Sofya Petrovna, the wife of the notary Lubyantsev, a beautiful young woman of about twenty-five, was walking slowly along a forest clearing with her neighbor from the summer cottages, the barrister Ilyin. It was past four in the afternoon. Over the clearing white, downy clouds had gathered; here and there beneath them peeped bright-blue patches of sky. The clouds stood motionless, as though caught on the tops of the tall old pines. It was still and close.

Софья Петровна, жена нотариуса Лубянцева, красивая молодая женщина, лет двадцати пяти, тихо шла по лесной просеке со своим соседом по даче, присяжным поверенным Ильиным. Был пятый час вечера. Над просекой сгустились белые, пушистые облака; из-под них кое-где проглядывали ярко-голубые клочки неба. Облака стояли неподвижно, точно зацепились за верхушки высоких, старых сосен. Было тихо и душно.

In the distance the clearing was cut across by a low railway embankment, along which, for some reason, a sentry with a rifle was pacing at that moment. Just beyond the embankment gleamed white the large, six-domed church with its rusted roof...

Вдали просека перерезывалась невысокой железнодорожной насыпью, по которой на этот раз шагал для чего-то часовой с ружьем. Тотчас же за насыпью белела большая шестиглавая церковь с поржавленной крышей...

"I did not expect to meet you here," Sofya Petrovna was saying, looking down at the ground and touching last year’s fallen leaves with the tip of her parasol, "and now I am glad that I have. I need to speak with you seriously, and for the last time. I beg you, Ivan Mikhailovich, if you truly love and respect me, put an end to this pursuit of yours! You follow me about like a shadow, you are forever looking at me with those unkind eyes, declaring your love, writing strange letters, and... and I do not know when it will all end! Where, in God’s name, can it possibly lead?"

– Я не ожидала встретиться здесь с вами, – говорила Софья Петровна, глядя в землю и трогая концом зонта прошлогодние листья, – и теперь рада, что встретилась. Мне нужно говорить с вами серьезно и окончательно. Прошу вас, Иван Михайлович, если вы действительно любите меня и уважаете, то прекратите вы ваши преследования! Вы ходите за мной, как тень, вечно смотрите на меня нехорошими глазами, объясняетесь в любви, пишете странные письма и... и я не знаю, когда всё это кончится! Ну, к чему всё это поведет, господи боже мой?

Ilyin said nothing. Sofya Petrovna walked on a few steps and continued:

Ильин молчал. Софья Петровна прошла несколько шагов и продолжала:

"And this abrupt change has come over you in a matter of two or three weeks, after five years of friendship. I do not recognize you, Ivan Mikhailovich!"

– И эта резкая перемена произошла в вас в какие-нибудь две-три недели, после пятилетнего знакомства. Не узнаю вас, Иван Михайлович!

Sofya Petrovna glanced sidelong at her companion. He was gazing intently, narrowing his eyes, at the downy clouds. The expression on his face was angry, petulant, and distracted, like that of a man who is suffering and at the same time obliged to listen to nonsense.

Софья Петровна искоса взглянула на своего спутника. Он внимательно, щуря глаза, глядел на пушистые облака. Выражение лица его было злое, капризное и рассеянное, как у человека, который страдает и в то же время обязан слушать вздор.

"It amazes me that you cannot see this for yourself!" Lubyantseva went on, shrugging her shoulders. "Understand that you are engaged in a game that is not at all becoming. I am a married woman, I love and respect my husband... I have a daughter... Can it be that all this means nothing to you? Besides, as my old friend, you know my views on the family... on the foundations of family life in general..."

– Удивительно, как это вы сами не можете понять! – продолжала Лубянцева, пожав плечами. – Поймите, что вы затеваете не совсем красивую игру. Я замужем, люблю и уважаю своего мужа... у меня есть дочь... Неужели вы это ни во что не ставите? Кроме того, вам, как моему старинному приятелю, известен мой взгляд на семью... на семейные основы вообще...

Ilyin gave an irritated grunt and sighed.

Ильин досадливо крякнул и вздохнул.

"The foundations of family life..." he muttered. "Oh, good God!"

– Семейные основы... – пробормотал он. – О, господи!

"Yes, yes... I love my husband, I respect him, and in any case I value the peace of my household above all. I would sooner let myself be killed than be the cause of misfortune to Andrei and his daughter... And I beg you, Ivan Mikhailovich, for God’s sake, leave me in peace. Let us go on being good, kind friends as before, and put aside these sighs and moans, which do not become you at all. It is settled and done with! Not another word on the subject. Let us speak of something else."

– Да, да... Я люблю мужа, уважаю и во всяком случае дорожу покоем семьи. Скорей я позволю убить себя, чем быть причиной несчастья Андрея и его дочери... И я прошу вас, Иван Михайлович, ради бога, оставьте меня в покое. Будемте по-прежнему добрыми и хорошими друзьями, а эти вздохи да ахи, которые вам не к лицу, бросьте. Решено и кончено! Больше ни слова об этом. Давайте говорить о чем-нибудь другом.

Sofya Petrovna glanced once more at Ilyin’s face. Ilyin was looking upward, pale, angrily biting his trembling lips. Lubyantseva could not understand what he was so angry about, what so outraged him, but his pallor moved her.

Софья Петровна опять покосилась на лицо Ильина. Ильин глядел вверх, был бледен и сердито кусал дрожавшие губы. Лубянцевой было непонятно, на что он злился и чем возмущался, но его бледность тронула ее.

"Do not be angry, let us be friends..." she said gently. "Agreed? Here is my hand."

– Не сердитесь же, будемте друзьями... – сказала она ласково. – Согласны? Вот вам моя рука.

Ilyin took her small, plump hand in both of his, pressed it, and slowly raised it to his lips.

Ильин взял ее маленькую пухлую руку в свои обе, помял ее и медленно поднес к губам.

"I am not a schoolboy," he muttered. "Friendship with the woman I love holds not the slightest temptation for me."

– Я не гимназист, – пробормотал он. – Меня нимало не соблазняет дружба с любимой женщиной.

"Enough, enough! It is settled and done with! We have come to the bench, let us sit down..."

– Довольно, довольно! Решено и кончено! Мы дошли до скамьи, давайте сядемте...

