the stove. As I was able to satisfy myself during my brief stay on the island, the chief role in the origin of this disease is played by chill; those who fall ill are the men who work in cold, damp weather in the taiga and spend the night in the open. Such cases are met with most often among the road gangs and in the newer settlements. This is a true febris sachaliniensis.
"Неточно определенные лихорадочные" болезни зарегистрированы 17 раз. В отчете эта форма описана так: "появлялась она преимущественно в зимние месяцы, выражалась лихорадкою ремиттирующего типа, иногда с появлением roseola сыпи (лат.). и общим угнетением мозговых центров, через короткий промежуток времени 5 – 7 дней лихорадка проходила, и наступало быстрое выздоровление". Этот тифоид очень распространен здесь, особенно в северных округах, но в отчет не попадает и сотая часть всех случаев, так как больные обыкновенно не лечатся от этой болезни и переносят ее на ногах, а если лежат, то дома на печи. Как мне пришлось убедиться в мое короткое пребывание на острове, в этиологии этой болезни играет главную роль простуда, заболевают работающие в холодную и сырую погоду в тайге и ночующие под открытым небом. Чаще всего встречаются такие больные на дорожных работах и на местах новых поселений. Это настоящая febris sachaliniensis.
Croupous pneumonia was contracted by 27 people in 1889, and a third of them died. This disease appears to be equally dangerous for exiles and free people alike. Over the ten-year period, death from it is mentioned 125 times in the registers; 28% falls in May and June, when Sakhalin has foul, changeable weather and work far outside the prison begins, and 46% in December, January, February and March, that is, in winter In July, August and September of 1889 there was not a single case. In the course of ten years, death from croupous pneumonia in October occurred only once; this month can be considered the healthiest on Sakhalin.. Here, susceptibility to croupous pneumonia is fostered chiefly by the severe cold of winter, sharp changes of weather, and heavy labor in bad weather. In a report by Dr. Perlin, physician of the district infirmary, dated March 24, 1888, a copy of which I brought back with me, it is stated, among other things: "I have been constantly appalled by the great incidence of acute inflammation of the lungs among the exiled convict laborers"; and here, in Dr. Perlin’s view, are the causes: "the hauling, over eight versts, of logs 6 to 8 vershoks in diameter and four sazhens long is done by three workers; assuming a log weight of 25 to 35 poods, on a snowy road, in warm clothing, with accelerated activity of the respiratory and circulatory systems," and so on Incidentally, in this report I found the following detail: "Convicts undergo such savage birching punishments that they are brought straight from punishment to the infirmary unconscious.".
Крупозною пневмонией в 1889 г. заболело 27, умерла треть. Эта болезнь, по-видимому, опасна в одинаковой мере как для ссыльных, так и свободных. За десятилетний период в метрических книгах смерть от нее упоминается 125 раз; 28% приходится на май и июнь, когда на Сахалине бывает отвратительная, переменчивая погода и начинаются работы далеко вне тюрьмы, 46% на декабрь, январь, февраль и март, то есть на зиму В июле, августе и сентябре 1889 г. не было ни одного случая. В октябре за последние десять лет смерть от крупозной пневмонии была только один раз; этот месяц на Сахалине можно считать самым здоровым.. К заболеванию крупозной пневмонией располагают здесь главным образом сильные холода зимой, резкие перемены погоды и тяжелые работы в дурную погоду. В рапорте врача окружного лазарета г. Перлина от 24 марта 1888 г., копию которого я привез с собой, между прочим сказано: "Меня постоянно ужасала большая заболеваемость ссыльнокаторжных рабочих острым воспалением легких"; и вот, по мнению д-ра Перлина, причины: "доставка за восемь верст бревен от 6 до 8 вершков в диаметре четырехсаженной длины производится тремя рабочими; предполагая тяжесть бревна в 25 – 35 пуд., в снежную дорогу, при теплом одеянии, ускоренной деятельности дыхательной и кровеносной систем" и т. д. Кстати, в этом рапорте я нашел такую подробность: "Каторжные подвергаются жестоким наказаниям розгами, так что прямо из-под наказания бесчувственными приносятся в лазарет".
Dysentery, or bloody flux, was registered only 5 times. In 1880 in Duye and in 1887 in Aleksandrovsk there appear to have been epidemics of bloody flux, and the total deaths over the ten-year period shown in the registers is 8. In the old correspondence and reports, bloody flux is often mentioned, and in earlier times it was, in all likelihood, as common on the island as scurvy. It afflicted exiles, soldiers and natives alike, and bad food and hard living conditions were pointed to each time as its cause Dr. Vasilyev often encountered Gilyaks on Sakhalin suffering from bloody flux..
Дизентерия, или кровавый понос, зарегистрирована была только 5 раз. В 1880 г. в Дуэ и в 1887 г. в Александровске, по-видимому, были эпидемии кровавого поноса, и всех смертей за десятилетний период в метрических книгах показано 8. В старых корреспонденциях и рапортах часто упоминается кровавый понос, который в былые времена, по всей вероятности, был на острове так же обыкновенен, как цинга. Страдали им ссыльные, солдаты и инородцы, и при этом, как на причину его, указывалось на дурную пищу и тяжелые жизненные условия Д-р Васильев часто встречал на Сахалине гиляков, страдавших кровавым поносом..
Asiatic cholera has never once occurred on Sakhalin. Erysipelas and hospital gangrene I observed myself, and it seems that neither of these diseases ever dies out in the infirmaries here. There was no whooping cough in 1889. Intermittent fever is shown 428 times, more than half of it falling to the Aleksandrovsk district; the causes given in the report are cramped housing without adequate fresh air, contamination of the soil near dwellings, work in areas subject to periodic flooding, and the establishing of settlements in such places. All these unhealthy conditions are present, yet even so the island does not give the impression of a malarial locality. Going from hut to hut, I did not come across malaria sufferers, nor do I recall a single village where this illness was complained of. It is quite possible that many of those registered were already suffering from fever back in their homeland and arrived on the island with an already enlarged spleen.
