Whining (A Letter from Far Away)
Нытье (письмо издалека)
Headnote
1 "Whining" (1886), also rendered "A Letter from Far Away," is an early Chekhov sketch cast entirely as a single letter from an unnamed exile in Siberia to a friend back home. The writer, a former bank bookkeeper convicted of forgery and embezzlement, describes his cramped lodgings near Krasnoyarsk, a miserable night spent suffering a toothache with no remedy at hand, and his fury on discovering that a newspaper – passed to him by a well-meaning acquaintance – has printed a wildly exaggerated, defamatory account of his supposed life of dissipation in exile. The final third of the letter turns to smaller domestic requests: stamps, tobacco, tea, English scent, and a wistful aside about a woman he still misses.
2 The story belongs to Chekhov’s early comic-sketch period, published under his pen name "A. Chekhonte," and its epistolary form lets him parody both the self-pitying confessional voice and the sensationalist provincial press of the day, which fabricated lurid "reliable rumors" about convicts and exiles for readers’ entertainment. Beneath the comedy runs a real vein of pathos: the narrator’s helplessness, his instinctive appeal (crossed out but still legible) on behalf of anyone who might someday need shelter on a cold night, and his plea that his sister be spared the truth of his condition, are all consistent with the compassion for the powerless that runs through Chekhov’s mature work.
(A letter from far away)
(Письмо издалека)
Dear friend! I have this moment finished tidying my room. Worn out to the marrow of my bones, my hand writes badly, and yet I sit down at the table and hasten to indulge myself with a talk with so good a man as you. Yesterday I moved house to another village, a little nearer Krasnoyarsk, but for now my address stays the same. My hut is roomy now and comparatively bright, three roubles a month with the samovar thrown in. Only when the stove is lit it gets smoky, and in the night I felt a slight heaviness in my head. My landlady is an ancient, ancient little old woman, deaf, none too bright, and, by every appearance, an Old Believer: at least, when I smoke she sneezes and will not speak to me. My life is, as before, gloomy, drowsy, and monotonous. Day follows day, night follows night. And yet it is not so dull as it used to be. I have grown used to going to bed early, I am learning to draw, and I carve all manner of little trinkets. Newspapers turn up now and again, and I read them greedily, skipping not even the advertisements. Out of boredom I tried writing my own "Confession," but it came out some kind of nonsense. The bank director, the prosecutor, and the jury turned into a pack of beasts under my pen, the defense counsel into a stick of apricot taffy, and I myself into a little lamb. The description of my time on remand came out mawkish and strained... And besides, my dear soul, to write about love, to underline the circumstance that it was not I but the woman I loved who squandered the money – that is so vulgar! In your last letter you defend me, but, strange man that you are, surely it was not she who was bookkeeper-bezzaschitnoe-suschestvo/">the bookkeeper, but I! However, let us not speak of that...
Милый друг! Сейчас только кончил с уборкой своей комнаты. Утомлен до мозга костей, рука плохо пишет и, тем не менее, сажусь за стол и спешу полакомить себя беседой с таким хорошим человеком, как вы. Вчера я переехал на житье в другую деревню, поближе к Красноярску, но адрес остается пока прежний. Изба у меня теперь просторная и сравнительно светлая, по 3 рубля в месяц с самоваром. Только во время топки бывает чадно, и ночью я чувствовал легкую тяжесть в голове. Хозяйка моя старая-престарая старушенция, глуха, глуповата и, по всем видимостям, староверка: по крайней мере, когда я курю, она чихает и не хочет со мной говорить. Житье мое по-прежнему хмурое, сонное и однотонное. День идет за днем, ночь за ночью. Впрочем, уже не так скучно, как было раньше. Я привык рано ложиться, учусь рисовать и выпиливаю всякие безделушки. Изредка попадаются газеты, которые я прочитываю с жадностью, не пропуская даже объявлений. Пробовал было от скуки написать свою "Исповедь", но получилась какая-то чепуха. Директор банка, прокурор и присяжные вышли у меня какими-то зверями, защитник – абрикосовской тянучкой, а сам я – барашком. Описание предварительного заключения вышло слезливо и натянуто... И к тому же, душа моя, описывать любовь, подчеркивать то обстоятельство, что растратил деньги не я, а любимая женщина, – это так пошло! Вы в последнем письме защищаете меня, но, странный вы человек, ведь не она была бухгалтером, а я! Впрочем, не будем говорить об этом...