Sofya Petrovna’s soul was filled with a sweet sense of relief: the most difficult and delicate thing had already been said, the agonizing question had been settled and closed. Now she could breathe easily and look Ilyin straight in the face. She looked at him, and the selfish sense of superiority a beloved woman feels over the man in love with her caressed her pleasantly. She liked the way this strong, enormous man, with his manly, angry face and great black beard – a clever, educated man, and, they said, a talented one – had obediently sat down beside her and bowed his head. For two or three minutes they sat in silence.

Душу Софьи Петровны наполнило сладкое чувство отдыха: самое трудное и щекотливое было уже сказано, мучительный вопрос решен и кончен. Теперь уж она могла легко вздохнуть и глядеть Ильину прямо в лицо. Она глядела на него, и эгоистическое чувство превосходства любимой женщины над влюбленным приятно ласкало ее. Ей нравилось, как этот сильный, громадный мужчина, с мужественным, злым лицом и с большой черной бородой, умный, образованный и, как говорят, талантливый, послушно сел рядом с ней и понурил голову. Минуты две-три сидели они молча.

"Nothing has been settled or closed yet..." Ilyin began. "You recite to me as though from a copybook: ’I love and respect my husband... the foundations of family life...’ I know all this without your telling me, and I could say more besides. I tell you sincerely and honestly that I consider this conduct of mine criminal and immoral. What more could one ask? But what is the use of saying what everyone already knows? Instead of feeding the nightingale on pitiful words, you would do better to teach me: what am I to do?"

– Ничего еще не решено и не кончено... – начал Ильин. – Вы мне словно из прописи читаете: "люблю и уважаю мужа... семейные основы..." Всё это я и без вас знаю и могу сказать вам больше. Искренно и честно говорю вам, что это мое поведение я считаю преступным и безнравственным. Чего, кажется, больше? Но к чему говорить то, что уже всем известно? Вместо того, чтобы кормить соловья жалкими словами, вы бы лучше научили меня: что мне делать?

"I have told you already: go away!"

– Я уже говорила вам: уезжайте!

"I already have – you know it perfectly well – I have gone away five times, and every time turned back halfway! I can show you the through tickets – I still have every one of them. There is no will in me to flee from you! I struggle, I struggle terribly, but what the devil good am I, if I have no strength of temper, if I am weak, faint-hearted! I cannot fight against nature! Do you understand? I cannot! I run from here, and it holds me by the coattails. Vile, contemptible weakness!"

– Я уже – вы это отлично знаете – уезжал пять раз и всякий раз возвращался с полдороги! Я могу показать вам билеты прямого сообщения – все они у меня целы. Нет воли бежать от вас! Я борюсь, страшно борюсь, но куда к чёрту я годен, если во мне нет закала, если я слаб, малодушен! Не могу я с природой бороться! Понимаете? Не могу! Я бегу отсюда, а она меня за фалды держит. Пошлое, гнусное бессилие!

Ilyin flushed, stood up, and began to pace about near the bench.

Ильин покраснел, встал и заходил около скамьи.

"I am as furious as a dog!" he growled, clenching his fists. "I hate myself and despise myself! My God, like some depraved boy I dangle after another man’s wife, I write idiotic letters, I demean myself... ah!"

– Как собака злюсь! – проворчал он, сжимая кулаки. – Ненавижу себя и презираю! Боже мой, как развратный мальчишка волочусь за чужой женой, пишу идиотские письма, унижаюсь... эхх!

Ilyin clutched his head, grunted, and sat down again.

Ильин схватил себя за голову, крякнул и сел.

"And on top of it all, your insincerity!" he went on bitterly. "If you are so opposed to this unseemly game of mine, then why did you come here? What drew you here? In my letters I ask you for nothing but a categorical, direct answer – yes or no – and instead of a direct answer you contrive every day to meet me ’by accident’ and regale me with quotations from a copybook!"

– А тут еще ваша неискренность! – продолжал он с горечью. – Если вы против моей некрасивой игры, то зачем же вы сюда пришли? Что тянуло вас сюда? В своих письмах я прошу у вас только категорического, прямого ответа – да или нет, а вы вместо прямого ответа норовите каждый день "нечаянно" встретиться со мной и угощаете меня цитатами из прописей!

Lubyantseva took fright and flushed. She suddenly felt the awkwardness that decent women must feel when they are caught unexpectedly undressed.

Лубянцева испугалась и вспыхнула. Она вдруг почувствовала неловкость, какую порядочным женщинам приходится испытывать, когда их нечаянно застают неодетыми.

"You seem to suspect me of playing some sort of game..." she stammered. "I have always given you a direct answer, and... and today I have asked you again!"

– Вы словно подозреваете с моей стороны игру... – забормотала она. – Я всегда давала вам прямой ответ и... и сегодня просила вас!

"Ah, but does one ask, in matters like this? If you had simply said, ’Go away!’ from the very start, I should have been gone long ago, but you never said that to me. Not once have you answered me plainly. A strange indecision! I swear to God, either you are toying with me, or else..."

– Ах, да разве в таких делах просят? Если бы вы сразу сказали "подите прочь!" – меня давно бы здесь не было, но вы не сказали мне этого. Ни разу вы не ответили мне прямо. Странная нерешительность! Ей-богу, вы или играете мной, или же...

Ilyin did not finish, and propped his head on his fists. Sofya Petrovna began to recall her own conduct from beginning to end. She remembered that all these days she had been opposed to Ilyin’s attentions, not merely in action but even in her most secret thoughts, yet at the same time she felt that there was a grain of truth in the lawyer’s words. And not knowing what that truth might be, however she turned it over in her mind, she could find nothing to say to Ilyin in answer to his complaint. It was awkward to stay silent, and she said, shrugging her shoulders:

Ильин не договорил и подпер голову кулаками. Софья Петровна стала припоминать свое поведение от начала до конца. Она помнила, что все дни она не только на деле, но даже в своих сокровенных мыслях была против ухаживаний Ильина, но в то же время чувствовала, что в словах адвоката есть доля правды. И не зная, какова эта правда, она, как ни думала, не нашлась, что сказать Ильину в ответ на его жалобу. Неловко было молчать, и она сказала, пожав плечами:

"So now it seems I am to blame."

– Я же еще и виновата.