Азиатская холера на Сахалине не была ни разу. Рожу и госпитальную гангрену наблюдал я сам, и, по-видимому, обе эти болезни не переводятся в здешних лазаретах. Коклюша в 1889 г. не было. Перемежающаяся лихорадка показана 428 раз, причем на долю Александровского округа приходится больше половины; причинами в отчете названы теснота жилищ без достаточного притока свежего воздуха, загрязнение почвы около жилищ, работы в местностях, подверженных периодическим заливаниям, и устройство поселений в таких местностях. Все эти нездоровые условия налицо, но тем не менее все-таки остров не производит впечатления малярийной местности. Обходя избы, я не встречал больных малярией и не помню ни одного такого селения, где бы жаловались на эту болезнь. Очень возможно, что многие из зарегистрированных были больны лихорадкой еще на родине и прибыли на остров уже с увеличенной селезенкой.
Death from anthrax is mentioned in the church registers only once. Neither glanders nor hydrophobia has yet been observed on the island.
Смерть от сибирской язвы в метрических книгах упоминается только один раз. Ни сап, ни водобоязнь на острове еще не наблюдались.
Diseases of the respiratory organs account for a third of all deaths, and of these consumption alone takes 15%. The church registers record only Christians, but if one adds the Mohammedans, who usually die of consumption as well, the percentage comes out considerable. In any case, adults on Sakhalin are strongly subject to consumption; here it is the most common and the most dangerous disease. Deaths are most frequent in December, when it is very cold on Sakhalin, and in March and April; least frequent in September and October. Here is the breakdown by age of those who died of tuberculosis:
На долю болезней дыхательных органов приходится одна треть умерших, в частности же бугорчатка берет 15%. В метрических книгах записаны только христиане, но если прибавить еще магометан, умирающих обыкновенно от чахотки, то процент выйдет внушительный. Во всяком случае, взрослые на Сахалине подвержены чахотке в сильной степени; здесь она самая частая и самая опасная болезнь. Больше всего умирают в декабре, когда на Сахалине бывает очень холодно, и в марте и апреле; меньше всего – в сентябре и октябре. Вот состав умерших от туберкулеза по возрастам:
From 0 to 20 years... 3%
От 0 до 20 лет... 3%
" 20 " 25 "..... 6%
" 20 " 25 "..... 6%
" 25 " 35 ".... 43%
" 25 " 35 ".... 43%
" 35 " 45 ".... 27%
" 35 " 45 ".... 27%
" 45 " 55 ".... 12%
" 45 " 55 ".... 12%
" 55 " 65 "..... 6%
" 55 " 65 "..... 6%
" 65 " 75 "..... 2%
" 65 " 75 "..... 2%
Thus the ages most exposed to the danger of dying of consumption on Sakhalin are 25 to 35 and 35 to 45 – the working, flourishing years of life Let me remind the reader that these ages make up, of the whole exiled population, 24.3% and 24.1% respectively.. Most of those who die of consumption are convicts (66%). This very preponderance of the working ages and of convicts gives grounds to conclude that the considerable mortality from consumption in the exile colony depends chiefly on the unfavorable conditions of life in the common cells and on the unbearable weight of the convict labor, which takes from the worker more than the prison food can give back to him. The harsh climate, every kind of privation endured during labor, escapes and confinement in punishment cells, the restless life in the common cells, the shortage of fats in the diet, and longing for the homeland – these are the chief causes of Sakhalin consumption.
Стало быть, опасности умереть от чахотки на Сахалине подвержены наиболее всего возрасты 25 – 35 и 35 – 45 л., – рабочие, цветущие возрасты Припоминаю читателю, что эти возрасты относятся ко всему ссыльному населению, как 24,3% и 24,1%.. Большинство умерших от чахотки – каторжные (66%). Вот это-то преобладание рабочих возрастов и каторжных дает право заключить, что значительная смертность от чахотки в ссыльной колонии зависит главным образом от неблагоприятных условий жизни в общих тюремных камерах и непосильной тяжести каторжных работ, отнимающих у рабочего больше, чем может дать ему тюремная пища. Суровый климат, всякие лишения, претерпеваемые во время работ, побегов и заключения в карцерах, беспокойная жизнь в общих камерах, недостаток жиров в пище, тоска по родине – вот главные причины сахалинской чахотки.
Syphilis was registered 246 times in 1889, with 5 deaths. All these, as the report states, were old syphilitics, with secondary and tertiary forms. The syphilitics I had occasion to see made a wretched impression; these neglected, long-standing cases pointed to a complete absence of sanitary oversight, which, given the small size of the exiled population, could in fact have been made ideal. Thus in Rykovskoye I saw a Jew with syphilitic consumption; he had long gone untreated, was wasting away by degrees, and his family was impatiently awaiting his death – and this within half a verst of the hospital! In the church registers, death from syphilis is mentioned 13 times Syphilis is observed most often at the Aleksandrovsk post. The report explains this by the concentration there of a large number of newly arrived convicts and their families, troops, tradesmen and the whole floating population, by the calling in of ships at the Aleksandrovsk and Duye roadsteads, and by the summer seasonal trades. The report also lists the measures taken against syphilis: 1) examination of convicts on the 1st and 15th of each month; 2) examination of newly arrived parties; 3) weekly examination of women of doubtful morals; 4) observation of those previously treated for syphilis. But despite all these examinations and observations, a considerable percentage of syphilitics slip through the registration.
Сифилис в 1889 г. был зарегистрирован 246 раз, с 5 смертями. Всё это, как сказано в отчете, были старые сифилитики, со вторичными и третичными формами. Сифилитики, которых мне приходилось видеть, производили жалкое впечатление; эти запущенные, застарелые случаи указывали на полное отсутствие санитарного надзора, который, в сущности, при малочисленности ссыльного населения, мог бы быть идеальным. Так, в Рыковском я видел еврея с сифилитической чахоткой; он давно не лечился, разрушался мало-помалу, и семья нетерпеливо ожидала его смерти, – и это в какой-нибудь полуверсте от больницы! В метрических книгах смерть от сифилиса упоминается 13 раз Сифилис чаще всего наблюдается в Александровском посту. В отчете объясняется это скоплением здесь значительного числа вновь прибывших арестантов и их семейств, войск, ремесленников и всего пришлого населения, приходом судов на Александровский и Дуйский рейды, летними отхожими промыслами. В отчете указаны и меры, употребляемые против сифилиса: 1) осмотр каторжных 1 и 15 числа каждого месяца; 2) осмотр партий, вновь прибывающих на остров; 3) еженедельный осмотр женщин сомнительной нравственности; 4) наблюдение за бывшими больными сифилисом. Но, несмотря на все эти осмотры и наблюдения, значительный процент сифилитиков ускользает от регистрации.
