The district doctor Grigory Ivanovich Ovchinnikov, a man of about thirty-five, thin-blooded and nervous, known among his colleagues for a handful of small works on medical statistics and a warm attachment to so-called "questions of daily life," was one morning making his rounds of the wards at his hospital. Behind him, as usual, walked his feldsherfeldsher: a paramedic or physician’s assistant in the Russian medical system, typically trained to a lower standard than a doctor, often the only medical presence in rural areas. Mikhail Zakharovich, an elderly man with a fleshy face, flat greasy hair, and an earring in his ear.

Земский врач Григорий Иванович Овчинников, человек лет 35, худосочный и нервный, известный своим товарищам небольшими работами по медицинской статистике и горячею привязанностью к так называемым "бытовым вопросам", как-то утром делал у себя в больнице обход палат. За ним, по обыкновению, следовал его фельдшер Михаил Захарович, пожилой человек, с жирным лицом, плоскими сальными волосами и с серьгой в ухе.

Hardly had the doctor begun his round when a trivial circumstance began to strike him as very suspicious: namely, that the feldsher’s waistcoat was puckering into folds and stubbornly riding up, despite the fact that the feldsher kept tugging and straightening it every so often. His shirtfront was crumpled and puckering too; on his long black frock coat, on his trousers, and even on his necktie, bits of down showed white here and there... Evidently the feldsher had slept all night without undressing, and to judge by the expression with which he now tugged at his waistcoat and straightened his tie, his clothes were oppressing him.

Едва доктор начал обход, как ему стало казаться очень подозрительным одно пустое обстоятельство, а именно: жилетка фельдшера топорщилась в складки и упрямо задиралась вверх, несмотря на то, что фельдшер то и дело обдергивал и поправлял ее. Сорочка у фельдшера была помята и тоже топорщилась; на черном длинном сюртуке, на панталонах и даже на галстуке кое-где белел пух... Очевидно, фельдшер спал всю ночь не раздеваясь и, судя по выражению, с каким он теперь обдергивал жилетку и поправлял галстук, одежа стесняла его.

The doctor looked at him intently and understood what was the matter. The feldsher was not staggering, and answered questions coherently, but his sullen, dull face, his lusterless eyes, the tremor running through his neck and hands, the disorder of his dress, and above all his strained effort at self-control and his desire to mask his condition, all testified that he had just gotten out of bed, had not slept it off, and was drunk – badly drunk, from the day before... He was living through the agonizing state of a hangover, was suffering, and evidently was very displeased with himself.

Доктор пристально поглядел на него и понял, в чем дело. Фельдшер не шатался, отвечал на вопросы складно, но угрюмо-тупое лицо, тусклые глаза, дрожь, пробегавшая по шее и рукам, беспорядок в одежде, а главное – напряженные усилия над самим собой и желание замаскировать свое состояние, свидетельствовали, что он только что встал с постели, не выспался и был пьян, пьян тяжело, со вчерашнего... Он переживал мучительное состояние "перегара", страдал и, по-видимому, был очень недоволен собой.

The doctor, who did not like the feldsher and had his own reasons for it, felt a strong urge to say to him: "I see you’re drunk!" The waistcoat, the long-skirted frock coat, the earring in the fleshy ear suddenly became repugnant to him, but he restrained his angry feeling and said, gently and politely, as always:

Доктор, не любивший фельдшера и имевший на то свои причины, почувствовал сильное желание сказать ему: "Я вижу, вы пьяны!" Ему вдруг стали противны жилетка, длиннополый сюртук, серьга в мясистом ухе, но он сдержал свое злое чувство и сказал мягко и вежливо, как всегда:

"Has Gerasim been given his milk?"

– Давали Герасиму молока?

"Yes, sir, given..." Mikhail Zakharych answered, gently too.

– Давали-с... – ответил Михаил Захарыч тоже мягко.

Talking with the patient Gerasim, the doctor glanced at the sheet where the temperature was recorded, and, feeling a fresh surge of hatred, held his breath so as not to speak, but could not restrain himself and asked, roughly and gasping:

Разговаривая с больным Герасимом, доктор взглянул на листок, где записывалась температура, и, почувствовав новый прилив ненависти, сдержал дыхание, чтобы не говорить, но не выдержал и спросил грубо и задыхаясь:

"Why hasn’t the temperature been recorded?"

– Отчего температура не записана?

"No, it has, sir!" said Mikhail Zakharych gently, but, glancing at the sheet and satisfying himself that the temperature had indeed not been recorded, he shrugged his shoulders in confusion and muttered: "I don’t know, sir, it must have been Nadezhda Osipovna..."

– Нет, записана-с! – сказал мягко Михаил Захарыч, но, поглядев в листок и убедившись, что температура в самом деле не записана, он растерянно пожал плечами и пробормотал: – Не знаю-с, это, должно быть, Надежда Осиповна...

"And yesterday evening’s isn’t recorded either!" the doctor went on. "All you do is drink, damn you! And right now you’re drunk as a cobbler! Where is Nadezhda Osipovna?"

– И вчерашняя вечерняя не записана! – продолжал доктор. – Только пьянствуете, чёрт вас возьми! И сейчас вы пьяны, как сапожник! Где Надежда Осиповна?

The midwife Nadezhda Osipovna was not in the wards, though she was supposed to be present every morning at the dressings. The doctor looked around him, and it began to seem to him that the ward was untidy, that everything was scattered about, that nothing that needed doing had been done, and that everything alike was puckering, crumpling, and covered in down, just like the feldsher’s odious waistcoat, and he felt like tearing off his white apron, shouting, throwing everything down, spitting, and walking out. But he made an effort over himself and continued the round.

Акушерки Надежды Осиповны не было в палатах, хотя она должна была каждое утро присутствовать при перевязках. Доктор поглядел вокруг себя, и ему стало казаться, что в палате не убрано, что всё разбросано, ничего, что нужно, не сделано и что всё так же топорщится, мнется и покрыто пухом, как противная жилетка фельдшера, и ему захотелось сорвать с себя белый фартук, накричать, бросить всё, плюнуть и уйти. Но он сделал над собою усилие и продолжал обход.

After Gerasim came a surgical patient with cellulitis over the whole of his right arm. This one needed a dressing changed. The doctor sat down on a stool in front of him and set to work on the arm.

За Герасимом следовал хирургический больной с воспалением клетчатки во всей правой руке. Этому нужно было сделать перевязку. Доктор сел перед ним на табурет и занялся рукой.

"So they were carousing at a name-day party yesterday..." he thought, slowly removing the bandage. "Just wait, I’ll give you name-days! Though what can I do about it? Nothing."

"Это вчера они гуляли на именинах... – думал он, медленно снимая повязку. – Погодите, я покажу вам именины! Впрочем, что я могу сделать? Ничего я не могу".

He felt an abscess on the swollen, purplish arm and said:

Он нащупал на вспухшей, багровой руке гнойник и сказал:

"Scalpel!"

– Скальпель!

Mikhail Zakharych, trying to show that he was firmly on his feet and fit for work, lunged from his place and quickly handed over a scalpel.

Михаил Захарыч, старавшийся показать, что он крепко стоит на ногах и годен для дела, рванулся с места и быстро подал скальпель.

"Not that one! Give me one from the new set," said the doctor.

– Не этот! Дайте из новых, – сказал доктор.

The feldsher scurried to the chair on which stood the box of dressing materials and began rummaging through it hurriedly. He whispered at length about something with the nurses, shifted the box about on the chair, rustled, dropped something twice, while the doctor sat, waited, and felt a strong irritation down his spine from the whispering and rustling.

Фельдшер засеменил к стулу, на котором стоял ящик с перевязочным материалом, и стал торопливо рыться в нем. Он долго шептался о чем-то с сиделками, двигал ящиком по стулу, шуршал, что-то раза два уронил, а доктор сидел, ждал и чувствовал в своей спине сильное раздражение от шёпота и шороха.

"Soon, is it?" he asked. "You must have left them downstairs..."

– Скоро же? – спросил он. – Вы, должно быть, их внизу забыли...

The feldsher ran up to him and handed over two scalpels, and in doing so failed to guard himself and breathed in the doctor’s direction.

Фельдшер подбежал к нему и подал два скальпеля, причем не уберегся и дыхнул в его сторону.

"These aren’t the right ones!" said the doctor irritably. "I’m telling you in plain Russian, give me ones from the new set. Actually, go and sleep it off, you reek like a tavern! You’re not in your right mind!"

– Это не те! – сказал раздраженно доктор. – Я говорю вам русским языком, дайте из новых. Впрочем, ступайте и проспитесь, от вас несет, как из кабака! Вы невменяемы!

"What other knives could you possibly want?" asked the feldsher irritably, and slowly shrugged his shoulders.

– Каких же вам еще ножей нужно? – спросил раздраженно фельдшер и медленно пожал плечами.

He was vexed at himself and ashamed that the patients and nurses were staring at him fixedly, and to show that he was not ashamed, he gave a forced smirk and repeated:

Ему было досадно на себя и стыдно, что на него в упор глядят больные и сиделки, и чтобы показать, что ему не стыдно, он принужденно усмехнулся и повторил:

"What other knives could you possibly want?"

– Каких же вам еще ножей нужно?

The doctor felt tears in his eyes and a trembling in his fingers. He made an effort over himself and said in a shaking voice:

Доктор почувствовал на глазах слезы и дрожь в пальцах. Он сделал над собой усилие и проговорил дрожащим голосом:

"Go and sleep it off! I don’t wish to speak with a drunk man..."