"I do not blame you for your insincerity," Ilyin sighed. "That was only a manner of speaking... Your insincerity is natural, and quite in the order of things. If all people agreed among themselves and suddenly became sincere, everything in the world would go to the devil."

– Не ставлю я вам в вину вашу неискренность, – вздохнул Ильин. – Это я так, к слову пришлось... Ваша неискренность и естественна и в порядке вещей. Если бы все люди сговорились и стали вдруг искренни, то всё бы у них пошло к чёрту прахом.

Sofya Petrovna had no taste for philosophy just then, but she was glad of the chance to change the subject, and asked:

Софье Петровне было не до философии, но она обрадовалась случаю переменить разговор и спросила:

"That is – why so?"

– То есть почему же?

"Because only savages and animals are sincere. Once civilization introduced into life the need for such comforts as, for instance, feminine virtue, then sincerity becomes out of place..."

– А потому, что искренни одни только дикари да животные. Газ цивилизация внесла в жизнь потребность в таком комфорте, как, например, женская добродетель, то уж тут искренность неуместна...

Ilyin angrily gouged at the sand with his cane. Lubyantseva listened to him, understanding little of it, but the conversation pleased her. What pleased her above all was that a talented man should speak "of clever things" with her, an ordinary woman; and it gave her great pleasure, besides, to watch his pale, animated, still-angry young face in motion. Much of what he said she did not understand, but she was well aware of that handsome boldness of the modern man with which, without hesitation and without the least scruple, he resolves great questions and arrives at final conclusions.

Ильин сердито ковырнул тростью по песку. Лубянцева слушала его, многого не понимала, но разговор его нравился ей. Ей прежде всего нравилось, что с нею, с обыкновенной женщиной, талантливый человек говорит "об умном"; затем ей доставляло большое удовольствие глядеть, как двигалось бледное, живое и всё еще сердитое, молодое лицо. Многого она не понимала, но для нее ясна была эта красивая смелость современного человека, с какою он, не задумываясь и ничтоже сумняся, решает большие вопросы и строит окончательные выводы.

She suddenly caught herself admiring him, and took fright.

Она вдруг спохватилась, что любуется им, и испугалась.

"Forgive me, but I do not understand," she hurried to say, "why you began speaking of insincerity? I repeat my request once more: be a good, kind friend, leave me in peace! I ask it sincerely!"

– Простите, но я не понимаю, – поторопилась она сказать, – зачем вы заговорили о неискренности? Повторяю еще раз мою просьбу: будьте хорошим, добрым другом, оставьте меня в покое! Искренно прошу!

"Very well, I shall go on struggling!" Ilyin sighed. "Only too glad to try... Only I doubt anything will come of my struggling. Either I shall put a bullet through my head, or else... I shall take to the most idiotic sort of drinking. No good will come of me! Everything has its limit, and the struggle against nature is no exception. Tell me, how is one to fight against madness? If you drink wine, how are you to master its intoxication? What am I to do, if your image has grown fast to my soul and stands before my eyes day and night, unshakable, the way that pine tree stands there now? Come, teach me, then, what feat I must perform to be rid of this vile, wretched condition, in which all my thoughts, desires, dreams belong not to me but to some demon that has lodged itself inside me? I love you, I love you to the point that I have been thrown from my rut, I have abandoned my work and those close to me, I have forgotten my God! Never in my life have I loved like this!"

– Хорошо, буду еще бороться! – вздохнул Ильин. – Рад стараться... Только едва ли выйдет что-нибудь из моей борьбы. Или пулю пущу себе в лоб, или же... запью самым дурацким образом. Несдобровать мне! Всё имеет свою меру, борьба с природой тоже. Скажите, как можно бороться с сумасшествием? Если вы выпьете вина, то как вы превозможете возбуждение? Что я могу поделать, если ваш образ прирос к моей душе и неотвязчиво, день и ночь, стоит перед моими глазами, как сейчас вот эта сосна? Ну, научите же, какой подвиг я должен совершить, чтобы избавиться от этого мерзкого, несчастного состояния, когда все мои мысли, желания, сны принадлежат не мне, а какому-то демону, который засел в меня? Я люблю вас, люблю до того, что выбился из колеи, бросил дело и близких людей, забыл своего бога! Никогда в жизни я не любил так!

Sofya Petrovna, not expecting so sudden a turn, drew her body back from Ilyin and looked at his face in fright. Tears had come into his eyes, his lips trembled, and over his whole face was spread some hungry, imploring expression.

Софья Петровна, не ожидавшая такого перехода, подалась корпусом от Ильина и с испугом поглядела на его лицо. У него на глазах выступили слезы, губы дрожали и по всему лицу было разлито какое-то голодное, умоляющее выражение.

"I love you!" he muttered, bringing his eyes close to her wide, frightened eyes. "You are so beautiful! I am suffering now, but I swear, I would sit this way my whole life through, suffering, gazing into your eyes. But... be silent, I beg you!"

– Я люблю вас! – бормотал он, приближая свои глаза к ее большим, испуганным глазам. – Вы так прекрасны! Страдаю я сейчас, но, клянусь, всю жизнь я просидел бы так, страдая и глядя в ваши глаза. Но... молчите, умоляю вас!

Sofya Petrovna, as though caught unawares, began quickly, quickly, casting about for the words that might stop Ilyin. "I will go!" she decided, but before she could make a move to rise, Ilyin was already on his knees at her feet... He embraced her knees, gazed up into her face, and spoke passionately, ardently, beautifully. In her fear and daze she did not hear his words; for some reason, in this dangerous moment, as her knees were pleasantly pressed as if in a warm bath, she searched with a kind of malicious spite for some meaning in her own sensations. It angered her that, instead of protesting virtue, all that filled her was helplessness, languor, and emptiness, as in a drunk man to whom the sea is only knee-deep; while somewhere in the depths of her soul some distant corner of it taunted her spitefully: "Then why don’t you leave? So it must be meant to be this way? Is that it?"