Dr. Vasilyev, sent to Sakhalin in 1869 to render medical aid to the natives, did not encounter any Gilyaks suffering from syphilis. The Ainu call syphilis the Japanese disease. Japanese who come for the fishing trades are required to present the consul with a medical certificate that they are not diseased with syphilis..
Д-р Васильев, командированный в 1869 г. на Сахалин для подания медицинского пособия инородцам, не встречал гиляков, больных сифилисом. Айно называют сифилис японской болезнью. Японцы, приезжающие на рыбные промыслы, обязаны представить консулу медицинское свидетельство в том, что они не больны сифилисом..
Cases of scurvy registered in 1889 numbered 271, with 6 deaths. In the church registers, death from scurvy is shown 19 times. Some 20 to 25 years ago this disease was met with on the island incomparably more often than in the last decade, and many soldiers and convicts died of it. Some of the old correspondents, who were in favor of establishing the exile colony on the island, denied the existence of scurvy outright, while at the same time praising wild garlic as an excellent remedy for it, and wrote that the population laid in hundreds of poods of this remedy for the winter. Scurvy, which raged fiercely on the Tatar shore, could hardly have spared Sakhalin, where living conditions in the posts were in no way better. At present this disease is most often brought in by the convicts on the ships of the Volunteer Fleet. This the medical report itself confirms. The district chief and the prison doctor at Aleksandrovsk told me that on May 2, 1890, 500 convicts arrived on the "Peterburg," and of these no fewer than a hundred had scurvy; 51 were placed by the doctor in the infirmary and the sick ward. One of these scurvy patients, a Poltava Ukrainian whom I still found in the infirmary, told me he had fallen ill with scurvy in the Kharkov central prison A long stay in central prisons and in steamer holds predisposes one to scurvy, and it has happened that convicts fell ill by whole parties shortly after arriving on the island. "The last transport of convicts from Kostroma," writes one correspondent, "arrived healthy, and is now entirely down with scurvy." – "Vladivostok," 1885, No. 30.. Among the general disorders of nutrition, besides scurvy, I will mention also marasmus, from which men on Sakhalin die who are by no means old, but who belong to the working ages. One is shown as having died at 27, another at 30, the rest at 35, 43, 46, 47, 48... years. And it can hardly be a clerical slip on the part of the medical assistant or the priest, since "senile marasmus," given as the cause of death for people not old and not yet sixty, is mentioned in the church registers 45 times. The average life expectancy of the Russian exile is still unknown, but if one judges by eye, the people of Sakhalin age early and grow decrepit, and a convict or settler of forty for the most part already looks an old man.
Больных цингою было зарегистрировано в 1889 г. 271, умерло 6. В метрических книгах смерть от цинги показана 19 раз. Лет 20 – 25 назад эта болезнь встречалась на острове несравненно чаще, чем в последнее десятилетие, и от нее погибало много солдат и арестантов. Некоторые старые корреспонденты, стоявшие за учреждение ссыльной колонии на острове, совершенно отрицали цингу и в то же время восхваляли черемшу как превосходное средство от цинги и писали, что население заготовляло на зиму сотни пудов этого средства. Цинга, свирепствовавшая на Татарском берегу, едва ли стала бы щадить Сахалин, где условия жизни в постах были нисколько не лучше. В настоящее время чаще всего эту болезнь привозят с собой арестанты на пароходах Добровольного флота. Это удостоверяет и медицинский отчет. Окружной начальник и тюремный врач в Александровске говорили мне, что 2-го мая 1890 г. на "Петербурге" прибыло 500 арестантов, и из них не менее ста болели цингою; 51 были положены врачом в лазарет и околоток. Один из этих цинготных, полтавский хохол, которого я еще застал в лазарете, говорил мне, что заболел он цингою в харьковском централе Продолжительное пребывание в центральных тюрьмах и пароходных трюмах располагает к заболеванию цингой, и случалось, что арестанты заболевали целыми партиями вскоре по прибытии на остров. "Последний транспорт каторжных с Костромы, – пишет один корреспондент, – прибыл здоровым, теперь весь в цинге". – "Владивосток", 1885 г., No 30.. Из общих расстройств питания, кроме цинги, я упомяну еще о маразме, от которого на Сахалине умирают далеко не старые люди, принадлежащие к рабочим возрастам. Один показан умершим 27, другой 30, остальные 35, 43, 46, 47, 48... лет. И едва ли это описка фельдшера или священника, так как "старческий маразм", как причина смерти у людей не старых и не достигших 60 лет, упоминается в метрических книгах 45 раз. Средняя продолжительность жизни русского ссыльного еще неизвестна, но если судить на глаз, то сахалинцы рано старятся и дряхлеют, и каторжный или поселенец 40 лет большею частью выглядит уже стариком.
