The Naive Wood-Sprite
Наивный леший (сказка)
Headnote
1 The Naive Wood-Sprite (Наивный леший), subtitled “a tale” in the original, appeared in 1883, signed “Antosha Chekhonte” – one of the many pseudonyms the twenty-three-year-old Chekhov used while writing at speed for the humor magazines that paid his way through medical school. It belongs to the fast, sketch-length comic vein of these early years: a single absurd premise, built out fast, timed for a magazine page.
The premise here is folkloric on its face – a leshy (a wood-sprite of Russian peasant belief, guardian spirit of the forest) and a rusalka (a river-mermaid, similarly a stock figure of folk superstition) courting on a riverbank – but the story Chekhov actually tells is a satire of the professions available to an ambitious young man in the Russia of his own day. Twenty years earlier, the mermaid told her suitor his face was too stupid to marry and sent him off among people to acquire some sense. He returns having tried, in turn, the postal service, the fire brigade, a position collecting “gratitude” (a euphemism the story lets sit, for what is recognizably minor extortion), teaching, medicine, baking, and finally literature – each abandoned in turn, each recounted in the same rattling, self-excusing comic monologue, addressed throughout to the mermaid as ma ch\‘ere.
The joke compounds without resolving: nothing has taught him anything, his expression is, if anything, stupider than when he left, and the mermaid sends him back out anyway. The final line – that he has since risen in the civil service to state councillor, his face unchanged – is the young Chekhov’s characteristic sting: the bureaucratic career that rewards no particular growth of mind. The piece is minor and occasional, but the shape of the mature satirist is already visible in its refusal to let the folktale trappings soften the aim.
(A tale)
(Сказка)
In the forest, on the bank of a stream that a tall reed-bed guards day and night, a young, likable wood-sprite stood one fine morning. Beside him on the grass sat a little mermaid, so young and so pretty that if I knew her exact address, I would drop everything – literature, my wife, the sciences – and fly to her at once... The little mermaid was frowning, and angrily plucking at the green grass.
В лесу, на берегу речки, которую день и ночь сторожит высокий камыш, стоял в одно прекрасное утро молодой, симпатичный леший. Возле него на травке сидела русалочка, молоденькая и такая хорошенькая, что, знай я ее точный адрес, бросил бы всё – и литературу, и жену, и науки – и полетел бы к ней... Русалочка была нахмурена и сердито теребила зеленую травку.
“I beg you to understand me,” the wood-sprite was saying, stammering and blinking in embarrassment. “If you understand, you won’t be so hard on me. Allow me to explain everything from the very beginning... Twenty years ago, on this very spot, when I asked for your hand, you said you would only marry me if I stopped having such a stupid expression on my face, and that for that I should go off among people and learn some sense from them. As you know, I listened to you and went off among people. Very well... The moment I arrived among them, the first thing I did was ask what trades and professions there were. One lawyer told me that the best and least harmful profession was to lie on the sofa with your feet up and spit at the ceiling; but I, honest, foolish wood-sprite that I am, didn’t believe him! First of all I got myself, through connections, a place as a postmaster. A dreadful position, ma ch\`ere! The townsfolk’s letters were so tedious that it was simply sickening!”
– Я прошу вас понять меня, – говорил леший, заикаясь и конфузливо мигая глазами. – Если вы поймете, то не будете так строги. Позвольте мне объяснить вам всё с самого начала... 20 лет тому назад на этом самом месте, когда я просил у вас руки, вы сказали, что только в таком случае выйдете за меня замуж, если у меня не будет глупого выражения лица, а для этого вы посоветовали мне отправиться к людям и поучиться у них уму-разуму. Я, как вам известно, послушал вас и отправился к людям. Отлично... Придя к ним, я прежде всего справился, какие есть специальности и ремесла. Один правовед сказал мне, что самая лучшая и безвредная специальность – это лежать на диване, задрав вверх ноги, и плевать в потолок; но я, честный, глупый леший, не поверил ему! Прежде всего я попал по протекции в почтмейстеры. Ужасная, ma chere, должность! Письма обывателей до того скучны, что просто тошно делается!
“Then why did you read them, if they were so tedious?”