Софья Петровна, словно застигнутая врасплох, стала быстро-быстро придумывать слова, какими бы она могла остановить Ильина. "Уйду!" – решила она, но не успела она сделать движения, чтобы подняться, как Ильин стоял уже на коленях у ее ног... Он обнимал ее колени, глядел ей в лицо и говорил страстно, горячо, красиво. В страхе и чаду она не слыхала его слов; почему-то теперь, в этот опасный момент, когда колени ее приятно пожимались, как в теплой ванне, она с каким-то злым ехидством искала в своих ощущениях смысла. Злилась она, что всю ее, вместо протестующей добродетели, наполняли бессилие, лень и пустота, как у пьяного, которому море по колено; лишь в глубине души какой-то отдаленный кусочек злорадно поддразнивал: "Отчего же не уходишь? Значит, это так и должно быть? Да?"

Searching for meaning within herself, she could not understand how it was that she had not snatched away her hand, to which Ilyin clung like a leech, nor for what reason she had hastened to glance, at the same moment as Ilyin, to the right and to the left, to see whether anyone was watching. The pines and the clouds stood motionless and looked on sternly, in the manner of old family servants who see some mischief but have taken money to keep it from their masters. The sentry stood like a post on the embankment and, it seemed, was looking straight at the bench.

Ища в себе смысла, она не понимала, как это она не отдернула руки, к которой пиявкой присосался Ильин, и чего ради она поторопилась взглянуть в одно время с Ильиным направо и налево, не глядит ли кто-нибудь? Сосны и облака стояли неподвижно и глядели сурово, на манер старых дядек, видящих шалость, но обязавшихся за деньги не доносить начальству. Часовой столбом стоял на насыпи и, кажется, глядел на скамью.

"Let him look!" thought Sofya Petrovna.

"Пусть глядит!" – подумала Софья Петровна.

"But... but listen!" she said at last, with despair in her voice. "Where will this lead? What will come of it afterward?"

– Но... но послушайте! – проговорила она, наконец, с отчаянием в голосе. – К чему же это поведет? Что потом будет?

"I don’t know, I don’t know..." he whispered, waving away the unwelcome questions with his hand.

– Не знаю, не знаю... – зашептал он, отмахиваясь рукой от неприятных вопросов.

There came the hoarse, rattling whistle of a locomotive. This alien, cold sound of everyday prose made Lubyantseva start.

Послышался сиплый, дребезжащий свист локомотива. Этот посторонний, холодный звук обыденной прозы заставил Лубянцеву встрепенуться.

"I have no time... I must go!" she said, rising quickly. "The train is coming... Andrei is on it! He will want his dinner."

– Мне некогда... пора! – сказала она, быстро поднимаясь. – Поезд идет... Андрей едет! Ему нужно обедать.

Sofya Petrovna turned her flaming face toward the embankment. First the locomotive crept slowly past, then the carriages appeared. It was not the local passenger train, as Lubyantseva had thought, but a freight train. In a long file, one after another, like the days of a human life, the wagons stretched past against the white background of the church, and it seemed there would be no end to them!

Софья Петровна обратилась пылающим лицом к насыпи. Сначала медленно прополз локомотив, за ним показались вагоны. Это был не дачный поезд, как думала Лубянцева, а товарный. Длинной вереницей один за другим, как дни человеческой жизни, потянулись по белому фону церкви вагоны, и, казалось, конца им не было!

But at last the train came to an end, and the last carriage, with its lanterns and its conductor, vanished behind the greenery. Sofya Petrovna turned abruptly and, without looking at Ilyin, walked quickly back along the clearing. She had regained possession of herself now. Red with shame, wounded not by Ilyin, no, but by her own faint-heartedness, her own shamelessness, in allowing a stranger – she, a moral and scrupulously clean woman – to embrace her knees, she now thought of nothing but reaching her cottage, her family, as quickly as possible. The barrister could barely keep pace with her. Turning off the clearing onto the narrow path, she glanced back at him so quickly that she saw only the sand on his knees, and waved her hand at him to leave her be.

Но вот, наконец, поезд кончился и последний вагон с фонарями и кондуктором исчез за зеленью. Софья Петровна резко повернулась и, не глядя на Ильина, быстро пошла назад по просеке. Она уже владела собой. Красная от стыда, оскорбленная не Ильиным, нет, а своим собственным малодушием, своим бесстыдством, с каким она, нравственная и чистоплотная, позволила чужому обнимать ее колена, она теперь об одном только и думала, как бы скорее дойти до своей дачи, до семьи. Адвокат едва поспевал за ней. Поворачивая с просеки на узкую тропинку, она оглянулась на него так быстро, что увидела только песок на его коленях, и махнула ему рукой, чтобы он оставил ее.

Running home, Sofya Petrovna stood motionless in her room for some five minutes, looking now at the window, now at her writing desk...

Прибежав домой, Софья Петровна минут пять стояла неподвижно в своей комнате и глядела то на окно, то на свой письменный стол...

"Wretch!" she scolded herself. "Wretch!"

– Мерзавка! – бранила она себя. – Мерзавка!

Beginning with herself, she recalled, in every detail, hiding nothing, that all these days she had been against Ilyin’s attentions, yet something had drawn her to go and have it out with him; more than that, when he lay at her feet, she had felt an extraordinary pleasure. She recalled it all, sparing herself nothing, and now, choking with shame, would gladly have slapped her own face.

Начло себе, она во всех подробностях, ничего не утаивая, припомнила, что все эти дни она была против ухаживаний Ильина, но что ее тянуло идти объясниться с ним; мало того, когда он валялся у ее ног, то она чувствовала необыкновенное наслаждение. Припомнила она всё, не жалея себя, и теперь, задыхаясь от стыда, была бы рада надавать себе пощечин.

"Poor Andrei," she thought, trying, at the memory of her husband, to give her face as tender an expression as she could manage. "Varya, my poor little girl, does not know what sort of mother she has! Forgive me, my dears! I love you so very much... so very much!"

"Бедный Андрей, – думала она, стараясь при воспоминании о муже придать своему лицу возможно нежное выражение. – Варя, бедная моя девочка, не знает, какая у нее мать! Простите меня, милые! Я вас люблю очень... очень!"

And, wishing to prove to herself that she was still a good wife and mother, that corruption had not yet touched those "foundations" of hers of which she had spoken to Ilyin, Sofya Petrovna ran to the kitchen and scolded the cook loudly for not yet having set the table for Andrei Ilyich. She tried to picture to herself her husband’s tired, hungry look, pitied him aloud, and set the table for him with her own hands, a thing she had never done before. Then she found her little daughter Varya, lifted her into her arms, and embraced her ardently; the child seemed heavy and cold to her, but she would not admit this to herself, and set about explaining to her how good, honest, and kind her papa was.