Exiles do not turn to the infirmary often with nervous disorders. Thus in 1889 neuralgia and convulsions were registered only 16 times A convict with a migraine or sciatica is easily suspected of malingering and turned away from the infirmary; once I saw a whole crowd of convicts asking the prison warden to be let into the infirmary, and he refused them all, unwilling to sort out the sick from the healthy.. Evidently only those nervous patients are treated who are brought or led in. Inflammation of the brain, apoplexy and paralysis gave 24 cases with 10 deaths, epilepsy was registered 31 times, and disturbance of the mental faculties 25 times. The mentally ill, as I have already said, have no separate quarters on Sakhalin; in my time some of them were housed in the settlement of Korsakovskoye together with syphilitics, and one, as I was told, even caught syphilis there; others, living at liberty, worked alongside the healthy, lived together with partners, ran away, and were brought to trial. I myself met a good many madmen in the posts and settlements. I recall that in Duye a former soldier used to hold forth endlessly about the airy and heavenly oceans, about his daughter Nadezhda and the Shah of Persia, and about how he had killed the sexton of the Church of the Exaltation of the Cross. Once in Vladimirovka a certain Vetryakov, who had served five years of hard labor, came up to the warden of the settlements, Mr. Ya., with a dull, idiotic expression, and offered him his hand in a friendly manner. "How is it you’re greeting me like this?" wondered Mr. Ya., surprised. It turned out that Vetryakov had come to ask whether he might be given a carpenter’s axe from the treasury. "I’ll build myself a lean-to, then I’ll build myself a hut," he said. He is a man long recognized as insane, has been under a doctor’s observation, a paranoiac. I asked him what his father’s name was. He answered: "I don’t know." And even so, they gave him the axe. I say nothing of cases of moral derangement, of the early stage of progressive paralysis and so on, where a rather finer diagnosis is needed. All such men work and pass for healthy. Some arrive already ill, or bring with them the seed of the disease; thus in the church register there is recorded as having died of progressive paralysis the convict Gorodov, condemned for premeditated murder, which, perhaps, he committed while already ill. Others fall ill on the island itself, where every day and every hour presents cause enough for a man of no great strength, with shattered nerves, to lose his mind For instance, pangs of conscience, longing for the homeland, constantly wounded self-regard, loneliness, and every kind of convict squabble....
С нервными болезнями ссыльные обращаются в лазарет не часто. Так, в 1889 г. невралгии и судороги были зарегистрированы только 16 раз Каторжного с мигренью или ишиасом легко заподозрить в симуляции и не пустить в лазарет; однажды я видел, как целая толпа каторжных просилась у смотрителя тюрьмы в лазарет и он отказывал всем, не желая разбирать ни больных, ни здоровых.. Очевидно, лечатся только те нервные больные, которых привозят или приводят. Воспаление мозга, апоплексия и паралич дали 24 случая с 10 смертями, эпилепсия зарегистрирована 31 раз, а расстройство умственных способностей 25 раз. Психические больные, как я говорил уже, на Сахалине не имеют отдельного помещения; при мне одни из них помещались в селении Корсаковском, вместе с сифилитиками, причем один даже, как мне рассказывали, заразился сифилисом, другие, живя на воле, работали наравне со здоровыми, сожительствовали, убегали, были судимы. Я лично встречал в постах и селениях немало сумасшедших. Помнится, в Дуэ один бывший солдат всё толковал про воздушный и небесный океаны, про свою дочь Надежду и шаха персидского и про то, что он убил крестовоздвиженского дьячка. При мне однажды во Владимировке некий Ветряков, отбывший пять лет каторги, с тупым, идиотским выражением подошел к смотрителю поселений, г. Я., и по-приятельски протянул ему руку. "Как ты со мной здороваешься?" – удивился г. Я. Оказалось, что Ветряков пришел попросить, нельзя ли ему получить из казны плотничий топор. "Построю себе шалаш, потом буду избу рубить", – сказал он. Это давно уже признанный сумасшедший, был на испытании у врача, параноик. Я спросил, как зовут его отца. Он ответил: "Не знаю". И все-таки ему выдали топор. Не говорю уж о случаях нравственного помешательства, о начальном периоде прогрессивного паралича и проч., где нужна более или менее тонкая диагностика. Эти все работают и сходят за здоровых. Некоторые приезжают уже больными или привозят с собой зародыш болезни; так, в метрической книге записан умершим от прогрессивного паралича каторжный Городов, осужденный за заранее обдуманное убийство, которое, быть может, совершил он, уже будучи больным. Другие же заболевают на острове, где каждый день и каждый час представляется достаточно причин, чтобы человеку некрепкому, с расшатанными нервами, сойти с ума Например, угрызения совести, тоска по родине, постоянно оскорбляемое самолюбие, одиночество и всякие каторжные дрязги....
Gastrointestinal illnesses were registered 1,760 times in 1889. Over ten years, 338 died; of this number, 66% falls to childhood. The most dangerous months for children are July and, especially, August, which together account for a third of all children’s deaths. Adults, too, die of gastrointestinal disorders most often in August, perhaps because that is the month when the migratory fish runs and people overeat on it. Catarrh of the stomach is a common illness here. Natives of the Caucasus always complain that their "heart aches," and after rye bread and prison cabbage soup they are given to vomiting.
Желудочно-кишечные заболевания в 1889 г. были зарегистрированы 1760 раз. За десять лет умерло 338; из этого числа 66% относятся к детскому возрасту. Самые опасные месяцы для детей – это июль и особенно август, на долю которых приходится треть всего числа умерших детей. Взрослые от желудочно-кишечных расстройств умирают чаще всего тоже в августе, быть может, оттого, что в этом месяце идет периодическая рыба, которою объедаются. Катар желудка здесь обыкновенная болезнь. Уроженцы Кавказа всегда жалуются, что у них "сердце болит", и после ржаного хлеба и тюремных щей у них бывает рвота.
Women’s ailments brought people to the infirmary in 1889 not often, only 105 times. And yet there are almost no healthy women in the colony. In the report of one of the commissions on convict provisioning, in which the head of the medical service took part, it is stated, among other things: "About 70% of exiled convict women suffer from chronic female ailments." It has happened that in an entire newly arrived party of women convicts not one turned out to be healthy.
С женскими болезнями обращались в 1889 г. в лазарет не часто, всего 105 раз. Между тем в колонии почти нет здоровых женщин. В акте одной из комиссий по продовольствию каторжных, в которой участвовал заведующий медицинскою частью, сказано, между прочим: "Около 70% ссыльнокаторжных женщин страдают хроническими женскими болезнями". Случалось, что во всей вновь прибывшей партии арестанток не оказывалось ни одной здоровой.
Of eye diseases, conjunctivitis is observed most often; its epidemic form never dies out among the natives Dr. Vasilyev: "Among the Gilyaks the constant contemplation of the snowy waste has great influence on the origin of the disease... I know from experience that in a few days, from constant contemplation of the snowy waste, one can develop a blennorrheal inflammation of the mucous membrane of the eyes." Convicts are very prone to night blindness. Sometimes it "descends" on whole parties at once, so that the convicts go feeling their way, holding on to one another.. Of more serious eye complaints I can say nothing, since in the report all eye diseases are lumped together under a single figure, 211. In the huts I came across one-eyed men, men with cataracts, and blind men; I also saw blind children.
Из глазных болезней чаще всего наблюдается конъюнктивит; эпидемическая форма его не переводится у инородцев Д-р Васильев: "У гиляков имеет большое влияние на происхождение болезни постоянное созерцание снежной пустыни... Я по опыту знаю, что в несколько дней от постоянного созерцания снежной пустыни можно получить бленорейное воспаление слизистой оболочки глаз". Каторжные очень склонны к заболеванию куриною слепотой. Иногда она "наваливает" на целые партии, так что каторжные идут ощупью, держась друг за друга.. О более серьезных страданиях глаз я не могу сказать ничего, так как в отчете все глазные болезни сплошь показаны одною цифрой 211. В избах я встречал одноглазых, с бельмами и слепых; видел и слепых детей.
For traumatic injuries – dislocations, fractures, bruises and wounds of every kind – 1,217 people sought help in 1889. All these are injuries received at work, in accidents of every sort, in flight (gunshot wounds), in fights. Included in this same group are 4 cases in which exiled convict women, beaten by the men they lived with, were brought to the infirmary The compiler of the report comments on these cases with the remark: "The assignment of exiled convict women to cohabit with exiled settlers has, for the former, a compulsory character." Some convicts, to avoid being sent to work, maim themselves, for instance by cutting off the fingers of the right hand. Malingerers are especially inventive in this respect; they apply red-hot coins to the body, deliberately freeze their own feet, use some sort of Caucasian powder which, sprinkled into a small wound or even a scratch, produces a filthy ulcer with putrid decay; one man poured snuff into his own urethra, and so on. The manzy, who are sent here from the Maritime Province, are especially fond of malingering.. Frostbite was registered 290 times.
С травматическими повреждениями, с вывихами, переломами, ушибами и ранами всякого рода обращались в 1889 г. за помощью 1217 человек. Всё это повреждения, полученные на работах, при всякого рода несчастных случаях, в бегах (огнестрельные раны), в драке. К этой же группе отнесены 4 случая, когда были доставлены в лазарет ссыльнокаторжные женщины, избитые своими сожителями Составитель отчета комментирует эти случаи таким замечанием: "Раздача ссыльнокаторжных женщин в сожительство ссыльнопоселенцам имеет характер принудительный для первых". Некоторые каторжные, чтоб их не посылали на работы, увечат себя, например отрубают себе на правой руке пальцы. Особенно изобретательны в этом отношении симулянты; они прикладывают к телу раскаленные пятаки, нарочно отмораживают себе ноги, употребляют какой-то кавказский порошок, который, будучи всыпан в небольшую рану или даже ссадину, производит язву грязную, с гнилостным распадом; один всыпал себе в уретру нюхательного табаку и т. д. Больше всего любят симулировать манзы, которых присылают сюда из Приморской области.. Ознобление было зарегистрировано 290 раз.
Cases of unnatural death among the Orthodox population over 10 years numbered 170. Of this number, 20 were executed by hanging, 2 were hanged by persons unknown; there were 27 suicides, of which, in northern Sakhalin, men shot themselves (one shot himself while standing sentry), while in the south they poisoned themselves with monkshood; there were many drowned, frozen, and crushed by trees; one was torn apart by a bear. Besides such causes as heart paralysis, rupture of the heart, apoplexy, general paralysis of the body and the like, the church registers show a further 17 people who died "suddenly"; of these more than half were between the ages of 22 and 40, and only one was over 50.
Случаев неестественной смерти среди православного населения за 10 лет было 170. Из этого числа 20 казнены через повешение, 2 повешены неизвестно кем; самоубийств произошло 27, причем в Сев‹ерном› Сахалине стрелялись (один застрелился стоя на часах), а в Южном отравлялись борцом; много утонувших, замерзших, задавленных деревьями; один разорван медведем. Помимо таких причин, как паралич сердца, разрыв сердца, апоплексия, общий паралич тела и т. п., в метрических книгах показаны еще "скоропостижно" умершими 17 человек; из них больше половины было в возрасте от 22 до 40 лет, и только одному было больше 50.
That is all I am able to say about the incidence of illness in the exile colony. Despite the extremely weak spread of infectious diseases, I still cannot help regarding it as considerable, if only on the basis of the figures just given. The number of the sick who sought medical help in 1889 was 11,309; but since most convicts live and work far outside the prison in the summer, where medical assistants are found only with the larger parties, and since most settlers, owing to the distances involved and to bad weather, are unable to go or travel to the infirmaries, this figure applies chiefly to that part of the population living in the posts, near the medical stations. According to the data of the report, 194 people died in 1889, or 12.5 per 1000. On this mortality figure one could build a splendid illusion and pronounce our Sakhalin the healthiest place on earth; but one must reckon with the following consideration: under ordinary conditions, more than half of all deaths fall to childhood and somewhat less than a quarter to old age, whereas on Sakhalin there are very few children and almost no old people, so that the rate of 12.5% in fact applies only to the working ages; and besides, it is shown lower than the true figure, since in calculating it the report took the population as 15,000 – that is, at least one and a half times more than it actually was.
Вот и всё, что я могу сказать о заболеваемости в ссыльной колонии. Несмотря на чрезвычайно слабое развитие инфекционных болезней, я все-таки не могу не признать ее значительной, хотя бы на основании только что приведенных цифр. Больных, обращавшихся за медицинскою помощью в 1889 г., было 11309; но так как большинство каторжных в летнее время живет и работает далеко вне тюрьмы, где лишь при больших партиях находятся фельдшера, и так как большинство поселенцев, за дальностью расстояния и по причине дурной погоды, лишено возможности ходить и ездить в лазареты, то эта цифра касается главным образом той части населения, которое живет в постах, вблизи врачебных пунктов. По данным отчета, в 1889 г. умерло 194, или 12,5% на 1000. На этом показателе смертности можно было бы построить великолепную иллюзию и признать наш Сахалин самым здоровым местом в свете; но приходится считаться с следующим соображением: при обыкновенных условиях на детские возрасты падает больше половины всех умерших и на старческий возраст несколько менее четверти, на Сахалине же детей очень немного, а стариков почти нет, так что коэффициент в 12,5%, в сущности, касается только рабочих возрастов; к тому же он показан ниже действительного, так как при вычислении его в отчете бралось население в 15000, то есть по крайней мере в полтора раза больше, чем оно было на самом деле.