– Ступайте проспитесь! Я не желаю говорить с пьяным...

"You’ve only the right to hold me to account over my work," the feldsher went on, "and if I happen to be, let’s say, tipsy, nobody has the right to tell me what to do about it. I do my duty, don’t I? What more do you want? I do my duty, don’t I?"

– Вы можете только за дело с меня взыскивать, – продолжал фельдшер, – а ежели я, положим, выпивши, то никто не имеет права мне указывать. Ведь я служу? Что ж вам еще! Ведь служу?

The doctor sprang up and, without giving himself an account of his own movements, swung his arm and struck the feldsher across the face with all his strength. He did not understand why he was doing it, but felt a great satisfaction that the blow of his fist had landed square on the face, and that this solid, respectable, family man, pious and knowing his own worth, had reeled, bounced like a rubber ball, and sat down on the stool. He felt a passionate wish to strike him again, but, seeing the pale, alarmed faces of the nurses beside the hateful face, he stopped feeling the satisfaction, waved his hand, and ran out of the ward.

Доктор вскочил и, не отдавая себе отчета в своих движениях, размахнулся и изо всей силы ударил фельдшера по лицу. Он не понимал, для чего он это делает, но почувствовал большое удовольствие оттого, что удар кулака пришелся как раз по лицу и что человек солидный, положительный, семейный, набожный и знающий себе цену, покачнулся, подпрыгнул, как мячик, и сел на табурет. Ему страстно захотелось ударить еще раз, но, увидев около ненавистного лица бледные, встревоженные лица сиделок, он перестал ощущать удовольствие, махнул рукой и выбежал из палаты.

In the courtyard he met Nadezhda Osipovna coming toward the hospital, a girl of about twenty-seven, with a sallow, pale-yellow face and loose hair. Her pink calico dress was drawn in tightly at the hem, and because of this her steps were very small and quick. She rustled her dress, twitched her shoulders in time with each step, and swayed her head as though humming something cheerful to herself in her mind.

Во дворе встретилась ему шедшая в больницу Надежда Осиповна, девица лет 27, с бледно-желтым лицом и с распущенными волосами. Ее розовое ситцевое платье было сильно стянуто в подоле и от этого шаги ее были очень мелки и часты. Она шуршала платьем, подергивала плечами в такт каждому своему шагу и покачивала головой так, как будто напевала мысленно что-то веселенькое.

"Ha, the mermaid!" thought the doctor, recalling that at the hospital the midwife was teased with the nickname "the mermaid," and it pleased him to think that he was now going to cut this mincing, self-infatuated coquette short.

"Ага, русалка!" – подумал доктор, вспомнив, что в больнице акушерку дразнят русалкой, и ему стало приятно от мысли, что он сейчас оборвет эту мелкошагающую, влюбленную в себя франтиху.

"Where have you been disappearing to?" he shouted, drawing level with her. "Why aren’t you at the hospital? The temperature’s not recorded, everything’s in disorder, the feldsher’s drunk, you sleep until noon!... Kindly look for another place for yourself! You’re no longer employed here!"

– Где это вы пропадаете? – крикнул он, поравнявшись с ней. – Отчего вы не в больнице? Температура не записана, везде беспорядок, фельдшер пьян, вы спите до двенадцати часов!.. Извольте искать себе другое место! Здесь вы больше не служите!

Arriving home, the doctor tore off his white apron and the towel with which he had been girded, flung them both angrily into a corner, and began pacing about his study.

Придя на квартиру, доктор сорвал с себя белый фартук и полотенце, которым был подпоясан, со злобой швырнул то и другое в угол и заходил по кабинету.

"God, what people, what people!" he said. "They’re not assistants, they’re enemies of the cause! I haven’t the strength to go on serving! I can’t! I’ll leave!"

– Боже, что за люди, что за люди! – проговорил он. – Это не помощники, а враги дела! Нет сил служить больше! Не могу! Я уйду!

His heart was pounding hard, he was trembling all over and wanted to weep, and to rid himself of these feelings he began soothing himself with thoughts of how right he was and how well he had done to strike the feldsher. To begin with, the doctor thought, it was vile that the feldsher had gotten his post at the hospital not honestly, but through the patronage of his aunt, who served as a nursemaid to the chairman of the district zemstvozemstvo: an elective local-government council introduced in Russia in 1864, responsible for regional matters such as public health, education, and roads. board (it was repugnant to watch this influential aunt when, coming for treatment, she carried on at the hospital as though it were her own home and expected to be seen out of turn). The feldsher was poorly disciplined, knew little, and did not understand even the little he knew. He was drunk, insolent, unclean, took bribes from patients, and secretly sold zemstvo medicines. Everyone also knew that he practiced on the side, treating young townsmen for venereal diseases, employing certain remedies of his own devising. If only he were simply a charlatan of the common sort, there were plenty of those, but this was a convinced charlatan, one who secretly protested against real medicine. Behind the doctor’s back he applied cupping-glasses and bled patients who came to him, was present at operations with unwashed hands, probed wounds always with a dirty probe – which was enough to show how deeply and brazenly he despised the doctor’s learned, pedantic medicine.

Сердце его сильно билось, он весь дрожал и хотел плакать и, чтобы избавиться от этих ощущений, он начал успокаивать себя мыслями о том, как он прав и как хорошо сделал, что ударил фельдшера. Прежде всего гадко то, думал доктор, что фельдшер поступил в больницу не просто, а по протекции своей тетки, служащей в нянюшках у председателя земской управы (противно бывает глядеть на эту влиятельную тетушку, когда она, приезжая лечиться, держит себя в больнице, как дома, и претендует на то, чтобы ее принимали не в очередь). Дисциплинирован фельдшер плохо, знает мало и совсем не понимает того, что знает. Он нетрезв, дерзок, нечистоплотен, берет с больных взятки и тайком продает земские лекарства. Всем также известно, что он занимается практикой и лечит у молодых мещан секретные болезни, причем употребляет какие-то собственные средства. Добро бы это был просто шарлатан, каких много, но это шарлатан убежденный и втайне протестующий. Тайком от доктора он ставит приходящим больным банки и пускает им кровь, на операциях присутствует с неумытыми руками, ковыряет в ранах всегда грязным зондом – этого достаточно, чтобы понять, как глубоко и храбро презирает он докторскую медицину с ее ученостью и педантизмом.

Having waited until his fingers stopped trembling, the doctor sat down at his desk and wrote a letter to the chairman of the board: "Dear Lev Trofimovich! If, upon receiving this letter, your board does not dismiss the feldsher Smirnovsky and does not grant me the right to choose my own assistants myself, then I shall consider myself compelled (not without regret, of course) to ask you no longer to regard me as physician of the N— district hospital, and to concern yourself with finding my successor. My regards to Lyubov Fyodorovna and to Yus. Respectfully, G. Ovchinnikov." Having read over this letter, the doctor found it too short and not cold enough. Besides, the regards to Lyubov Fyodorovna and to Yus (as the chairman’s youngest son was teasingly nicknamed) were altogether out of place in a businesslike, official letter.

Дождавшись, когда пальцы перестали дрожать, доктор сел за стол и написал письмо к председателю управы: "Уважаемый Лев Трофимович! Если, по получении этого письма, ваша управа не уволит фельдшера Смирновского и не предоставит мне права самому выбирать себе помощников, то я сочту себя вынужденным (не без сожаления, конечно) просить вас не считать уже меня более врачом N-ской больницы и озаботиться приисканием мне преемника. Почтение Любовь Федоровне и Юсу. Уважающий Г. Овчинников". Прочитав это письмо, доктор нашел, что оно коротко и недостаточно холодно. К тому же почтение Любовь Федоровне и Юсу (так дразнили младшего сына председателя) в деловом, официальном письме было более чем неуместно.

"What the devil is Yus doing in here?" thought the doctor, tore up the letter, and began composing another. "Dear Sir..." he thought, sitting down by the open window and looking at the ducks with their ducklings, which, waddling and stumbling, were hurrying along the path, presumably toward the pond; one duckling picked up some sort of gut on the path, choked on it, and set up an anxious peeping; another ran up to it, pulled the gut out of its beak, and choked on it in turn... Far off by the fence, in the lacy shade cast on the grass by the young lindens, the cook Darya wandered about gathering sorrel for green cabbage soup... Voices could be heard... The coachman Zot, bridle in hand, and the hospital laborer Manuilo in a dirty apron were standing by the shed, talking about something and laughing.

"Какой тут к чёрту Юс?" – подумал доктор, изорвал письмо и стал придумывать другое. – "Милостивый государь..." – думал он, садясь у открытого окна и глядя на уток с утятами, которые, покачиваясь и спотыкаясь, спешили по дороге, должно быть, к пруду; один утенок подобрал на дороге какую-то кишку, подавился и поднял тревожный писк; другой подбежал к нему, вытащил у него изо рта кишку и тоже подавился... Далеко около забора в кружевной тени, какую бросали на траву молодые липы, бродила кухарка Дарья и собирала щавель для зеленых щей... Слышались голоса... Кучер Зот с уздечкой в руке и больничный мужик Мануйло в грязном фартуке стояли около сарая, о чем-то разговаривали и смеялись.

"That’s them talking about how I struck the feldsher..." thought the doctor. "By now the whole district will know about this scandal... Well then: ’Dear Sir! If your board does not dismiss...’"