И, желая доказать самой себе, что она еще хорошая жена и мать, что порча еще не коснулась тех ее "основ", о которых она говорила Ильину, Софья Петровна побежала в кухню и раскричалась там на кухарку за то, что та не собирала еще на стол для Андрея Ильича. Она постаралась представить себе утомленный и голодный вид мужа, вслух пожалела его и собственноручно собрала для него на стол, чего раньше никогда не делала. Потом она нашла свою дочку Варю, подняла ее на руки и горячо обняла; девочка показалась ей тяжелой и холодной, но она не хотела сознаться себе в этом и принялась объяснять ей, как хорош, честен и добр ее папа.

But when Andrei Ilyich arrived shortly afterward, she scarcely greeted him. The rush of assumed feeling had already passed, having proved nothing to her, and having only irritated and embittered her with its falseness. She sat by the window, suffering and out of temper. Only in misfortune do people come to understand how difficult it is to be master of one’s own feelings and thoughts. Sofya Petrovna afterward related that within her there was going on "a confusion as hard to sort out as counting fast-flying sparrows." From the mere fact, for instance, that she felt no joy at her husband’s arrival, that she disliked the way he held himself at dinner, she suddenly concluded that hatred for her husband was beginning to grow in her.

Зато, когда вскоре приехал Андрей Ильич, она едва поздоровалась с ним. Наплыв напускных чувств уже прошел, ничего ей не доказав, а только раздражив и озлив ее своею ложью. Она сидела у окна, страдала и злилась. Только в беде люди могут понять, как нелегко быть хозяином своих чувств и мыслей. Софья Петровна потом рассказывала, что в ней происходила "путаница, в которой так же было трудно разобраться, как сосчитать быстро летящих воробьев". Из того, например, что она не обрадовалась приходу мужа, что ей не понравилось, как он держал себя за обедом, она вдруг заключила, что в ней начинается ненависть к мужу.

Andrei Ilyich, languid with hunger and fatigue, while waiting to be served his soup, fell upon the sausage and ate it greedily, chewing loudly and working his temples.

Андрей Ильич, томный от голода и утомления, в ожидании пока ему подадут суп, набросился на колбасу и ел ее с жадностью, громко жуя и двигая висками.

"My God," thought Sofya Petrovna, "I love him and respect him, but... why does he chew so repulsively?"

"Боже мой, – думала Софья Петровна, – я люблю его и уважаю, но... зачем он так противно жует?"

In her thoughts there reigned no less disorder than in her feelings. Lubyantseva, like all who are inexperienced in struggling against unwelcome thoughts, exerted all her strength not to think of her trouble, and the harder she tried, the more vividly there rose before her imagination Ilyin, the sand on his knees, the downy clouds, the train...

В мыслях происходил беспорядок не меньший, чем в чувствах. Лубянцева, как и все неопытные в борьбе с неприятными мыслями, из всех сил старалась не думать о своей беде, и чем усерднее она старалась, тем рельефнее выступал в ее воображении Ильин, песок на его коленях, пушистые облака, поезд...

"And why did I go there today, fool that I am?" she tormented herself. "Can it really be that I am the sort of woman who cannot answer for herself?"

"И зачем я, глупая, пошла сегодня? – мучилась она. – И неужели я такая, что мне нельзя ручаться за себя?"

Fear has large eyes. By the time Andrei Ilyich was finishing the last course, she was already resolved: to tell her husband everything and flee from the danger!

У страха глаза велики. Когда Андрей Ильич доедал последнее блюдо, она уже была полна решимости: рассказать всё мужу и бежать от опасности!

"Andrei, I need to speak with you seriously," she began after dinner, as her husband was taking off his coat and boots to lie down and rest.

– Мне, Андрей, нужно поговорить с тобой серьезно, – начала она после обеда, когда ее муж снимал сюртук и сапоги, чтобы лечь отдохнуть.

"Well?"

– Ну?

"Let us go away from here!"

– Уедем отсюда!

"Hm... go where? It’s too early for town."

– Гм... куда? В город еще рано.

"No, I mean travel, or something of the sort..."

– Нет, путешествовать, или что-нибудь вроде...

"Travel..." the notary muttered, stretching. "I dream of it myself, but where is the money to come from, and to whom am I to leave the office?"

– Путешествовать... – пробормотал нотариус, потягиваясь. – Я и сам об этом мечтаю, да где взять денег и на кого я контору оставлю?

And, after thinking a little, he added:

И, подумав немного, он прибавил:

"Really, you must be bored. Go by yourself, if you like!"

– Действительно, тебе скучно. Поезжай сама, если хочешь!

Sofya Petrovna agreed, but at once realized that Ilyin would seize the chance with delight and travel in the same train, the same carriage as she... She thought this over, looking at her husband, well-fed but still languid. For some reason her gaze came to rest on his feet, small, almost womanish, clad in striped socks; at the tips of both socks threads were sticking out...

Софья Петровна согласилась, но тотчас же сообразила, что Ильин обрадуется случаю и поедет с ней в одном поезде, в одном вагоне... Она думала и глядела на своего мужа, сытого, но всё еще томного. Почему-то взгляд ее остановился на его ногах, миниатюрных, почти женских, обутых в полосатые носки; на кончиках обоих носков торчали ниточки...

Behind the lowered blind a bumblebee beat against the glass and buzzed. Sofya Petrovna looked at the loose threads, listened to the bumblebee, and pictured to herself how she would travel... Vis-\`a-vis Opposite (French). sits Ilyin, day and night, never taking his eyes off her, furious at his own helplessness and pale from the pain in his soul. He calls himself a depraved boy, curses her, tears his hair, but, waiting for darkness and seizing his moment, when the passengers fall asleep or step out at a station, falls to his knees before her and clasps her legs, just as he did that time by the bench...