At present Sakhalin has three medical stations, one for each district: at Aleksandrovsk, Rykovskoye and Korsakovsk. The infirmaries are still called, in the old way, district hospitals, and the huts or cells where patients with milder forms of illness are placed are called sick wards. Each district is allotted one doctor, and at the head of the whole matter stands the superintendent of the medical service, a doctor of medicine. The military detachments have their own infirmaries and doctors, and it not infrequently happens that military doctors temporarily fill in for the prison doctors: thus, in my time, in the absence of the superintendent of the medical service, who had gone off to a prison exhibition, and of the prison doctor, who had resigned, the infirmary at Aleksandrovsk was run by a military doctor; likewise in Duye, in my time, during a flogging, a military doctor stood in for the prison doctor. The local infirmaries are governed by the statute for civilian medical institutions, and are maintained at the expense of prison funds.
В настоящее время на Сахалине имеется три врачебных пункта, по числу округов: в Александровске, Рыковском и Корсаковске. Лечебницы называются, по-старому, окружными лазаретами, а те избы или камеры, куда помещают больных с легкими формами, – околотками. На каждый округ полагается по одному врачу, а во главе всего дела стоит заведующий медицинскою частью, доктор медицины. У военных команд свои лазареты и врачи, и случается нередко, что военные врачи временно исправляют должность тюремных: так, при мне, за отсутствием заведующего медицинскою частью, уехавшего на тюремную выставку, и тюремного врача, подавшего в отставку, лазаретом в Александровске заведовал военный врач; также в Дуэ при мне во время экзекуции военный врач заменял тюремного. Здешние лазареты руководствуются уставом гражданских лечебных заведений и содержатся на счет тюремных сумм.
I will say a few words about the Aleksandrovsk infirmary. It consists of several buildings of the barrack type The infirmary occupies an area of 8,574 square sazhens, and consists of 11 buildings arranged on three sites: 1) the administrative building, containing the pharmacy, the surgical room and the reception ward, 4 barracks, a kitchen with a women’s section attached to it, and a chapel – this, properly speaking, is what is called the infirmary; then 2) 2 buildings for syphilitics, men and women, a kitchen and a guardroom; 3) 2 buildings occupied by the epidemic ward., designed for 180 beds. When I approached the infirmary, the new barracks gleamed in the sun with their heavy round logs and gave off a smell of pine. In the pharmacy everything is new, everything shines, there is even a bust of Botkin, modeled by a convict from a photograph. "Not quite a likeness," said the medical assistant, looking at this bust. As is usual, there are huge chests of cortex bark (Latin). and radix roots (Latin)., a good half of which have long gone out of use. I go on into the barracks where the patients are. Here, in the passage between two rows of beds, the floor is strewn with fir branches. The beds are wooden. On one lies a convict from Duye with his throat cut; the wound is half a vershok long, dry, gaping; one can hear the air whistling through it. The patient complains that at work he was crushed by a cave-in and bruised his side; he asked to be sent to the sick ward, but the medical assistant would not take him in, and, unable to bear the insult, he made an attempt on his own life – he tried to cut his throat. There is no bandage on his neck; the wound is left to itself. To the right of this patient, at a distance of 3 to 4 arshins, is a Chinese man with gangrene; to the left, a convict with erysipelas... In the corner, another with erysipelas. The bandages on the surgical patients are filthy, some kind of ship’s rope, suspicious-looking, as though people had been walking on it. The medical assistants and the attendants are undisciplined, do not understand questions, and make a vexing impression. Only one convict, Sozin, who had been a medical assistant while free, is evidently familiar with proper Russian order, and, it seems, is the one man in this whole hospital crowd whose conduct does not disgrace the god Aesculapius.
Я скажу несколько слов об Александровском лазарете. Состоит он из нескольких корпусов барачной системы Лазарет занимает площадь в 8574 кв. саж., состоит из 11 построек, расположенных на трех пунктах: 1) административный корпус, вмещающий в себе аптеку, хирургическую комнату и приемный покой, 4 барака, кухня с женским отделением при ней и часовня, – это собственно и называется лазаретом; затем 2) 2 корпуса для сифилитиков, мужчин и женщин, кухня и надзирательская; 3) 2 корпуса, занятые эпидемическим отделением., рассчитан на 180 кроватей. Когда я подходил к лазарету, новые бараки блестели на солнце своими тяжелыми, круглыми бревнами и издавали хвойный запах. В аптеке всё ново, всё лоснится, есть даже бюст Боткина, слепленный одним каторжным по фотографии. "Немножко непохож", – говорил фельдшер, глядя на этот бюст. Как водится, громадные ящики с cortex’ами корой (лат.). и radix’ами корнями (лат.)., из которых добрая половина давно уже вышла из употребления. Иду дальше в бараки, где больные. Тут в проходе между двумя рядами кроватей пол устлан ельником. Кровати деревянные. На одной лежит каторжный из Дуэ, с перерезанным горлом; рана в полвершка длины, сухая, зияющая; слышно, как сипит воздух. Больной жалуется, что на работе его придавило обвалом и ушибло ему бок; он просился в околоток, но фельдшер не принял его, и он, не перенеся этой обиды, покусился на самоубийство – хотел зарезаться. Повязки на шее нет; рана предоставлена себе самой. Направо от этого больного, на расстоянии 3 – 4 аршин от него, – китаец с гангреной, налево – каторжный с рожей... В углу другой с рожей... У хирургических больных повязки грязные, морской канат какой-то, подозрительный на вид, точно по нем ходили. Фельдшера и прислуга недисциплинированны, вопросов не понимают и производят впечатление досадное. Один только каторжный Созин, бывший на воле фельдшером, видимо, знаком с русскими порядками, и, кажется, во всей этой больничной толпе это единственный человек, который своим отношением к делу не позорит бога Эскулапа.