"Это они о том, что я фельдшера ударил... – думал доктор. – Сегодня уже весь уезд будет знать об этом скандале... Итак: "Милостивый государь! Если ваша управа не уволит...""

The doctor knew perfectly well that the board would under no circumstances trade him for the feldsher, and would sooner agree to have not a single feldsher in the whole district than lose so excellent a man as Dr. Ovchinnikov. No doubt, the very moment he received the letter, Lev Trofimovich would come tearing over in his troika and begin: "Now what’s this you’ve taken it into your head to do, my dear fellow? My dear man, what is all this, Christ be with you? What for? On what grounds? Where is he? Bring the scoundrel here! Drive him out! Absolutely drive him out! By tomorrow he mustn’t be here, the wretch!" Afterward he would dine with the doctor, and after dinner he would lie down right there on the crimson sofa, belly up, cover his face with a newspaper, and start snoring; having had his sleep out, he would drink his tea and carry the doctor off to spend the night at his place. And the whole affair would end with the feldsher staying on at the hospital, and the doctor not tendering his resignation.

Доктор отлично знал, что управа ни в каком случае не променяет его на фельдшера и скорее согласится не иметь ни одного фельдшера во всем уезде, чем лишиться такого превосходного человека, как доктор Овчинников. Наверное, тотчас же по получении письма Лев Трофимович прикатит к нему на тройке и начнет: "Да что вы это, батенька, вздумали? Голубушка, что же это такое, Христос с вами? Зачем? С какой стати? Где он? Подать его сюда, каналью! Прогнать! Обязательно прогнать! Чтоб завтра же его, подлеца, здесь не было!" Потом он пообедает с доктором, а после обеда ляжет вот на этом малиновом диване животом вверх, закроет лицо газетой и захрапит; выспавшись, напьется чаю и увезет к себе доктора ночевать. И вся история кончится тем, что и фельдшер останется в больнице, и доктор не подаст в отставку.

But in the depths of his soul the doctor did not want that sort of outcome. He wanted the feldsher’s aunt to be triumphant, and for the board, in spite of his eight years of conscientious service, to accept his resignation without discussion and even with pleasure. He dreamed of how he would be leaving the hospital he had grown used to, of how he would write a letter to the newspaper The Physician, of how his colleagues would present him with a sympathetic address...

Доктору же в глубине души хотелось не такой развязки. Ему хотелось, чтобы фельдшерская тетушка восторжествовала и чтобы управа, невзирая на его восьмилетнюю добросовестную службу, без разговоров и даже с удовольствием приняла бы его отставку. Он мечтал о том, как он будет уезжать из больницы, к которой привык, как напишет письмо в газету "Врач", как товарищи поднесут ему сочувственный адрес...

On the path the mermaid appeared. Taking small steps and rustling her dress, she came up to the window and asked:

На дороге показалась русалка. Мелко шагая и шурша платьем, она подошла к окну и спросила:

"Grigory Ivanych, will you see the patients yourself, or do we manage without you?"

– Григорий Иваныч, сами будете принимать больных или без вас прикажете?

But her eyes were saying: "You lost your temper, but now you’ve calmed down and you’re ashamed, but I am magnanimous and I don’t notice it."

А глаза ее говорили: "Ты погорячился, но теперь успокоился и тебе стыдно, но я великодушна и не замечаю этого".

"Very well, I’m coming now," said the doctor.

– Хорошо, я сейчас, – сказал доктор.

He put his apron back on, girded himself with the towel, and went into the hospital.

Он опять надел фартук, подпоясался полотенцем и пошел в больницу.

"It wasn’t right of me to run off after I hit him..." he thought on the way. "It came out as though I’d been embarrassed, or frightened... Playacting like a schoolboy... Very wrong of me!"

"Нехорошо, что я убежал, когда ударил его... – думал он дорогой. – Вышло, как будто я сконфузился или испугался... Гимназиста разыграл... Очень нехорошо!"

It seemed to him that when he entered the ward the patients would find it awkward to look at him and he himself would feel ashamed, but when he came in, the patients were lying peaceably in their beds and scarcely paid him any attention. The face of the consumptive Gerasim expressed complete indifference, and seemed to say: "He didn’t do right by you, and you gave him a bit of a lesson... There’s no getting round it, father, that’s how it has to be."

Ему казалось, что когда он войдет в палату, то больным будет неловко глядеть на него и ему самому станет совестно, но когда он вошел, больные покойно лежали на кроватях и едва обратили на него внимание. Лицо чахоточного Герасима выражало совершенное равнодушие и как бы говорило: "Он тебе не потрафил, ты его маненько поучил... Без этого, батюшка, нельзя".

The doctor opened up two abscesses on the purplish arm and applied a dressing, then went off to the women’s ward, where he performed an operation on one peasant woman’s eye, and the whole time the mermaid walked after him and helped him, with the air of someone for whom nothing whatever had happened and everything was perfectly well. After the round of the wards, the reception of the walk-in patients began. In the doctor’s little examination room the window stood wide open. One had only to sit on the windowsill and lean over a little to see, an arshinarshin: a pre-revolutionary Russian unit of length, about 28 inches (71 cm). away, the young grass. The evening before there had been a heavy thunderstorm with rain, and so the grass was somewhat flattened and glistening. The little path that ran close by the window and led to the ravine looked freshly washed, and the broken apothecary’s crockery scattered along its sides, washed too, caught the sun and threw off dazzlingly bright rays. And farther beyond the path the young fir trees crowded together, dressed in their sumptuous green gowns, and behind them stood birches with trunks white as paper, and through the greenery of the birches, faintly trembling in the wind, the deep blue, bottomless sky could be seen. Whenever one glanced out of the window, the starlings hopping along the path would turn their foolish little beaks toward it and decide: to be frightened or not? And having decided to be frightened, they would go rushing off, one after another, with a merry cry, as though making fun of the doctor who did not know how to fly, toward the tops of the birches...

Доктор вскрыл на багровой руке два гнойника и наложил повязку, потом отправился в женскую половину, где сделал одной бабе операцию в глазу, и всё время за ним ходила русалка и помогала ему с таким видом, как будто ничего не случилось и всё обстояло благополучно. После обхода палат началась приемка приходящих больных. В маленькой приемной доктора окно было открыто настежь. Стоило только сесть на подоконник и немножко нагнуться, чтобы увидеть на аршин от себя молодую траву. Вчера вечером был сильный ливень с грозой, а потому трава немного помята и лоснится. Тропинка, которая бежит недалеко от окна и ведет к оврагу, кажется умытой, и разбросанная по сторонам ее битая аптекарская посуда, тоже умытая, играет на солнце и испускает ослепительно яркие лучи. А дальше за тропинкой жмутся друг к другу молодые елки, одетые в пышные зеленые платья, за ними стоят березы с белыми, как бумага, стволами, а сквозь слегка трепещущую от ветра зелень берез видно голубое бездонное небо. Когда выглянешь в окно, то скворцы, прыгающие по тропинке, поворачивают в сторону окна свои глупые носы и решают: испугаться или нет? И, решив испугаться, они один за другим с веселым криком, точно потешаясь над доктором, не умеющим летать, несутся к верхушкам берез...

Through the heavy smell of iodoform one could feel the freshness and fragrance of a spring day... How good it was to breathe!

Сквозь тяжелый запах йодоформа чувствуется свежесть и аромат весеннего дня... Хорошо дышать!

"Anna Spiridonova!" the doctor called out.

– Анна Спиридонова! – вызвал доктор.

Into the reception room came a young peasant woman in a red dress, who crossed herself before the icon.

В приемную вошла молодая баба в красном платье и помолилась на образ.

"What’s ailing you?" asked the doctor.

– Что болит? – спросил доктор.

The peasant woman glanced distrustfully at the door she had come in by, and at the little door leading into the dispensary, moved closer to the doctor, and whispered:

Баба недоверчиво покосилась на дверь, в которую вошла, и на дверцу, ведущую в аптеку, подошла поближе к доктору и шепнула:

"No children!"

– Детей нету!

"Who else hasn’t signed in?" the mermaid called out from the dispensary. "Come and sign in!"

– Кто еще не записывался? – крикнула в аптеке русалка. – Подходите записываться!

"He’s enough of a brute already," thought the doctor, examining the peasant woman, "for having made me fight for the first time in my life. I never once fought before."

"Он уже тем скотина, – думал доктор, исследуя бабу, – что заставил меня драться первый раз в жизни. Я отродясь не дрался".

Anna Spiridonova left. After her came an old man with a foul disease, then a peasant woman with three children afflicted with scabies, and the work began to boil along. The feldsher did not appear. Behind the little door in the dispensary, rustling her dress and clinking crockery, the mermaid chattered away cheerfully; time and again she came into the reception room to help with an operation or fetch prescriptions, always with the air that everything was perfectly well.

Анна Спиридонова ушла. После нее пришел старик с дурной болезнью, потом баба с тремя ребятишками в чесотке, и работа закипела. Фельдшер не показывался. За дверцей в аптеке, шурша платьем и звеня посудой, весело щебетала русалка; то и дело она входила в приемную, чтобы помочь на операции или взять рецепты, и всё с таким видом, как будто всё было благополучно.

"She’s glad I hit the feldsher," thought the doctor, listening to the midwife’s voice. "After all, she and the feldsher lived like cat and dog, and it’s a holiday for her if he’s dismissed. And the nurses seem glad too... How disgusting it is!"