– Зачем же вы их читали, если они скучны?
“That’s how it’s done... And besides, there’s no getting around it... The letters vary... One man signs himself ‘Lieutenant So-and-so,’ and under that lieutenant you have to understand Lassalle, or Spinoza... Well... then, through connections, I got a place as fire chief... Also a dreadful position! Fires all the time... You’d sit down, say, to dinner, or to a hand of whist – a fire. You’d lie down to sleep – a fire. And you’re obliged to go tearing off to it, even though it’s a known fact of natural history that the department’s horses mustn’t be fed oats. Once I gave orders to feed the horses oats, and – what do you think? – the inspector was so astonished that I felt quite ashamed of myself... I gave it up...”
– Так принято... Да и к тому же нельзя без этого... Письма разные бывают... Иной подписывается "поручик такой-то", а под этим поручиком Лассаля понимать надо или Спинозу... Ну-с... потом поступил я по протекции в брандмейстеры... Тоже ужасная должность! То и дело пожар... Сядешь, бывало, обедать или в винт играть – пожар. Ляжешь спать – пожар. А изволь-ка тут ехать на пожар, если еще и из естественной истории известно, что казенных лошадей нельзя кормить овсом. Раз я велел накормить лошадей овсом, и – что ж вы думаете? – ревизор так удивился, что мне даже совестно стало... Бросил...
“There are people on this earth, ma ch\`ere, whose business it is to see that their neighbors have nothing superfluous in their heads or their pockets. From fire chief to that position is no distance at all. I took it. My whole service, in the early days, consisted of accepting ‘gratitude’ from people... At first I liked it enormously... In our practical age, feelings like gratitude can displease only a stone, and ought to be encouraged... But later I grew altogether disillusioned. People are dreadfully corrupt... They thank you with coupons from 1889, and even pass off counterfeit ones. And besides – they thank you, while nothing pleasant shows in their eyes at all... It grew stale. From that position to pedagogy is no distance at all. I went in for teaching. At first I was in luck, and the headmaster even shook my hand several times. He liked my stupid face enormously. But alas! I happened to read an article in the Vestnik Evropy on the harm of deforestation, and felt the pangs of conscience. Even before that, to be honest, I had been sorry to see our dear green birch put to such base uses as pedagogy.”
Есть, ma chere, на земле люди, которые смотрят за тем, чтобы у ближних в головах и карманах ничего лишнего не было. От брандмейстера к этой должности рукой подать. Я поступил. Вся моя служба на первых порах состояла в том, что я принимал от людей "благодарности"... Сначала мне это ужасно нравилось... В наш практический век такие чувства, как благодарность, могут не нравиться только камню и должны быть поощряемы... Но потом я совсем разочаровался. Люди ужасно испорчены... Они благодарят купонами 1889 года и даже пускают в ход фальшивые купоны. И к тому же – благодарят, а у самих в глазах никаких приятных чувств не выражается... Пошло! От этой должности к педагогии рукой подать. Поступил я в педагоги. Сначала мне повезло, и даже директор несколько раз мне руку пожимал. Ему ужасно нравилось мое глупое лицо. Но увы! Прочел я однажды в "Вестнике Европы" статью о вреде лесоистребления и почувствовал угрызения совести. Мне и ранее, откровенно говоря, было жаль употреблять нашу милую, зеленую березу для таких низменных целей, как педагогия.
“I expressed my doubts to the headmaster, and my stupid expression was taken for a put-on. And that was that – out I went! Then I took up doctoring. At first I was in luck. Diphtheria, you know, typhus... Though I didn’t raise the mortality rate, still I was noticed. As a promotion they appointed me physician at the Moscow Foundling Home. There, besides prescriptions and ward visits, they demanded of me bows, curtseys, and the knack of riding with dignity on the footboard of a carriage... The senior physician, Solovyov – the same one who, in Odessa, at the congress, felt himself among the empyrean – even demanded that I make eyes at him. When I said that bows and eye-making aren’t taught at the medical faculty, they took me for a freethinker who’d forgotten his own kind...”