The day before yesterday I received from my sister Nadya a Lukutin cigarette case and a dozen pairs of socks. Along with the parcel came a letter from her, in which the poor girl frets over my health across four pages. Set her mind at ease, old friend. Tell her I am alive and well, sound as a bull. I assure you too that I am in good health. When I say I am not wasting away and do not cough, on my word of honor I do not exaggerate in the least. Still, of late some incomprehensible strangenesses have been getting up to mischief in my system – serious ones, though, probably of a nervous character. I attach no importance to them, but I still have to deal with them. Something like fits comes over me. They do not make me thinner, but the business is unpleasant all the same... Do ask some Moscow doctor how I might rid myself of them. I can hardly manage to describe my illness to you in general terms, but here is the history and the picture of my latest attack. A week ago, on the night before Wednesday, I suddenly woke from a fearful toothache. You know I have always suffered with my teeth, but this time my teeth distinguished themselves particularly. On waking I could scarcely come to myself for the unbearable pain... It shot through the whole of my cheek and even into my arm. I ran about, I jumped, I wept – now burying my head under the pillow, now thrusting it out into the cold entryway... The thought that I had nowhere and nothing to treat myself with only sharpened my torment further... I tried to remember what I used to do for such cases back home... I recalled eau de cologne, iodine, elixirs of every sort, the saving brandy – that is, everything I do not have here... I asked my hosts for vodka to rinse my teeth, but they would not give me any, lying that they had none. I cannot, my dear fellow, convey to you all that I suffered through that dreadful, endless night!.. Picture to yourself the darkness, the fumes, the smell of sheepskin... Time drags and drags and has no end, as though it had stopped still in one spot. Not a living soul near me... A round, complete solitude sounds in my every step, in my every groan... The memories are dreadful, there is no hope... And on top of it all, as though wishing to show its indifference to my sufferings, the cold autumn rain beats monotonously and unkindly against the dark windowpanes... Friend, forgive the sentimentality: if ever on such a night you should chance to meet a sick man, a cold man, a hungry man, I beg you, give him shelter! Do not believe those who, sitting in warm, well-lit studies, scorn the copper coin of charity and a moment’s help! Do not refuse a five-kopeck piece for a night’s lodging... (The last lines were crossed out, but I managed to make them out all the same.) I do not remember how dawn came and morning began... I remember only that in the morning too I wept, I jumped, and I held my cheek with both hands. Ordinarily my toothache lasts three or four days; this time it ended much sooner. The reason being that toward nine in the morning I received from the estimable Osip Ivanovich, of whom I have written you, several issues of a newspaper. (He supplies me not only with tea things but with newspapers, which he in turn gets from third hands.) In one of these issues I noticed a passage marked off in red pencil, no doubt by the obliging hand of Osip Ivanovich himself. You can imagine my astonishment! The passage concerned my own person... It described how the former bookkeeper of such-and-such a bank, convicted of forgery and embezzlement, was living in exile... From this "rumor, communicated to us from a reliable source," I learned that I ride about behind trotters, order dresses from Paris for my mistresses, drink champagne like water, hold sway over the fortunes of the club, and so on. I, who have not a swallow of vodka for an aching tooth, am accounted the local arbiter of fashion, infecting the district with my depravity and my insolence, flaunting the position of a thief who has stolen much and known how to hide it! The whole of this lie was sprinkled with such flattering epithets for me as darling, dandy, knave, cardsharp, and the like. In short, the readers were invited to lament the leniency of my sentence, to have a laugh, and to spit in my general direction...