"Она рада, что я ударил фельдшера, – думал доктор, прислушиваясь к голосу акушерки. – Ведь она жила с фельдшером, как кошка с собакой, и для нее праздник, если его уволят. И сиделки, кажется, рады... Как это противно!"

At the very height of the reception it began to seem to him that the midwife, and the nurses, and even the patients were deliberately trying to put on an air of indifference and cheerfulness. It was as though they understood that he was ashamed and hurting, but out of tact pretended not to understand. And he, wishing to show them that he was not the least bit ashamed, shouted crossly:

В самый разгар приемки ему стало казаться, что и акушерка, и сиделки, и даже больные нарочно стараются придать себе равнодушное и веселое выражение. Они как будто понимали, что ему стыдно и больно, но из деликатности делали вид, что не понимают. И он, желая показать им, что ему вовсе не стыдно, кричал сердито:

"Hey, you there! Shut the door, there’s a draft!"

– Эй, вы, там! Затворяйте дверь, а то сквозит!

But he was already ashamed and heavy at heart. Having received forty-five patients, he walked out of the hospital unhurriedly. The midwife, who had already managed to go home and put on a bright crimson shawl over her shoulders, a cigarette between her teeth and a flower in her loose hair, was hurrying somewhere off the grounds, probably to a case or to visit someone. On the porch of the hospital the patients sat warming themselves silently in the sun. The starlings went on chattering as before and chasing after beetles. The doctor looked about him and thought that, amid all these even, untroubled lives, like two broken keys on a piano, only two lives stood out harshly and were good for nothing: the feldsher’s and his own. By now the feldsher was probably lying down to sleep it off, but could not manage to fall asleep for the thought that he was in the wrong, insulted, and had lost his place. His position was agonizing. The doctor, who had never in his life struck anyone before, felt as though he had lost his innocence forever. He no longer accused the feldsher, nor did he justify himself, but only wondered: how could it have happened that he, a decent man who had never even struck a dog, could have struck a blow? Arriving home, he lay down on the sofa in his study, face to the back of it, and began thinking in this way: "He’s a bad man, harmful to the cause; in the three years he’s been in service, it’s all built up inside me, but nevertheless my act can be justified by nothing. I made use of the right of the stronger. He is my subordinate, in the wrong, and drunk besides, while I am his superior, in the right, and sober... So I am the stronger. What’s more, I struck him in front of people who regard me as an authority, and in so doing I set them a disgusting example..."

А ему уж было стыдно и тяжело. Принявши сорок пять больных, он не спеша вышел из больницы. Акушерка, уже успевшая побывать у себя на квартире и надеть на плечи ярко-пунцовый платок, с папироской в зубах и цветком в распущенных волосах, спешила куда-то со двора, вероятно, на практику или в гости. На пороге больницы сидели больные и молча грелись на солнышке. Скворцы по-прежнему шумели и гонялись за жуками. Доктор глядел по сторонам и думал, что среди всех этих ровных, безмятежных жизней, как два испорченных клавиша в фортепиано, резко выделялись и никуда не годились только две жизни: фельдшера и его. Фельдшер теперь, наверное, лег, чтобы проспаться, но никак не может уснуть от мысли, что он виноват, оскорблен и потерял место. Положение его мучительно. Доктор же, ранее никогда никого не бивший, чувствовал себя так, как будто навсегда потерял невинность. Он уже не обвинял фельдшера и не оправдывал себя, а только недоумевал: как это могло случиться, что он, порядочный человек, никогда не бивший даже собак, мог ударить? Придя к себе на квартиру, он лег в кабинете на диван, лицом к спинке, и стал думать таким образом: "Он человек нехороший, вредный для дела; за три года, пока он служит, у меня накипело в душе, но тем не менее мой поступок ничем не может быть оправдан. Я воспользовался правом сильного. Он мой подчиненный, виноват и к тому же пьян, а я его начальник, прав и трезв... Значит, я сильнее. Во-вторых, я ударил его при людях, которые считают меня авторитетом, и таким образом я подал им отвратительный пример..."

The doctor was called to dinner... He ate a few spoonfuls of cabbage soup and, rising from the table, lay down on the sofa again.

Доктора позвали обедать... Он съел несколько ложек щей и, вставши из-за стола, опять лег на диван.

"What am I to do now?" he went on thinking. "I must give him satisfaction as quickly as possible... But how? He, being a practical man, considers a duel foolishness, or simply doesn’t understand duels. If, in that same ward, in front of the nurses and patients, I ask his forgiveness, that apology will satisfy only me, not him; he, being a bad sort of man, will take my apology for cowardice, for fear that he’ll complain about me to the authorities. What’s more, this apology of mine will thoroughly undermine discipline at the hospital. Offer him money? No, that’s immoral and looks like a bribe. If now, let’s say, I turn to our direct superiors, that is to the board, for a resolution of the matter... They could reprimand me or dismiss me... But they won’t do that. And besides, it’s not altogether proper to drag the intimate affairs of the hospital before the board, which by the way has no right whatever to meddle in them..."

"Что же теперь делать? – продолжал он думать. – Надо возможно скорее дать ему удовлетворение... Но каким образом? Дуэли он, как практический человек, считает глупостью или не понимает их. Если в той самой палате, при сиделках и больных, попросить у него извинения, то это извинение удовлетворит только меня, а не его; он, человек дурной, поймет мое извинение как трусость и боязнь, что он пожалуется на меня начальству. К тому же, это мое извинение вконец расшатает больничную дисциплину. Предложить ему денег? Нет, это безнравственно и похоже на подкуп. Если теперь, положим, обратиться за разрешением вопроса к нашему прямому начальству, то есть к управе... Она могла бы объявить мне выговор или уволить меня... Но этого она не сделает. Да и не совсем удобно вмешивать в интимные дела больницы управу, которая кстати же не имеет на это никакого права..."

About three hours after dinner the doctor was walking to the pond to bathe, and thought:

Часа через три после обеда доктор шел к пруду купаться и думал:

"What if I do as everyone does in such circumstances? That is, let him bring suit against me. I am unquestionably in the wrong, I shall not try to justify myself, and the justice of the peace will sentence me to detention. In that way the injured party will be satisfied, and those who regard me as an authority will see that I was in the wrong."

"А не поступить ли мне так, как поступают все при подобных обстоятельствах? То есть, пусть он подаст на меня в суд. Я безусловно виноват, оправдываться не стану, и мировой присудит меня к аресту. Таким образом оскорбленный будет удовлетворен, и те, которые считают меня авторитетом, увидят, что я был неправ".

This idea pleased him. He was delighted and began to think that the matter was settled satisfactorily, and that there could be no more just a solution.

Эта идея улыбнулась ему. Он обрадовался и стал думать, что вопрос решен благополучно и что более справедливого решения не может быть.

"Well, splendid!" he thought, climbing into the water and watching the shoals of small, golden little crucian carp fleeing from him. "Let him sue... It’s all the more convenient for him, since our working relations are already broken off, and after this scandal it’s no longer possible for either of us to remain at the hospital..."

"Что ж, превосходно! – думал он, полезая и воду и глядя, как от него убегали стаи мелких, золотистых карасиков. – Пусть подает... Это для него тем более удобно, что наши служебные отношения уже порваны и одному из нас после этого скандала всё равно уж нельзя оставаться в больнице..."

In the evening the doctor ordered the char-a-banc harnessed, so as to drive over to the military recruiting officer’s to play vint.vint: a nineteenth-century Russian card game, a forerunner of contract bridge, popular among the provincial gentry and officialdom. When he, in his hat and coat, entirely ready for the road, was standing in the middle of his study putting on his gloves, the outer door creaked open and someone came noiselessly into the front hall.

Вечером доктор приказал заложить шарабан, чтобы ехать к воинскому начальнику играть в винт. Когда он, в шляпе и в пальто, совсем уже готовый в путь, стоял у себя посреди кабинета и надевал перчатки, наружная дверь со скрипом отворилась и кто-то бесшумно вошел в переднюю.

"Who’s there?" asked the doctor.

– Кто там? – спросил доктор.

"It’s me, sir..." the one who had come in answered dully.

– Это я-с... – глухо ответил вошедший.

The doctor’s heart suddenly began pounding, and he went cold all over with shame and some incomprehensible fear. The feldsher Mikhail Zakharych (it was he) coughed quietly and stepped timidly into the study. After a moment’s silence, he said in a dull, guilty voice:

У доктора вдруг застучало сердце и весь он похолодел от стыда и какого-то непонятного страха. Фельдшер Михаил Захарыч (это был он) тихо кашлянул и несмело вошел в кабинет. Помолчав немного, он сказал глухим, виноватым голосом:

"Forgive me, Grigory Ivanych!"

– Простите меня, Григорий Иваныч!

The doctor was at a loss and did not know what to say. He understood that the feldsher had come to humble himself and ask forgiveness not out of Christian meekness, nor for the sake of crushing his offender by that meekness, but simply out of calculation: "I’ll force myself to it, I’ll ask forgiveness, and maybe they won’t drive me out and take the bread out of my mouth..." What could be more insulting to human dignity than that?

Доктор растерялся и не знал, что сказать. Он понял, что фельдшер пришел к нему унижаться и просить прощения не из христианского смирения и не ради того, чтобы своим смирением уничтожить оскорбителя, а просто из расчета: "сделаю над собой усилие, попрошу прощения, и, авось, меня не прогонят и не лишат куска хлеба..." Что может быть оскорбительней для человеческого достоинства?

"Forgive me..." the feldsher repeated.

– Простите... – повторил фельдшер.

"Listen..." the doctor began, trying not to look at him and still not knowing what to say. "Listen... I insulted you, and... and I must bear the punishment, that is, give you satisfaction... You don’t recognize duels... Actually, I myself don’t recognize duels either. I insulted you, and you... you may bring a complaint against me before the justice of the peace, and I shall bear the punishment... But the two of us can’t stay here together... One of us, either you or I, must leave!" ("My God! That’s not what I mean to say to him!" the doctor was horrified. "How stupid, how stupid!") "In a word, put in your petition! We can no longer serve together!... Either I or you... Put it in tomorrow, without fail!"

– Послушайте... – заговорил доктор, стараясь не глядеть на него и всё еще не зная, что сказать. – Послушайте... Я вас оскорбил и... и должен понести наказание, то есть удовлетворить вас... Дуэлей вы не признаете... Впрочем, я сам не признаю дуэлей. Я вас оскорбил и вы... вы можете подать на меня жалобу мировому судье, и я понесу наказание... А оставаться нам тут вдвоем нельзя... Кто-нибудь из нас, я или вы, должен выйти! ("Боже мой! Я не то ему говорю! – ужаснулся доктор. – Как глупо, как глупо!") Одним словом, подавайте прошение! А служить вместе мы уже не можем!.. Я или вы... Завтра же подавайте!

The feldsher looked at the doctor from under his brows, and in his dark, turbid eyes there flashed the most undisguised contempt. He had always considered the doctor an unpractical, capricious boy, and now he despised him for his trembling, for the incomprehensible flurry of his words...

Фельдшер поглядел исподлобья на доктора и в его темных, мутных глазах вспыхнуло самое откровенное презрение. Он всегда считал доктора непрактическим, капризным мальчишкой, а теперь презирал его за дрожь, за непонятную суету в словах...

"And I will put it in," he said, sullen and malicious.

– И подам, – сказал он угрюмо и злобно.

"Yes, do put it in!"

– Да, и подавайте!

"And what did you think? That I wouldn’t? I will put it in... You have no right to fight. And you ought to be ashamed! Only drunken peasants go about fighting, and you an educated man..."

– А что ж вы думаете? Не подам? И подам... Вы не имеете права драться. Да и стыдились бы! Дерутся только пьяные мужики, а вы образованный...

In the doctor’s breast all his hatred suddenly stirred up again, and he cried out in a voice not his own:

В груди доктора неожиданно встрепенулась вся его ненависть, и он закричал не своим голосом:

"Get out!"

– Убирайтесь вон!

The feldsher moved off unwillingly (it seemed as though he still wanted to say something), went into the front hall, and stopped there, thinking. And, having thought something over, he went out resolutely...

Фельдшер нехотя тронулся с места (ему как будто хотелось еще что-то сказать), пошел в переднюю и остановился там в раздумье. И, что-то надумав, он решительно вышел...

"How stupid, how stupid!" the doctor muttered after his departure. "How stupid and vulgar all this is!"

– Как глупо, как глупо! – бормотал доктор по уходе его. – Как всё это глупо и пошло!

He felt that he had just behaved with the feldsher like a schoolboy, and already understood that all his thoughts about a lawsuit were not intelligent, did not resolve the matter, but only complicated it.

Он чувствовал, что вел себя сейчас с фельдшером, как мальчишка, и уж понимал, что все его мысли насчет суда не умны, не решают вопроса, а только осложняют его.

"How stupid!" he thought, sitting in the char-a-banc and afterward playing vint at the recruiting officer’s. "Can it be that I’m so poorly educated and know life so little that I’m not capable of resolving this simple question? Well, what’s to be done?"

"Как глупо! – думал он, сидя в шарабане и потом играя у воинского начальника в винт. – Неужели я так мало образован и так мало знаю жизнь, что не в состоянии решить этого простого вопроса? Ну, что делать?"

The next morning the doctor saw the feldsher’s wife getting into a cart to drive off somewhere, and thought: "That’s her going to the aunt’s. Let her go!"

На другой день утром доктор видел, как жена фельдшера садилась в повозку, чтобы куда-то ехать, и подумал: "Это она к тетушке. Пусть!"

The hospital got along without the feldsher. A statement had to be written to the board, but the doctor still could not think of how to word the letter. Now the sense of the letter had to be something like this: "I request that the feldsher be dismissed, though it is not he who is at fault, but I." But to set this thought down so that it would not come out stupid and shameful was almost impossible for a decent man.

Больница обходилась без фельдшера. Нужно было написать заявление в управу, но доктор всё еще никак не мог придумать формы письма. Теперь смысл письма должен был быть таков: "Прошу уволить фельдшера, хотя виноват не он, а я". Изложить же эту мысль так, чтобы вышло не глупо и не стыдно – для порядочного человека почти невозможно.

Two or three days later the doctor was informed that the feldsher had gone with a complaint to Lev Trofimovich. The chairman did not let him say a single word, stamped his feet, and saw him off with shouting: "I know you! Get out! I don’t want to hear it!" From Lev Trofimovich’s the feldsher drove to the board and there lodged a denunciation in which, without mentioning the blow to the face and asking for nothing for himself, he informed the board that the doctor had on several occasions in his presence spoken disparagingly of the board and its chairman, that the doctor did not practice medicine as he ought, that he was irregular in visiting his outlying districts, and so on. Learning of this, the doctor laughed and thought: "What a fool!" and felt ashamed and sorry that the feldsher was doing such foolish things; the more foolish things a man does in his own defense, the more defenseless and weak, evidently, he is.

Дня через два или три доктору донесли, что фельдшер был с жалобой у Льва Трофимовича. Председатель не дал ему сказать ни одного слова, затопал ногами и проводил его криком: "Знаю я тебя! Вон! Не желаю слушать!" От Льва Трофимовича фельдшер поехал в управу и подал там ябеду, в которой, не упоминая о пощечине и ничего не прося для себя, доносил управе, что доктор несколько раз в его присутствии неодобрительно отзывался об управе и председателе, что лечит доктор не так, как нужно, ездит на участки неисправно и проч. Узнав об этом, доктор засмеялся и подумал: "Этакий дурак!" и ему стало стыдно и жаль, что фельдшер делает глупости; чем больше глупостей делает человек в свою защиту, тем он, значит, беззащитнее и слабее.

Exactly a week after the morning described, the doctor received a summons from the justice of the peace.

Ровно через неделю после описанного утра доктор получил повестку от мирового судьи.

"This is altogether too stupid..." he thought, signing for its receipt. "One couldn’t think up anything more stupid."

"Это уж совсем глупо... – думал он, расписываясь в получении. – Глупее и придумать ничего нельзя".

And as he drove to the justice’s on a still, overcast morning, he no longer felt ashamed, but vexed and disgusted. He was angry at himself, at the feldsher, and at the circumstances...

И когда он в пасмурное, тихое утро ехал к мировому, ему уж было не стыдно, а досадно и противно. Он злился и на себя, и на фельдшера, и на обстоятельства...

"I’ll just up and say in court: go to the devil, all of you!" he fumed. "You’re all asses and you don’t understand a thing!"

– Возьму и скажу на суде: убирайтесь вы все к чёрту! – злился он. – Вы все ослы и ничего вы не понимаете!

Driving up to the justice’s chambers, he saw on the porch his three nurses, summoned as witnesses, and the mermaid. At the sight of the nurses and the high-spirited midwife, who was shifting from foot to foot with impatience and even flushed with pleasure when she caught sight of the main hero of the coming proceedings, the angry doctor felt an urge to swoop down on them like a hawk and stun them: "Who gave you leave to walk away from the hospital? Kindly get yourselves home this instant!" – but he restrained himself, and, trying to appear calm, made his way through the crowd of peasants into the chambers. The chamber was empty, and the justice’s chain of office hung on the back of an armchair. The doctor went into the clerk’s little room. There he saw a young man with a lean face, in a nankeen jacket with bulging pockets – this was the clerk – and the feldsher, who was sitting at the table idly leafing through certificates of criminal record. At the doctor’s entrance the clerk rose; the feldsher was embarrassed, and rose too.

Подъехав к камере мирового, он увидел на пороге трех своих сиделок, вызванных в качестве свидетельниц, и русалку. При виде сиделок и жизнерадостной акушерки, которая от нетерпения переминалась с ноги на ногу и даже вспыхнула от удовольствия, когда увидела главного героя предстоящего процесса, сердитому доктору захотелось налететь на них ястребом и ошеломить: "Кто вам позволил уходить из больницы? Извольте сию минуту убираться домой!", но он сдержал себя и, стараясь казаться покойным, пробрался сквозь толпу мужиков в камеру. Камера была пуста и цепь мирового висела на спинке кресла. Доктор пошел в комнатку письмоводителя. Тут он увидел молодого человека с тощим лицом и в коломенковом пиджаке с оттопыренными карманами – это был письмоводитель, и фельдшера, который сидел за столом и от нечего делать перелистывал справки о судимости. При входе доктора письмоводитель поднялся; фельдшер сконфузился и тоже поднялся.

"Has Alexander Arkhipovich not come yet?" the doctor asked, embarrassed himself.

– Александр Архипович еще не приходил? – спросил доктор, конфузясь.

"Not yet. He’s at home..." answered the clerk.

– Нет еще. Они дома... – ответил письмоводитель.