Выразил я директору свое сомнение, и мое глупое выражение лица было сочтено за подложное. Я – фюйть! Потом поступил я в доктора. Сначала мне повезло. Дифтериты, знаете ли, тифы... Хотя я и не увеличил процента смертности, но все-таки был замечен. В повышение меня назначили врачом в Московский воспитательный дом. Здесь, кроме рецептов и посещения палат, с меня потребовали реверансов, книксенов и уменья с достоинством ездить на запятках... Старший доктор Соловьев, тот самый, что в Одессе, на съезде, себя на эмпиреях чувствовал, требовал даже от меня, чтобы я делал ему глазки. Когда я сказал, что реверансы и глазки не преподаются на медицинском факультете, меня сочли за вольнодумца и не помнящего родства...
“After my unsuccessful doctoring I went into trade. I opened a bakery and took to baking rolls. But, ma ch\`ere, there are so many insects on this earth that it’s simply appalling! Break open any roll you like, and there’s sure to be a cockroach or a woodlouse sitting inside.”
После неудачного докторства занялся я коммерцией. Открыл булочную и стал булки печь. Но, ma chere, на земле так много насекомых, что просто ужас! Какой калач ни взломай, во всяком таракан или мокрица сидит.
“Ah, enough of your nonsense!” the little mermaid cried, losing patience. “Who on earth told you, you fool, to go and be a fire chief and bake rolls? Couldn’t you, you brute, find something cleverer and loftier on earth? Don’t people have the sciences, literature?”
– Ах, полно вам чепуху пороть! – воскликнула русалочка, выйдя из терпения. – Кой чёрт просил вас, дурака этакого, поступать в брандмейстеры и булки печь? Неужели вы, скотина вы этакая, не могли на земле найти что-нибудь поумнее и возвышеннее? Разве у людей нет наук, литературы?
“I did want to enter the university, you know, but an excise official told me it was nothing but disorder there... I was a man of letters too... the devils carried me off into that literature! I wrote well, and even showed promise, but, ma ch\`ere, the lockups are so cold and so full of bugs that even the memory of it leaves a smell of bugs in the air. Literature was the death of me... I died in a hospital... The Literary Fund buried me at its own expense. The reporters drank ten roubles’ worth of vodka at my funeral. My dear! Don’t send me among people a second time! I assure you I won’t survive the ordeal!”
– Я, знаете ли, хотел поступить в университет, да мне один акцизный сказал, что там всё беспорядки... Был я и литератором... черти понесли меня в эту литературу! Писал я хорошо и даже надежды подавал, но, ma chere, в кутузках так холодно и так много клопов, что даже при воспоминании пахнет в воздухе клопами. Литературой я и кончил... В больнице помер... Литературный фонд похоронил меня на свой счет. Репортеры на десять рублей на моих похоронах водки выпили. Дорогая моя! Не посылайте меня вторично к людям! Уверяю вас, что я не вынесу этого испытания!
“This is dreadful! I’m sorry for you, but look at yourself in the river! Your face has grown stupider than before! No, off you go again! Take up the sciences, the arts... travel, even! Don’t want to? Very well, then go and follow that advice the lawyer gave you!”
– Это ужасно! Мне жаль вас, но поглядитесь вы в реку! Ваше лицо стало глупее прежнего! Нет, ступайте опять! Займитесь науками, искусствами... путешествуйте, наконец! Не хотите этого? Ну, так ступайте и последуйте тому совету, который дал вам правовед!
The wood-sprite began to plead... There was nothing he didn’t say, to be spared the unpleasant journey! He said he had no passport, that he was under surveillance, that at the present exchange rate any journey at all was a hardship – but nothing helped... The little mermaid held her ground. And the wood-sprite is once more among people. He is in the civil service now, and has already worked his way up to state councillor, but the expression of his face has not changed in the least: it is just as stupid as ever.
Леший начал умолять... Чего уж он только не говорил, чтобы избавиться от неприятной поездки! Он сказал, что у него нет паспорта, что он на замечании, что при теперешнем курсе тяжело совершать какие бы то ни было поездки, но ничто не помогло... Русалочка настояла на своем. И леший опять среди людей. Он теперь служит, дослужился уже до статского советника, но выражение его лица нисколько не изменилось: оно по-прежнему глупое.