За спущенной сторой бился о стекло и жужжал шмель. Софья Петровна глядела на ниточки, слушала шмеля и представляла себе, как она едет... Vis-a-vis Напротив (франц.). день и ночь сидит Ильин, не сводящий с нее глаз, злой на свое бессилие и бледный от душевной боли. Он величает себя развратным мальчишкой, бранит ее, рвет у себя волосы на голове, но, дождавшись темноты и, улучив время, когда пассажиры засыпают или выходят на станцию, падает перед ней на колени и сжимает ей ноги, как тогда у скамьи...

She caught herself daydreaming...

Она спохватилась, что мечтает...

"Listen, I will not go alone!" she said. "You must come with me!"

– Послушай, одна я не поеду! – сказала она. – Ты должен со мной ехать!

"Fancies, Sofochka!" Lubyantsev sighed. "One must be serious, and wish only for what is possible."

– Фантазия, Софочка! – вздохнул Лубянцев. – Надо быть серьезной и желать только возможного.

"You will go, once you find out!" thought Sofya Petrovna.

"Поедешь, когда узнаешь!" – подумала Софья Петровна.

Having resolved to leave no matter what, she felt herself out of danger; her thoughts gradually settled into order, she grew cheerful, and even allowed herself to think of anything at all: however much she thought and dreamed, she would go all the same! While her husband slept, evening gradually came on... She sat in the drawing room and played the piano. The evening liveliness beyond the windows, the sounds of music, but, above all, the thought that she was clever, that she had coped with her trouble, cheered her thoroughly. Other women, said her now-untroubled conscience to her, would surely not have withstood such a temptation in her place and would have been swept up in a whirlwind, while she had very nearly burned with shame, had suffered, and now was fleeing from the danger – which, perhaps, did not even exist! So deeply was she touched by her own virtue and resolve that she glanced at herself in the mirror as many as three times.

Решив уехать во что бы то ни стало, она почувствовала себя вне опасности; мысли ее мало-помалу пришли в порядок, она повеселела и даже позволила себе обо всем думать: как ни думай, ни мечтай, а всё равно ехать! Пока спал муж, мало-помалу наступал вечер... Она сидела в гостиной и играла на пианино. Вечернее оживление за окнами, звуки музыки, но, главное – мысль, что она умница, справилась с бедой, окончательно развеселили ее. Другие женщины, – говорила ей покойная совесть, – в ее положении наверное бы не устояли и закружились вихрем, а она едва не сгорела со стыда, страдала и теперь бежит от опасности, которой, быть может, и нет! Так ее умиляли ее добродетель и решимость, что она даже раза три на себя в зеркало взглянула.

When it grew dark, guests arrived. The men sat down in the dining room to play cards, the ladies took over the drawing room and the terrace. Last of all came Ilyin. He was gloomy, sullen, and seemed almost ill. Once he had sat down in the corner of the sofa, he did not stir for the whole evening. Usually cheerful and talkative, this time he remained silent throughout, frowning and scratching near his eyes. When he had to answer someone’s question, he smiled with an effort using only his upper lip, and answered curtly, with a kind of spite. Some five times he made a witty remark, but his witticisms came out hard and cutting. It seemed to Sofya Petrovna that he was close to hysterics. Only now, sitting at the piano, did she for the first time clearly grasp that this unhappy man was in no mood for jokes, that he was sick at heart and could find no place for himself. For her sake he was ruining the best days of his career and his youth, spending his last money on the summer cottage, abandoning his mother and sisters to their fate, but, above all, was wearing himself out in a martyr’s struggle with himself. Out of simple, ordinary humanity, she ought to have taken him seriously...

Когда стемнело, пришли гости. Мужчины сели в столовой играть в карты, дамы заняли гостиную и террасу. Позднее всех явился Ильин. Он был печален, угрюм и как будто болен. Как сел в угол дивана, так не поднимался во весь вечер. Обыкновенно веселый и разговорчивый, на этот раз он всё время, молчал, хмурился и почесывал около глаз. Когда приходилось отвечать на чей-нибудь вопрос, он через силу улыбался одной только верхней губой и отвечал отрывисто, со злобой. Раз пять он сострил, но остроты его вышли жестки и дерзки. Софье Петровне казалось, что он близок к истерике. Только теперь, сидя за пианино, она впервые ясно сознала, что этому несчастному человеку не до шуток, что он болен душой и не находит себе места. Ради нее он губит лучшие дни своей карьеры и молодости, тратит последние деньги на дачу, бросил на произвол судьбы мать и сестер, но главное – изнемогает в мученической борьбе с самим собою. Из простого обиходного человеколюбия следовало бы отнестись к нему серьезно...

She grasped all this clearly, to the point of an ache in her heart, and if at that moment she had gone up to Ilyin and said "no!" to him, there would have been in her voice a force he would have found hard to disobey. But she did not go up to him and did not say it, nor did she even think of it... The pettiness and egoism of a young nature have perhaps never shown themselves in her so strongly as they did that evening. She was aware that Ilyin was unhappy and sat on the sofa as though on hot coals, she felt pain on his account, but at the same time the presence of a man who loved her to the point of suffering filled her soul with triumph, with a sense of her own power. She felt her youth, her beauty, her inaccessibility, and – since she had already resolved to leave – gave herself free rein that evening. She flirted, laughed without ceasing, sang with particular feeling and inspiration. Everything amused her, and everything struck her as funny. She was amused by the memory of the incident by the bench, of the watching sentry. The guests amused her, Ilyin’s sharp witticisms amused her, so did the pin on his necktie, which she had never noticed before. The pin was shaped like a little red snake with diamond eyes; this little snake seemed so funny to her that she felt ready to kiss it.

Она сознала всё это ясно, до боли в сердце, и если бы в это время она подошла к Ильину и сказала ему "нет!", то в голосе ее была бы сила, которой трудно было бы ослушаться. Но она не подошла и не сказала, да и не подумала об этом... Мелочность и эгоизм молодой натуры никогда, кажется, не сказались в ней так сильно, как в этот вечер. Она сознавала, что Ильин несчастлив и сидит на диване, как на угольях, ей было больно за него, но в то же время присутствие человека, который любит ее до страдания, наполняло ее душу торжеством, ощущением своей силы. Она чувствовала свою молодость, красоту, неприступность и – благо решила уехать! – дала себе в этот вечер волю. Она кокетничала, без умолку хохотала, пела с особенным чувством и вдохновенно. Всё ее веселило, и всё ей было смешно. Смешило ее воспоминание о случае у скамьи, о глядевшем часовом. Смешны ей были гости, дерзкие остроты Ильина, булавка на его галстуке, которой она раньше никогда не видала. Булавка изображала красную змейку с алмазными глазками; так смешна казалась ей эта змейка, что она готова была бы расцеловать ее.