The chambers were located on the justice’s estate, in one of the wings, while the justice himself lived in the big house. The doctor left the chambers and walked unhurriedly toward the house. He found Alexander Arkhipovich in the dining room at the samovar. The justice, without his frock coat or waistcoat, his shirt unbuttoned at the chest, was standing by the table, and, holding the teapot in both hands, was pouring himself a glass of tea as dark as coffee; seeing his guest, he quickly drew another glass toward himself, filled it, and, without greeting him, asked:

Камера помещалась в усадьбе мирового судьи, в одном из флигелей, а сам судья жил в большом доме. Доктор вышел из камеры и не спеша направился к дому. Александра Архиповича застал он в столовой за самоваром. Мировой без сюртука и без жилетки, с расстегнутой на груди рубахой стоял около стола и, держа в обеих руках чайник, наливал себе в стакан темного, как кофе, чаю; увидев гостя, он быстро придвинул к себе другой стакан, налил его и, не здороваясь, спросил:

"With sugar or without?"

– Вам с сахаром или без сахару?

Once upon a time, very long ago, the justice had served in the cavalry; now, through his many years of elective service, he held the rank of an actual state councillor, but he had still not given up either his military uniform or his military habits. He had a long, police-superintendent’s mustache, trousers with a colored stripe, and all his actions and words were suffused with a military grace. He spoke with his head slightly thrown back, seasoning his speech with a rich, general’s "well-uh...", worked his shoulders, and played with his eyes; whenever he greeted someone or offered a light, he scraped his soles together, and as he walked his spurs jingled so carefully and tenderly, as though every clink caused him unbearable pain. Having seated the doctor for tea, he stroked his broad chest and belly, sighed deeply, and said:

Когда-то, очень давно, мировой служил в кавалерии; теперь уж он за свою долголетнюю службу по выборам состоял в чине действительного статского, но всё еще не бросал ни своего военного мундира, ни военных привычек. У него были длинные, полицмейстерские усы, брюки с кантами, и все его поступки и слова были проникнуты военной грацией. Говорил он, слегка откинув назад голову и уснащая речь сочным, генеральским "мнэээ...", поводил плечами и играл глазами; здороваясь или давая закурить, шаркал подошвами и при ходьбе так осторожно и нежно звякал шпорами, как будто каждый звук шпор причинял ему невыносимую боль. Усадив доктора за чай, он погладил себя по широкой груди и по животу, глубоко вздохнул и сказал:

"Well now, sir... Perhaps you’d care for a bit of vodka and a bite to eat? Eh?"

– Н-да-с... Может быть, желаете мнээ... водки выпить и закусить? Мнэ-э?

"No thank you, I’ve eaten."

– Нет, спасибо, я сыт.

Both felt that they could not avoid talking about the hospital scandal, and both felt awkward about it. The doctor said nothing. The justice, with a graceful wave of the hand, caught a mosquito that had bitten him on the chest, examined it attentively from all sides, and let it go, then sighed deeply, raised his eyes to the doctor, and asked, deliberately:

Оба чувствовали, что им не миновать разговора о больничном скандале, и обоим было неловко. Доктор молчал. Мировой грациозным манием руки поймал комара, укусившего его в грудь, внимательно оглядел его со всех сторон и выпустил, потом глубоко вздохнул, поднял глаза на доктора и спросил с расстановкой:

"Listen, why don’t you just drive him out?"

– Послушайте, отчего вы его не прогоните?

The doctor caught a note of sympathy in his voice; he suddenly felt sorry for himself, and felt the weariness and exhaustion left by the upheavals of the past week. With the air of a man whose patience had finally snapped, he rose from the table and, wincing with irritation and shrugging his shoulders, said:

Доктор уловил в его голосе сочувственную нотку; ему вдруг стало жаль себя, и он почувствовал утомление и разбитость от передряг, пережитых в последнюю неделю. С таким выражением, как будто терпение его наконец лопнуло, он поднялся из-за стола и, раздраженно морщась, пожимая плечами, сказал:

"Drive him out! The way all of you reason, honestly... It’s astonishing, the way all of you reason! Do you really think I can drive him out? You sit here and imagine that I’m master of my own hospital and can do whatever I like! It’s astonishing, the way all of you reason! Am I really able to drive out the feldsher, when his aunt is in service as a nursemaid to Lev Trofimych, and Lev Trofimych needs such whisperers and lackeys as this Zakharych? What am I to do, when the zemstvo values us doctors at nothing, when at every step it throws logs under our feet? To the devil with them, I don’t want to serve, that’s all! I don’t want to!"

– Прогнать! Как вы все рассуждаете, ей-богу... Удивительно, как вы все рассуждаете! Да разве я могу его прогнать? Вы тут сидите и думаете, что в больнице я у себя хозяин и делаю всё, что хочу! Удивительно, как вы все рассуждаете! Разве я могу прогнать фельдшера, если его тетка служит в няньках у Льва Трофимыча и если Льву Трофимычу нужны такие шептуны и лакеи, как этот Захарыч? Что я могу сделать, если земство ставит нас, врачей, ни в грош, если оно на каждом шагу бросает нам под ноги поленья? Чёрт их подери, я не желаю служить, вот и всё! Не желаю!

"Now, now, now... My dear fellow, you’re attaching altogether too much significance to it, so to speak..."

– Ну, ну, ну... Вы, душа моя, придаете уж слишком много значения, так сказать...

"The marshal of nobility does everything in his power to prove we’re all nihilists, spies on us, and treats us like his clerks. What right has he to come to the hospital in my absence and interrogate the nurses and patients there? Isn’t that insulting? And that holy fool of yours, Semyon Alekseich, who plows his own fields and doesn’t believe in medicine because he’s healthy and well-fed as an ox, calls us parasites to our faces at the top of his lungs and reproaches us for the bread we eat! To the devil with him! I work from morning to night, I know no rest, I’m more necessary here than all these holy fools, saintly hypocrites, reformers, and other clowns put together! I’ve lost my health at this work, and instead of gratitude I’m reproached for the bread I eat! I’m ever so humbly obliged to you all! And everyone considers it his right to poke his nose into what isn’t his business, to teach, to inspect! That board member of yours, Kamchatsky, gave the doctors a reprimand at the zemstvo assembly for using too much potassium iodide, and recommended we be careful with our use of cocaine! What does he understand, I ask you? What business is it of his? Why doesn’t he go teach you how to hand down judgments?"

– Предводитель изо всех сил старается доказать, что все мы нигилисты, шпионит и третирует нас, как своих писарей. Какое он имеет право приезжать в мое отсутствие в больницу и допрашивать там сиделок и больных? Разве это не оскорбительно? А этот ваш юродивый Семен Алексеич, который сам пашет и не верует в медицину, потому что здоров и сыт, как бык, громогласно и в глаза обзывает нас дармоедами и попрекает куском хлеба! Да чёрт его возьми! Я работаю от утра до ночи, отдыха не знаю, я нужнее здесь, чем все эти вместе взятые юродивые, святоши, реформаторы и прочие клоуны! Я потерял на работе здоровье, а меня вместо благодарности попрекают куском хлеба! Покорнейше вас благодарю! И каждый считает себя вправе совать свой нос не в свое дело, учить, контролировать! Этот ваш член управы Камчатский в земском собрании делал врачам выговор за то, что у нас выходит много йодистого калия, и рекомендовал нам быть осторожными при употреблении кокаина! Что он понимает, я вас спрашиваю? Какое ему дело? Отчего он не учит вас судить?

"But... but he’s a boor, my dear fellow, a lackey... You mustn’t pay him any mind..."

– Но... но ведь он хам, душа моя, холуй... На него нельзя обращать внимание...

"A boor, a lackey, and yet you elected this windbag to the board and let him poke his nose in everywhere! There, you’re smiling! To your mind it’s all trifles, nonsense, but understand that there are so many of these trifles that a whole life has been built up out of them, the way a mountain is built up out of grains of sand! I can’t take it anymore! I’ve no strength left, Alexander Arkhipych! A little more, and I assure you, I’ll not only be striking people across the face, I’ll be shooting at them! Understand, I’ve got nerves, not telegraph wires. I’m a human being just as you are..."

– Хам, холуй, однако же вы выбрали этого свистуна в члены и позволяете ему всюду совать свой нос! Вы вот улыбаетесь! По-вашему, всё это мелочи, пустяки, но поймите же, что этих мелочей так много, что из них сложилась вся жизнь, как из песчинок гора! Я больше не могу! Сил нет, Александр Архипыч! Еще немного и, уверяю вас, я не только бить по мордасам, но и стрелять в людей буду! Поймите, что у меня не проволоки, а нервы. Я такой же человек, как и вы...

The doctor’s eyes filled with tears and his voice broke; he turned away and began looking out the window. A silence fell.

Глаза доктора налились слезами и голос дрогнул; он отвернулся и стал глядеть в окно. Наступило молчание.