Третьего дня получил от сестры Нади лукутинский портсигар и дюжину носков. Одновременно с посылкой пришло от нее письмо, в котором бедная девочка на четырех страницах беспокоится о моем здоровье. Успокойте ее, дружище. Скажите, что я жив и здрав, как бык. Уверяю и вас, что я здоров. Говоря, что я не чахну и не кашляю, я, честное слово, нисколько не утрирую. Впрочем, в последнее время в моем организме проделываются какие-то непонятные странности, – но серьезные и, вероятно, нервного характера. Я не придаю им значения, но возиться с ними все-таки приходится. Со мною делается что-то вроде припадков. От них я не худею, но штука все-таки неприятная... Спросите-ка вы какого-нибудь московского доктора, чем мне от них избавиться? Описать вам свою болезнь в общих чертах едва ли сумею, но вот вам история и картина моего последнего припадка. Неделю тому назад, в ночь под среду, я вдруг проснулся от страшной зубной боли. Вы знаете, я всегда страдал зубами, но на этот раз мои зубы особенно отличились. Проснувшись, я едва очнулся от невыносимой боли... Стреляло во всю щеку и отдавало даже в руку. Я бегал, прыгал, плакал, – то прятал голову под подушку, то выставлял ее в холодные сени... Мысль, что мне негде и нечем лечиться, еще более усиливала мою муку... Я старался вспомнить, что я там у себя дома предпринимал в подобных случаях... Я вспомнил одеколон, йод, всякого рода эликсиры, спасительный коньяк, т. е. всё то, чего у меня здесь нет... Попросил я у хозяев водки, чтобы пополоскать зубы, но они не дали, солгав, что у них ее нет. Не могу, дорогой мой, передать вам всего того, что я выстрадал в эту ужасную, длинную ночь!.. Представьте вы себе потемки, угар, запах овчины... Время тянется, тянется, и нет ему конца, точно оно остановилось на одном месте. Около меня ни одной живой души... Круглое одиночество слышится в каждом моем шаге, в каждом стоне... Воспоминания страшны, надежд нет... А тут еще, точно желая показать свое равнодушие к моим страданиям, в темные окна монотонно и неласково стучит холодный осенний дождь... Друг мой, простите за сентиментальность: если когда-нибудь в такую ночь вам придется встретить больного, холодного, голодного, то, прошу вас, дайте ему приют! Не верьте тем, которые, сидя в теплых и светлых кабинетах, отрицают копеечную милостыню и временную помощь! Не отказывайте в пятаке на ночлег... (Последние строки зачеркнуты, но разобрать их все-таки удалось.) Не помню, как рассвело и началось утро... Помню только, что и утром я плакал, прыгал и держался обеими руками за щеку. Обыкновенно моя зубная боль продолжается дня три-четыре, в этот же раз она кончилась гораздо раньше. Дело в том, что часу в девятом утра я получил от почтенного Осипа Ивановича, о котором я писал вам, несколько номеров газеты. (Он снабжает меня не только чайной посудой, но и газетами, которые в свою очередь получает из третьих рук.) В одном из этих номеров я увидел место, очерченное красным карандашом, вероятно, рукою услужливого Осипа Ивановича. Можете представить мое изумление! Это место касалось моей особы... В нем описывается, как бывший бухгалтер такого-то банка, осужденный за подлог и растрату, живет в ссылке... Из этого "слуха, сообщаемого нам из достоверного источника", я узнал, что я катаюсь на рысаках, выписываю для содержанок платья из Парижа, пью шампанское, как воду, вращаю судьбами клуба и т. д. Я, не имеющий глотка водки для больного зуба, считаюсь местным законодателем мод, заражаю округ своим распутством и наглостью, бравирую положением вора, много укравшего и умевшего спрятать! Вся эта ложь пересыпана такими лестными для меня эпитетами, как душка, хлыщ, валет, шулер и т. п. В общем, читатели приглашаются посетовать на слабость кары, посмеяться и плюнуть по моему адресу...
I read this "reliable rumor" some three times over, as if not believing my own eyes... I am a small man, no large nature... I did not disdain it, as I ought to have done, did not spit on it, but gave full rein to my ragdoll weakness. A fit came over me. First I wept bitterly and loudly, like a child. Then rage seized the whole of me... Beside myself, like one possessed, I tore the newspaper into the smallest of pieces, fell to trampling it underfoot, and sent into the air the choicest, most cabman’s oaths... I ran about the whole hut, complaining, stamping my feet, pounding with my fists, struck with a bench a dog that was guilty of nothing... The consciousness of my utter defenselessness, the memories, the yearning for my homeland, the sense of a ruined youth, the toothache – all of it gathered into one heavy weight that pressed upon my brain and roused me to fury, to madness. I remember that in the end I lay on the bed and begged that they not hold me down, that my head was cold enough even without water... The toothache I no longer felt at all – I had no time for it...