Sofya Petrovna sang her romances nervously, with a kind of half-drunken bravado, and, as though taunting someone else’s grief, chose sad, melancholy songs about lost hopes, about the past, about old age... "But old age draws ever nearer, nearer..." she sang. And what did old age matter to her?

Пела Софья Петровна романсы нервно, с каким-то полупьяным задором и, словно поддразнивая чужое горе, выбирала грустные, меланхолические, где толковалось об утраченных надеждах, о прошлом, о старости... "А старость подходит всё ближе и ближе..." – пела она. А какое ей было дело до старости?

"It seems something is not right with me..." she thought now and again, through her laughter and her singing.

"Кажется, во мне происходит что-то неладное..." – изредка думала она сквозь смех и пение.

The guests dispersed at midnight. Ilyin was the last to leave. Sofya Petrovna still had enough bravado left in her to see him down to the bottom step of the terrace. She wanted to announce to him that she was going away with her husband, and to see what effect the news would have on him.

Гости разошлись в 12 часов. Последним ушел Ильин. У Софьи Петровны хватило еще задора проводить его до нижней ступени террасы. Ей захотелось объявить ему, что она уезжает с мужем, и поглядеть, какой эффект произведет на него это известие.

The moon was hiding behind the clouds, but it was light enough that Sofya Petrovna could see the wind playing with the skirts of his coat and with the drapery of the terrace. She could also see how pale Ilyin was, and how, straining to smile, he twisted his upper lip...

Луна пряталась за облаками, но было настолько светло, что Софья Петровна видела, как ветер играл полами его пальто и драпировкой террасы. Видно было также, как был бледен Ильин и как он, силясь улыбнуться, кривил верхнюю губу...

"Sonya, Sonechka... my dear woman!" he began to mutter, interrupting her before she could speak. "My darling, my good one!"

– Соня, Сонечка... дорогая моя женщина! – забормотал он, мешая ей говорить. – Милая моя, хорошая!

In a fit of tenderness, his voice breaking with tears, he showered her with endearments, each more tender than the last, and had already begun using the familiar "thou" with her, as though she were his wife or his mistress. Unexpectedly for her, he suddenly put one arm around her waist and took hold of her elbow with the other.

В припадке нежности, со слезами в голосе он сыпал ей ласкательные слова, одно другого нежнее, и уж пускал ей ты, как жене или любовнице. Неожиданно для нее, он вдруг одной рукой обнял ее за талию, а другой взял за локоть.

"My dear one, my treasure..." he whispered, kissing her on the neck near the nape, "be sincere, come to me now!"

– Дорогая, прелесть моя... – зашептал он, целуя ее в шею около затылка, – будь искренна, приходи сейчас ко мне!

She slipped from his embrace and raised her head to burst out in indignation, to be outraged, but the indignation would not come, and all her much-vaunted virtue and purity sufficed only to produce the phrase that all ordinary women utter under such circumstances:

Она выскользнула из его объятий и подняла голову, чтобы разразиться негодованием и возмутиться, но негодование не вышло, и всей ее хваленой добродетели и чистоты хватило только на то, чтобы сказать фразу, какую говорят при подобных обстоятельствах все обыкновенные женщины:

"You have lost your mind!"

– Вы с ума сошли!

"Truly, come with me!" Ilyin went on. "Just now, there, by the bench, I became convinced that you, Sonya, are just as powerless as I am... No good will come of you either! You love me, and now you are bargaining fruitlessly with your own conscience..."

– Право, пойдем! – продолжал Ильин. – Сейчас, и там, около скамьи, я убедился, что вы, Соня, так же бессильны, как и я... Не сдобровать и вам! Вы меня любите и теперь бесплодно торгуетесь со своею совестью...

Seeing that she was moving away from him, he caught her by her lace cuff and hurried to finish:

Видя, что она уходит от него, он схватил ее за кружевной рукавчик и быстро договорил:

"If not today, then tomorrow, but you will have to give in! Why drag things out? My dear, sweet Sonya, the sentence has been read out – why put off its execution? Why deceive yourself?"

– Не сегодня, так завтра, а уступить придется! К чему же эта проволочка во времени? Моя дорогая, милая Соня, приговор прочтен, к чему же откладывать его исполнение? Зачем себя обманывать?

Sofya Petrovna tore herself away from him and darted in through the door. Back in the drawing room, she mechanically closed the piano, stared for a long while at the vignette on the sheet music, and sat down. She could neither stand nor think... Of all her agitation and bravado nothing was left but a dreadful weakness, mingled with languor and boredom. Conscience whispered to her that she had conducted herself badly that evening, foolishly, like a giddy schoolgirl, that she had just been embracing on the terrace and even now felt some strange unease at her waist and near her elbow. There was not a soul in the drawing room; only a single candle burned. Lubyantseva sat on the round piano stool, not moving, waiting for something. And, as though taking advantage of her utter exhaustion and of the darkness, a heavy, irresistible desire began to take possession of her. Like a boa constrictor it coiled about her limbs and her soul, growing with every second, and no longer merely threatened, as it had before, but stood before her now plainly, in all its nakedness.

Софья Петровна вырвалась от него и юркнула в дверь. Вернувшись в гостиную, она машинально закрыла пианино, долго глядела на нотную виньетку и села. Не могла она ни стоять, ни думать... От возбуждения и задора осталась в ней одна только страшная слабость с ленью и скукой. Совесть шептала ей, что вела она себя в истекший вечер дурно, глупо, как угорелая девчонка, что сейчас она обнималась на террасе и даже теперь чувствует в талии и около локтя какую-то неловкость. В гостиной не было ни души, горела одна только свеча. Лубянцева сидела на круглом табурете перед пианино, не шевелясь, чего-то выжидая. И, словно пользуясь ее крайним изнеможением и темнотой, ею начало овладевать тяжелое, непреодолимое желание. Как удав, сковывало оно ее члены и душу, росло с каждой секундой и уж не грозило, как раньше, а стояло перед ней ясное, во всей своей наготе.