A little later I take in the outpatients. The reception room is next to the pharmacy, new; it smells of fresh wood and varnish. The table at which the doctor sits is fenced off by a wooden grille, as in a banker’s office, so that during the reception the patient does not come close and the doctor for the most part examines him from a distance. At the table beside the doctor sits a certificated medical assistant who, saying nothing, plays with a pencil, and looks for all the world like an assistant at an examination. Right there in the reception room, by the entrance door, stands a guard with a revolver, and various peasant men and women mill about. This strange setting embarrasses the patients, and I do not think a single syphilitic or a single woman would bring herself to speak of her illness in the presence of this armed guard and these peasants. There are few patients. It is all either febris sachaliniensis, or eczema, or "the heart aches," or malingerers; the convict patients beg insistently to be released from work. A boy is brought in with an abscess on his neck. It must be lanced. I ask for a scalpel. The medical assistant and two peasant men dash off somewhere, and after a while come back and hand me a scalpel. The instrument turns out to be blunt, but I am told this cannot be, since the locksmith sharpened it not long ago. Again the medical assistant and the peasants dash off, and after a wait of two or three minutes bring another scalpel. I begin to cut – and this one too turns out to be blunt. I ask for carbolic acid solution – I am given it, but not quickly; it is plain that this liquid is not used often here. There is no basin, no cotton wool balls, no probes, no decent scissors, not even enough water.
Немного погодя я принимаю амбулаторных больных. Приемная рядом с аптекой, новая; пахнет свежим деревом и лаком. Стол, за которым сидит врач, огорожен деревянною решеткой, как в банкирской конторе, так что во время приемки больной не подходит близко и врач большею частью исследует его на расстоянии. За столом рядом с врачом сидит классный фельдшер и, безмолвствуя, играет карандашиком, и кажется, будто это ассистент на экзамене. Тут же, в приемной, у входной двери стоит надзиратель с револьвером, снуют какие-то мужики, бабы. Эта странная обстановка смущает больных, и, я думаю, ни один сифилитик и ни одна женщина не решится говорить о своей болезнь в присутствии этого надзирателя с револьвером и мужиков. Больных немного. Всё это или febris sachaliniensis, или экземы, или "сердце болит", или симулянты; больные-каторжные убедительно просят, чтобы их освободили от работ. Приводят мальчика с нарывом на шее. Надо разрезать. Я прошу скальпель. Фельдшер и два мужика срываются с места и убегают куда-то, немного погодя возвращаются и подают мне скальпель. Инструмент оказывается тупым, но мне говорят, что это не может быть, так как слесарь недавно точил его. Опять фельдшер и мужики срываются с места и после двух-трехминутного ожидания приносят еще один скальпель. Начинаю резать – и этот тоже оказывается тупым. Прошу карболовой кислоты в растворе – мне дают, но не скоро; видно, что эта жидкость употребляется здесь не часто. Ни таза, ни шариков ваты, ни зондов, ни порядочных ножниц, ни даже воды в достаточном количестве.
In this infirmary the average daily number of outpatients is 11, the average annual number (over five years) 2,581; the average daily number of bed patients 138. Attached to the infirmary are a senior Also the superintendent of the medical service. and a junior doctor, two medical assistants, a midwife (one for two districts), and, it is frightening to say, 68 attendants: 48 men and 20 women. In 1889, 27,832 rubles 96 kopecks were spent on this hospital Clothing and linen cost 1,795 rubles 26 kopecks, food allowance 12,832 rubles 94 kopecks, medicines, surgical instruments and equipment 2,309 rubles 60 kopecks, commissariat and office expenses and so on 2,500 rubles 16 kopecks, medical personnel 8,300 rubles. Repair of the buildings at the prison’s expense, the attendants unpaid. Now let me offer a comparison. The zemstvo hospital in the town of Serpukhov, Moscow province, luxuriously appointed and fully meeting the demands of modern science, where the average daily number of bed patients in 1893 was 43 and of outpatients 36.2 (13,278 a year), where the doctor performs serious operations almost every day, watches over epidemics, keeps complex records and so on – this best hospital in the district cost the zemstvo, in 1893, 12,803 rubles 17 kopecks, including insurance and building repairs at 1,298 rubles and staff wages at 1,260 rubles (see "A Survey of the Serpukhov Zemstvo Sanitary-Medical Organization for 1892-1893"). Medicine on Sakhalin comes very dear, and yet the infirmary is disinfected "by fumigation with chlorine," there is no ventilation, and the soup, which I saw being cooked for the patients in Aleksandrovsk, was of a very salty taste, since it was made from salted meat. Until recently, on the pretext of "the tableware not yet being complete" and "the kitchen not being properly fitted out," the feeding of the sick was carried on out of the common prison pot (order of the head of the island, 1890, No. 66). According to the report for 1889, forensic-medical examinations and autopsies across all three districts numbered 21. Injuries were certified 7 times, pregnancies 58 times, and examinations to determine fitness to undergo corporal punishment under court sentences 67 times.