"Well now, most respected sir..." the justice muttered thoughtfully. "But on the other hand, if one reasons about it coolly, then..." (the justice caught a mosquito and, squinting hard, examined it from all sides, crushed it, and threw it into the slop basin) "...then, you see, there’s no sense in driving him out either. Drive him out, and someone just as bad, or perhaps worse, will sit in his place. Change a hundred men and you won’t find a good one... They’re all scoundrels" (the justice stroked himself under the arms and slowly lit a cigarette). "One must make one’s peace with this evil. I must tell you that at present honest and sober workers, the sort you can rely on, can be found only among the intelligentsia and among the peasantry, that is, among these two extremes, and only there. You can find, so to speak, the most honest of doctors, the most excellent of teachers, the most honest of plowmen or blacksmiths, but the middling people, that is, if one may put it so, people who have moved away from the common folk but have not arrived at the intelligentsia, make up an unreliable element. It’s extremely difficult, therefore, to find an honest and sober feldsher, clerk, shop assistant, and so on. Extremely difficult! I’ve served in the courts, sir, since the days of King Cole, and in the whole of my service I’ve never once had an honest and sober clerk, though I’ve driven no end of them out in my time. The people are without any moral discipline whatsoever, not to speak of pr-r-rinciples, so to speak..."

– Н-да-с, почтеннейший... – пробормотал мировой в раздумье. – С другой же стороны, если рассудить хладнокровно, то... (мировой поймал комара и, сильно прищурив глаза, оглядел его со всех сторон, придавил и бросил в полоскательную чашку)... то, видите ли, и прогонять его нет резона. Прогоните, а на его место сядет другой такой же, да еще, пожалуй, хуже. Перемените вы сто человек, а хорошего не найдете... Все мерзавцы (мировой погладил себя под мышками и медленно закурил папиросу). С этим злом надо мириться. Я должен вам сказать, что-о в настоящее время честных и трезвых работников, на которых вы можете положиться, можно найти только среди интеллигенции и мужиков, то есть среди двух этих крайностей – и только. Вы, так сказать, можете найти честнейшего врача, превосходнейшего педагога, честнейшего пахаря или кузнеца, но средние люди, то есть, если так выразиться, люди, ушедшие от народа и не дошедшие до интеллигенции, составляют элемент ненадежный. Весьма трудно поэтому найти честного и трезвого фельдшера, писаря, приказчика и прочее. Чрезвычайно трудно! Я служу-с в юстиции со времен царя Гороха и во всё время своей службы не имел еще ни разу честного и трезвого писаря, хотя и прогнал их на своем веку видимо-невидимо. Народ без всякой моральной дисциплины, не говоря уж о-о-о-о принципах, так сказать...

"Why is he saying all this?" thought the doctor. "This isn’t what we ought to be talking about."

"Зачем он это говорит? – подумал доктор. – Не то мы с ним говорим, что нужно".

"Now, no further back than last Friday," the justice went on, "my Dyuzhinsky pulled off a stunt, you can just imagine. He gathered some drunkards or other to his place in the evening, the devil knows who they were, and caroused with them all night long in the chambers. What do you think of that? I’ve nothing against drinking. To the devil with it, drink away, but why let unknown people into the chambers? Judge for yourself, stealing some document or promissory note or other out of the files is the work of a moment! And what do you suppose? After that orgy I had to spend two whole days going through all the files to see nothing had gone missing... Well, what’s to be done with the scoundrel? Drive him out? Very well, sir... But what guarantee have you that the next one won’t be worse?"

– Вот не дальше, как в прошлую пятницу, – продолжал мировой, – мой Дюжинский учинил такую, можете себе представить, штуку. Созвал он к себе вечером каких-то пьяниц, чёрт их знает, кто они такие, и всю ночь пропьянствовал с ними в камере. Как вам это понравится? Я ничего не имею против питья. Чёрт с тобой, пей, но зачем пускать в камеру неизвестных людей? Ведь, судите сами, выкрасть из дел какой-нибудь документ, вексель и прочее – минутное дело! И что ж вы думаете? После той оргии я должен был дня два проверять все дела, не пропало ли что... Ну, что ж вы поделаете со стервецом? Прогнать? Хорошо-с... А чем вы поручитесь, что другой не будет хуже?

"But how does one go about driving him out?" said the doctor. "Driving a man out is easy only in words... How am I to drive him out and take the bread from his mouth, knowing he has a family, that he’s hungry? Where’s he to go with his family?"

– Да и как его прогонишь? – сказал доктор. – Прогнать человека легко только на словах... Как я прогоню и лишу его куска хлеба, если знаю, что он семейный, голодный? Куда он денется со своей семьей?

"Devil knows what I’m saying, this isn’t what I mean!" he thought, and it struck him as strange that he was quite unable to fix his mind firmly on any one, definite thought or on any one feeling. "That’s because I’m shallow and don’t know how to think," he thought.

"Чёрт знает что, не то я говорю!" – подумал он, и ему показалось странным, что он никак не может укрепить свое сознание на какой-нибудь одной, определенной мысли или на каком-нибудь одном чувстве. – "Это оттого, что я неглубок и не умею мыслить", – подумал он.

"The middling man, as you call him, is unreliable," he went on. "We drive him out, scold him, strike him across the face, but one must after all put oneself in his position too. He’s neither peasant nor gentleman, neither fish nor fowl; his past is bitter, in the present he has only twenty-five roubles a month, a hungry family, and subordination, and in the future the same twenty-five roubles and a dependent position, though he serve a hundred years. He has neither education nor property; he has no time to read or to go to church, he can’t hear us, because we don’t let him come close to us. And so he lives from day to day, right up to death, with no hope of anything better, dining half-starved, fearing at every moment that he’ll be turned out of his government lodging, not knowing where to put his children. Well, tell me, how is he not to drink, not to steal? Where’s he to get principles from!"

– Средний человек, как вы назвали, ненадежен, – продолжал он. – Мы его гоним, браним, бьем по физиономии, но ведь надо же войти и в его положение. Он ни мужик, ни барин, ни рыба, ни мясо; прошлое у него горькое, в настоящем у него только 25 рублей в месяц, голодная семья и подчиненность, в будущем те же 25 рублей и зависимое положение, прослужи он хоть сто лет. У него ни образования, ни собственности; читать и ходить в церковь ему некогда, нас он не слышит, потому что мы не подпускаем его к себе близко. Так и живет изо дня в день до самой смерти без надежд на лучшее, обедая впроголодь, боясь, что вот-вот его прогонят из казенной квартиры, не зная, куда приткнуть своих детей. Ну, как тут, скажите, не пьянствовать, не красть? Где тут взяться принципам!

"It seems we’re deciding social questions now," he thought. "And how incoherently, good Lord! And what’s the use of it all, anyway?"

"Мы, кажется, уж социальные вопросы решаем, – подумал он. – И как нескладно, господи! Да и к чему всё это?"

Bells were heard. Someone had driven into the yard and pulled up first at the chambers, then at the porch of the big house.

Послышались звонки. Кто-то въехал во двор и подкатил сначала к камере, потом к крыльцу большого дома.

"He’s come himself," said the justice, glancing out the window. "Well, now you’ll catch it!"

– Сам приехал, – сказал мировой, поглядев в окно. – Ну, будет вам на орехи!

"And you, please, let me off as quickly as you can..." the doctor begged. "If it’s possible, take up my case out of turn. I really haven’t the time, I swear it."

– А вы, пожалуйста, отпустите меня поскорее... – попросил доктор. – Если можно, то рассмотрите мое дело не в очередь. Ей-богу, некогда.

"Very well, very well... Only I still don’t know, my dear fellow, whether this case falls within my jurisdiction. Your relations with the feldsher are, so to speak, official ones, and besides you struck him while he was performing his official duties. I’m not altogether sure, though. Let’s ask Lev Trofimovich right now."

– Хорошо, хорошо... Только я еще не знаю, батенька, подсудно ли мне это дело. Отношения ведь у вас с фельдшером, так сказать, служебные, и к тому же вы смазали его при исполнении служебных обязанностей. Впрочем, не знаю хорошенько. Спросим сейчас у Льва Трофимовича.

Hurried footsteps and labored breathing were heard, and in the doorway appeared Lev Trofimovich, the chairman, a gray-haired, bald old man with a long beard and red eyelids.

Послышались торопливые шаги и тяжелое дыхание, и в дверях показался Лев Трофимович, председатель, седой и лысый старик с длинной бородой и красными веками.

"My respects..." he said, gasping. "Ugh, good heavens! Judge, be so kind as to have some kvass brought me! I’m done for..."

– Мое почтение... – сказал он, задыхаясь. – Уф, батюшки! Вели-ка, судья, подать мне квасу! Смерть моя...

He sank into an armchair, but instantly leapt back up, ran over to the doctor, and, glaring angrily at him, launched into a shrill tenor:

Он опустился в кресло, но тотчас же быстро вскочил, подбежал к доктору и, сердито тараща на него глаза, заговорил визгливым тенором:

"I’m ever so extremely obliged to you, Grigory Ivanych! You’ve done me a service, thank you kindly! World without end, amen, I won’t forget it! That’s not how friends behave! Say what you like, but this is downright dishonorable of you! Why didn’t you let me know? What am I to you? Who? An enemy, a stranger? Am I your enemy? Have I ever once refused you anything?"

– Очень и чрезвычайно вам благодарен, Григорий Иваныч! Одолжили, благодарю вас! Во веки веков аминь не забуду! Так приятели не делают! Как угодно, а это даже недобросовестно с вашей стороны! Отчего вы меня не известили? Что я вам? Кто? Враг или посторонний человек? Враг я вам? Разве я вам когда-нибудь в чем отказывал? А?

Glaring and wiggling his fingers, the chairman drank off his kvass, quickly wiped his lips, and went on:

Тараща глаза и шевеля пальцами, председатель напился квасу, быстро вытер губы и продолжал:

"Ever so, ever so much obliged to you! Why didn’t you let me know? If you had any feeling for me, you’d have come to me in a friendly way and said: ’My dear fellow, Lev Trofimych, such-and-such has happened, and so on...’ I’d have arranged the whole thing for you in the blink of an eye, and there wouldn’t have been any need for this scandal... That fool, as though he’d gorged himself on henbane, goes traipsing round the district, telling tales and gossiping with the peasant women, while you, shame to say, excuse the expression, went and stirred up the devil knows what, and drove the fool to bring you to court! Shame, plain shame! Everyone’s asking me what’s going on, how and what, and here I am, the chairman, and I know nothing of what’s happening among you people. You don’t think me worth troubling over at all! Ever so, ever so much obliged to you, Grigory Ivanych!"

– Очень, очень вам благодарен! Отчего вы меня не известили? Если бы вы имели ко мне чувства, приехали бы ко мне и по-дружески: "Голубушка, Лев Трофимыч, так и так, мол... Такого сорта история и прочее..." Я бы вам в один миг всё устроил и не понадобилось бы этого скандала... Тот дурак, словно белены объелся, шляется по уезду, кляузничает да сплетничает с бабами, а вы, срам сказать, извините за выражение, затеяли чёрт знает что, заставили того дурака подать в суд! Срам, чистый срам! Все меня спрашивают, в чем дело, как и что, а я, председатель, и ничего не знаю, что у вас там делается. Вам до меня и надобности нет! Очень, очень вам благодарен, Григорий Иваныч!

The chairman bowed so low that he even turned purple all over, then went to the window and shouted:

Председатель поклонился так низко, что даже побагровел весь, потом подошел к окну и крикнул:

"Zhigalov, call Mikhail Zakharych here! Tell him to come this instant! This won’t do, sir!" he said, coming away from the window. "Even my wife was offended, and goodness knows she thinks well of you. You gentlemen do far too much philosophizing! You’re forever bent on doing everything the clever way, on principle, so to speak, with all sorts of flourishes, and what comes of it is only one thing: you cast a shadow over everything..."

– Жигалов, позови сюда Михаила Захарыча! Скажи, чтоб сию минуту сюда шел! Нехорошо-с! – сказал он, отходя от окна. – Даже жена моя обиделась, а уж на что, кажется, благоволит к вам. Уж очень вы, господа, умствуете! Всё норовите, как бы это по-умному, да по принципам, да со всякими выкрутасами, а выходит у вас только одно: тень наводите...

"You’re the one who’s forever bent on doing everything the un-clever way, and what comes of that?" asked the doctor.

– Вы норовите всё не по-умному, а у вас-то что выходит? – спросил доктор.

"What comes of it? Why, what comes of it is that if I hadn’t come here just now, you’d have disgraced yourself, and us along with you... It’s your good fortune that I came!"

– Что у нас выходит? А то выходит, что если бы я сейчас сюда не приехал, то вы бы и себя осрамили, и нас... Счастье ваше, что я приехал!

The feldsher came in and stopped at the threshold. The chairman turned sideways to him, thrust his hands in his pockets, cleared his throat, and said:

Вошел фельдшер и остановился у порога. Председатель стал к нему боком, засунул руки в карманы, откашлялся и сказал:

"Ask the doctor’s forgiveness this instant!"

– Проси сейчас у доктора прощения!

The doctor turned red and ran out into another room.

Доктор покраснел и выбежал в другую комнату.

"There, you see, the doctor doesn’t want to accept your apology!" the chairman went on. "He wants you to show your repentance not in words but in deeds. Do you give your word that from this day forward you’ll obey and lead a sober life?"

– Вот видишь, доктор не хочет принимать твоих извинений! – продолжал председатель. – Он желает, чтоб ты не на словах, а на деле выказал свое раскаяние. Даешь слово, что с сегодняшнего дня будешь слушаться и вести трезвую жизнь?

"I give it..." the feldsher rumbled sullenly.

– Даю... – угрюмо пробасил фельдшер.

"Mind you do! God preserve you, if you don’t! You’ll lose your place in a flash with me! If anything happens, don’t come begging for mercy... Now, off home with you..."

– Смотри же! Бо-оже тебя сохрани! У меня в один миг потеряешь место! Если что случится, не проси милости... Ну, ступай домой...

For the feldsher, who had already resigned himself to his misfortune, this turn of affairs was an unexpected surprise. He even went pale with joy. He seemed to want to say something and stretched out his hand, but said nothing, only smiled dully, and went out.

Для фельдшера, который уже помирился со своим несчастьем, такой поворот дела был неожиданным сюрпризом. Он даже побледнел от радости. Что-то он хотел сказать и протянул вперед руку, но ничего не сказал, а тупо улыбнулся и вышел.

"There, and that’s the end of it!" said the chairman. "And no court’s needed at all."

– Вот и всё! – сказал председатель. – И суда никакого не нужно.

He heaved a sigh of relief, and, with the air of a man who had just accomplished a very difficult and important piece of business, surveyed the samovar and the glasses, rubbed his hands together, and said:

Он облегченно вздохнул и с таким видом, как будто только что совершил очень трудное и важное дело, оглядел самовар и стаканы, потер руки и сказал:

"Blessed are the peacemakers... Pour me a glass, Sasha, there’s a good fellow. But first have them bring something to eat, mind... And a drop of vodka, too..."

– Блажени миротворцы... Налей-ка мне, Саша, стаканчик. А впрочем, вели сначала дать чего-нибудь закусить... Ну, и водочки...

"Gentlemen, this is impossible!" said the doctor, coming into the dining room, still red and wringing his hands. "This... this is a comedy! It’s vile! I can’t do it. I would rather stand trial twenty times over than settle matters in this vaudeville fashion. No, I can’t do it!"

– Господа, это невозможно! – сказал доктор, входя в столовую, всё еще красный и ломая руки. – Это... это комедия! Это гадко! Я не могу. Лучше двадцать раз судиться, чем решать вопросы так водевильно. Нет, я не могу!

"Well, what is it you want, then?" the chairman snapped at him. "To drive him out? By all means, I’ll drive him out..."

– Что же вам нужно? – огрызнулся на него председатель. – Прогнать? Извольте, я прогоню...

"No, not drive him out... I don’t know what I want, but to treat life this way, gentlemen... ah, my God! It’s agonizing!"

– Нет, не прогнать... Я не знаю, что мне нужно, но так, господа, относиться к жизни... ах, боже мой! Это мучительно!

The doctor fidgeted nervously and began looking for his hat, and, not finding it, sank into an armchair in exhaustion.

Доктор нервно засуетился и стал искать своей шляпы и, не найдя ее, в изнеможении опустился в кресло.

"Vile!" he repeated.

– Гадко! – повторил он.

"My dear fellow," the justice whispered, "in part I don’t understand you, so to speak... After all, you’re the one at fault in this whole incident! Whacking a man across the face at the end of the nineteenth century – that is, in a certain sense, say what you like, not quite the thing... He’s a scoundrel, but you must agree, you too acted rashly..."

– Душа моя, – зашептал мировой, – отчасти я вас не понимаю, так сказать... Ведь вы виноваты в этом инциденте! Хлобыстать по физиономии в конце девятнадцатого века – это, некоторым образом, как хотите, не того... Он мерзавец, но-о-о, согласитесь, и вы поступили неосторожно...

"Of course!" the chairman agreed.

– Конечно! – согласился председатель.

Vodka and a bite to eat were brought in. On parting, the doctor mechanically drank off a glass and had a radish to go with it. As he made his way back to the hospital, his thoughts grew clouded over, like grass on an autumn morning.

Подали водку и закуску. На прощанье доктор машинально выпил рюмку и закусил редиской. Когда он возвращался к себе в больницу, мысли его заволакивались туманом, как трава в осеннее утро.

"Is it possible," he thought, "that in the last week so much has been suffered, thought over, and said, only for it all to end in something so absurd and so vulgar! How stupid! How stupid!"

"Неужели, – думал он, – в последнюю неделю было так много выстрадано, передумано и сказано только для того, чтобы всё кончилось так нелепо и пошло! Как глупо! Как глупо!"

He felt ashamed that he had dragged outside people into his own personal affair, ashamed of the words he had spoken to those people, ashamed of the vodka he had drunk out of the habit of drinking and living carelessly, ashamed of his uncomprehending, shallow mind... Returning to the hospital, he set at once to making the round of the wards. The feldsher walked about near him, treading softly, like a cat, and answering questions softly... And the feldsher, and the mermaid, and the nurses all made a show of nothing having happened, of everything being perfectly well. And the doctor himself did his utmost to appear indifferent too. He gave orders, grew cross, joked with the patients, while in his brain there stirred:

Ему было стыдно, что в свой личный вопрос он впутал посторонних людей, стыдно за слова, которые он говорил этим людям, за водку, которую он выпил по привычке пить и жить зря, стыдно за свой не понимающий, не глубокий ум... Вернувшись в больницу, он тотчас же принялся за обход палат. Фельдшер ходил около него, ступая мягко, как кот, и мягко отвечая на вопросы... И фельдшер, и русалка, и сиделки делали вид, что ничего не случилось и что всё было благополучно. И сам доктор изо всех сил старался казаться равнодушным. Он приказывал, сердился, шутил с больными, а в мозгу его копошилось:

"Stupid, stupid, stupid..."

"Глупо, глупо, глупо..."

An Unpleasantness

Cite this passage

Support this project