For half an hour she sat without moving, not preventing herself from thinking of Ilyin, then rose lazily and trudged off to the bedroom. Andrei Ilyich was already in bed. She sat down by the open window and surrendered herself to the desire. The "confusion" in her head was gone now; all her feelings and thoughts crowded together, in agreement, around a single clear aim. She tried to struggle against it, but at once gave up with a wave of her hand... Now she understood how strong and implacable an enemy it was. To fight it required strength and firmness, and birth, upbringing, and life had given her nothing to rely on.

Полчаса сидела она, не шевелясь и не мешая себе думать об Ильине, потом лениво встала, поплелась в спальню. Андрей Ильич уж был в постели. Она села у открытого окна и отдалась желанию. "Путаницы" в голове уже не было у нее, все чувства и мысли дружно теснились около одной ясной цели. Попробовала она было бороться, но тотчас же махнула рукой... Ей теперь понятно было, как силен и неумолим враг. Чтобы бороться с ним, нужна сила и крепость, а рождение, воспитание и жизнь не дали ей ничего, на что бы она могла опереться.

"Immoral woman! Vile creature!" she gnawed at herself for her own helplessness. "So this is what you are, is it?"

"Безнравственная! Мерзкая! – грызла она себя за свое бессилие. – Так вот ты какая?"

Her wounded sense of decency was so outraged by this helplessness that she called herself every abusive name she knew, and told herself many wounding, humiliating truths. Thus she told herself that she had never been a moral woman, that she had not fallen before only because no occasion had offered itself, that her day-long struggle had been mere amusement and playacting...

До того возмущалась этим бессилием ее оскорбленная порядочность, что она обозвала себя всеми ругательными словами, какие только знала, и наговорила себе много обидных, унижающих истин. Так, она сказала себе, что она никогда не была нравственной, не падала раньше только потому, что предлога не было, что целодневная борьба ее была забавой и комедией...

"Suppose I did struggle," she thought, "but what sort of struggle was it! Even women who sell themselves struggle before they sell themselves, and sell themselves all the same. A fine struggle: it curdled in a single day, like milk! In a single day!"

"Допустим, что и боролась, – думала она, – но что это за борьба! И продажные борются прежде чем продаться, а все-таки продаются. Хороша борьба: как молоко, в один день свернулась! В один день!"

She caught herself out in the fact that it was not feeling that was drawing her from the house, not Ilyin’s person, but the sensations that awaited her ahead... A summer-cottage lady out for a good time, like so many others!

Уличила она себя в том, что не чувство тянет ее из дому, не личность Ильина, а ощущения, которые ждут ее впереди... Дачная, гулящая барыня, каких много!

"’As though a mo-ther had been killed before her li-ttle chick,’" someone sang in a hoarse tenor outside the window.

– "Как ма-ать убили у ма-алого птенца", – пропел кто-то за окном сиплым тенором.

"If I am going, it is time," thought Sofya Petrovna. Her heart suddenly began to pound with terrible force.

"Если идти, так пора уж", – подумала Софья Петровна. Сердце ее вдруг забилось с страшной силой.

"Andrei!" she almost shouted. "Listen, are we... are we going to travel? Yes?"

– Андрей! – почти крикнула она. – Послушай, мы... мы поедем? Да?

"Yes... I have already told you: go by yourself!"

– Да... Я уже сказал тебе: поезжай сама!

"But listen..." she brought out, "if you will not come with me, you risk losing me! I think I am already... in love!"

– Но послушай... – выговорила она, – если ты со мной не поедешь, то рискуешь потерять меня! Я, кажется, уж... влюблена!

"With whom?" asked Andrei Ilyich.

– В кого? – спросил Андрей Ильич.

"It should make no difference to you with whom!" cried Sofya Petrovna.

– Для тебя должно быть всё равно, в кого! – крикнула Софья Петровна.

Andrei Ilyich sat up, swung his legs down, and looked in astonishment at his wife’s dark figure.

Андрей Ильич поднялся, свесил ноги и с удивлением поглядел на темную фигуру жены.

"Fancies!" he yawned.

– Фантазия! – зевнул он.

He did not believe her, yet all the same he took fright. After thinking it over and asking his wife a few unimportant questions, he expounded his views on the family, on infidelity... talked listlessly for some ten minutes, and lay back down. His moralizing had no success. There are many views in this world, and a good half of them belong to people who have never been in trouble!

Ему не верилось, но он все-таки испугался. Подумав и задав жене несколько неважных вопросов, он высказал свой взгляд на семью, на измену... поговорил вяло минут десять и лег. Сентенция его не имела успеха. Много на этом свете взглядов, и добрая половина их принадлежит людям, не бывавшим в беде!

Despite the late hour, figures still moved about beyond the windows, the summer people. Sofya Petrovna threw a light cloak over her shoulders, stood a moment, thought... She still had resolve enough left to say to her drowsy husband:

Несмотря на позднее время, за окнами еще двигались дачники. Софья Петровна набросила на себя легкую тальму, постояла, подумала... У нее хватило еще решимости сказать сонному мужу:

"Are you asleep? I am going for a walk... Will you come with me?"

– Ты спишь? Я иду пройтись... Хочешь со мной?

This was her last hope. Getting no answer, she went out. It was windy and fresh. She felt neither the wind nor the darkness, but walked on and on... An irresistible force drove her forward, and it seemed that, were she to stop, something would push her on from behind.

Это была последняя ее надежда. Не получив ответа, она вышла. Было ветрено и свежо. Она не чувствовала ни ветра, ни темноты, а шла и шла... Непреодолимая сила гнала ее, и, казалось, остановись она, ее толкнуло бы в спину.

"Immoral woman!" she muttered mechanically. "Vile creature!"

– Безнравственная! – бормотала она машинально. – Мерзкая!

She was gasping for breath, burning with shame, did not feel the ground beneath her feet, but that which drove her onward was stronger than her shame, and her reason, and her fear...

Она задыхалась, сгорала со стыда, не ощущала под собой ног, но то, что толкало ее вперед, было сильнее и стыда ее, и разума, и страха...

A Misfortune

Cite this passage

Support this project