В этом лазарете среднее ежедневное число амбулаторных больных 11 человек, среднее годовое число (за пять лет) 2581; среднее ежедневное коечных больных 138. При лазарете старший Он же заведующий медицинскою частью. и младший врачи, два фельдшера, повивальная бабка (одна на два округа) и прислуги, страшно вымолвить, 68 душ: 48 мужчин и 20 женщин. В 1889 г. израсходовано было на эту больницу 27832 р. 96 к. Одежда и белье стоили 1795 руб. 26 коп., пищевое довольствие 12 832 р; 94 к., лекарства, хирургические инструменты и аппараты 2309 р. 60 к., расходы комиссариатские, канцелярские и проч. 2500 р. 16 к., медицинский персонал 8300 р. Ремонт зданий на средства тюрьмы, прислуга бесплатная. Теперь прошу сравнить. Земская больница в г. Серпухове, Москов. губ., поставленная роскошно и удовлетворяющая вполне современным требованиям науки, где среднее ежедневное число коечных больных в 1893 г. было 43 и амбулаторных 36,2 (13278 в год), где врач почти каждый день делает серьезные операции, наблюдает за эпидемиями, ведет сложную регистрацию и проч. – эта лучшая больница в уезде в 1893 г. стоила земству 12803 р. 17 к., считая тут страхования и ремонт зданий 1298 р. и жалованье прислуге 1260 р. (см. "Обзор Серпуховской земской санитарно-врачебной организации за 1892 – 1893 гг."). Медицина на Сахалине обходится очень дорого, между тем лазарет дезинфицируется "через обкуривание хлором", вентиляций нет, и суп, который при мне в Александровске готовили для больных, был очень соленого вкуса, так как варили его из солонины. До последнего времени, якобы "за недоставлением комплекта посуды и неустройством кухни", продовольствие больных производилось из общего тюремного котла (приказ начальника острова 1890 г., No 66). По отчету за 1889 г., судебно-медицинских осмотров и вскрытий трупов во всех трех округах было 21. Освидетельствовано повреждений 7, беременных 58 и для определения способности перенести телесные наказания по приговорам судов 67.
I make extracts from this same report concerning the hospital inventory. In all three infirmaries together there were: 1 gynecological set, 1 laryngoscope set, 2 maximum thermometers, both broken; 9 thermometers "for measuring body temperature," 2 of them broken; 1 thermometer "for measuring high temperature," 1 trocar, 3 Pravaz syringes, one with a broken needle; 29 tin syringes, 9 pairs of scissors, 2 of them broken; 34 enema tubes, 1 drainage tube, 1 large mortar and pestle, the mortar cracked; 1 razor strop, 14 cupping glasses.
Делаю выписки из того же отчета, касающиеся больничного инвентаря. Во всех трех лазаретах было: гинекологический набор 1, лярингоскопический набор 1, максимальных термометров 2, оба разбиты; термометров "для измерения тела" 9, – 2 разбиты; термометров "для измерения высокой температуры" 1, троакар 1, шприцов Праваца 3, – в одном сломана игла; оловянных спринцовок 29, ножниц 9, – 2 изломаны; клистирных трубок 34, дренажная трубка 1, большая ступка с пестиком 1, – с трещиной; бритвенный ремень 1, банок кровососных 14.
From the "Statement of Receipts and Expenditures of Medicines in the Medical Institutions of the Civil Administration on the Island of Sakhalin" it appears that in the course of the reporting year, across all three districts, the following was expended: 36 and a half poods of hydrochloric acid and 26 poods of bleaching powder, 18 and a half pounds of carbolic acid, 56 pounds of crude alum. More than a pood of camphor. 1 pood 9 pounds of chamomile. 1 pood 8 pounds of quinine bark, and 5 and a half pounds of red cayenne pepper (how much spirit was expended, the "Statement" does not say). 1 pood of oak bark. 1 and a half poods of mint, half a pood of arnica, 3 poods of marshmallow root, 3 and a half poods of turpentine, 3 poods of olive oil, 1 pood 10 pounds of wood oil. Half a pood of iodoform... In all, not counting the lime, the hydrochloric acid, the spirit, and the disinfecting and dressing materials, sixty-three and a half poods of medicine were expended, according to the data of the "Statement"; the population of Sakhalin, then, may boast that in 1889 it took an enormous dose.
Из "Ведомости о приходе и расходе медикаментов в лечебных заведениях гражданского ведомства на о. Сахалине" видно, что во всех трех округах было израсходовано в течение отчетного года: 36 1/2 пудов соляной кислоты и 26 пудов хлорной извести, карболовой кислоты 18 1/2 ф. Aluminum crudum 56 ф. Камфары – больше пуда. Ромашки 1 п. 9 ф. Хинной корки 1 п. 8 ф. и красного стручкового перцу 5 1/2 ф. (сколько же израсходовано спирту, в "Ведомости" не сказано). Дубовой коры 1 п. Мяты 1 1/2 п., арники 1/2 пуда, алтейного корня 3 п., скипидару 3 1/2 п., прованского масла 3 п., деревянного 1 п. 10 ф. Иодоформа 1/2 пуда... Всего, не считая извести, соляной кислоты, спирта, дезинфекционных и перевязочных средств, по данным "Ведомости", потрачено шестьдесят три с половиной пуда лекарств; сахалинское население, стало быть, может похвалиться, что в 1889 г. оно приняло громадную дозу.
Of the articles of law bearing on the health of exiles, I will cite two: 1) work harmful to health is not permitted even at the convicts’ own choosing (highest-approved opinion of the State Council, January 6, 1886, article 11), and 2) pregnant women, until their delivery, and those delivered, for forty days after childbirth, are released from work. After this period, women nursing infants have their work eased to the degree necessary to prevent harm to the mother herself or to the infant she nurses. Convicted women are allowed a period of a year and a half for nursing infants. Article 297 of the "Statute on Exiles," 1890 edition.
Из статей закона, имеющих отношение к здоровью ссыльных, приведу две: 1) работы, вредно действующие на здоровье, не допускаются даже и по выбору самих арестантов (выс. утв. мнение Гос. сов. 6 янв. 1886 г., ст. 11) и 2) женщины беременные до разрешения их от бремени, а разрешившиеся до истечения сорока дней после родов освобождаются от работ. После сего срока женщинам, питающим младенцев грудью, работы облегчаются в той мере, в какой это необходимо для предупреждения вреда самой матери или питаемому ею младенцу. На кормление грудью младенцев осужденным женщинам полагается полуторагодичный срок. Ст. 297 "Устава о ссыльных", изд. 1890 г.
Source of the text: http://cfrl.ru/chekhov.htm
Источник получения текста: http://cfrl.ru/chekhov.htm
Supplementary editing: V. G. Yershov. Date of last revision: 01.06.2006.
Допол. редакция: Ершов В. Г. Дата последней редакции: 01.06.2006
[Digitization note, not part of Chekhov’s text.] Report any typos found to the library at: http://publ.lib.ru/
О найденных опечатках сообщать в библиотеку: http://publ.lib.ru/