Прочел я этот "достоверный слух" раза три, точно не веря глазам своим... Человек я маленький, натура не крупная... Я не пренебрег, как бы следовало, не плюнул, а дал полную волю своей тряпичности. Со мной начался припадок. Сначала я заплакал горько и громко, как ребенок. Потом всего меня охватила злоба... Не помня себя, я, как бешеный, изорвал газету на мельчайшие кусочки, стал топтать ее ногами и посылать в воздух самые отборные, извозчицкие ругательства... Я бегал по всей избе, жаловался, топал ногами, стучал кулаками, ударил скамьей ни в чем не повинную собаку... Сознание полной беззащитности, воспоминания, тоска по родине, чувство погибшей молодости, зубная боль – всё это сконцентрировалось в одну тяжелую гирю, которая давила мой мозг и возбуждала меня до ярости, до безумства. Помню, в конце концов я лежал на кровати и просил, чтобы меня не держали, что моей голове и без воды холодно... Зубной боли я уже не чувствовал – не до нее мне было...
And what pleasure do they take in beating a man when he is down? Still, that is not the point... For two days after the fit I went about as though shattered, with a headache and an aching in every limb. That is all there is to it. Do ask one of your acquaintances among the medical men what these fits signify and how one might be rid of them? If the doctor can make out my illness from a letter, let him prescribe something, should he wish; and you buy the medicine and send it to me, taking the money for the expense from my little sister. Of my fits, not half a word to Nadya.
И что у них за охота бить лежачего? Впрочем, не в них дело... Дня два после припадка я ходил, как разбитый, с головной болью и с ломотой во всем теле. Вот и всё. Спросите какого-нибудь из ваших знакомых эскулапов, что означают сии припадки и как от них избавиться? Если доктор по письму поймет мою болезнь, то пусть пропишет что-нибудь, буде пожелает; вы же купите лекарство и вышлите мне его, взяв денег на расходы у сестренки. О моих припадках Наде – ни полслова.
Send me postage stamps in your letter. The day after tomorrow is my birthday. I turn a full twenty-eight years. At that age good people are only just finishing their studies, while I, after the fashion of "our young rascal" who managed to be everywhere at once, have already contrived to pass through the whole of life from A to Z: I have finished my studies, and kept my own house, and stood trial, and landed in Siberia... Such rare, gifted natures do turn up in this world! And it must be said: to one man a talent, to another two, and to yet another a fig with butter. If you should feel like being generous, do not send me money. Send me tobacco instead, tea if it is not too poor a kind, and some scent or other (my dear fellow, English, if you please!). Only now do I see to what degree I have been spoiled. For instance, it quite sets my teeth on edge that I write on cheap writing paper... It seems strange to me somehow that the paper is not supple, does not have a sheen, and does not smell of that unforgettable little breeze which N– always brought with her, when she used to come to see me...
Пришлите в письме почтовых марок. Послезавтра день моего рождения. Мне стукнет ровно 28 лет. В эти годы добрые люди едва только науки кончают, а я на манер "нашего пострела", который всюду поспел, ухитрился уже пройти – всю жизнь от аза до ижицы: и науки кончил, и своим домом жил, и под судом был, и в Сибирь попал... Бывают же на свете такие редкие, даровитые натуры! И то сказать: одному талант, другому два, а иному кукиш с маслом. Если вздумаете расщедриться, то денег мне не присылайте. Пришлите лучше табаку, чаю по возможности не плохого и каких-нибудь духов (голубчик, английских!). Теперь только вижу, до какой степени я избалован. Например, меня всего коробит от того, что я пишу на дешевой почтовой бумаге... Мне как-то странно, что бумага не гибка, не лоснится и не пахнет тем незабвенным ветерком, который вносила с собой всегда N-e, когда приходила ко мне...
But farewell for now. Do not forget me, and write. I clasp your hand firmly.
Однако прощайте. Не забывайте и пишите. Крепко жму руку.
Yours ever, N. N.
Весь ваш N. N.
A true copy:
С подлинным верно: