An Exceptional Man
Необыкновенный
Headnote
1 "An Exceptional Man" (1886) is a brief, dialogue-driven sketch built almost entirely from a single comic-grotesque encounter: a midwife, Marya Petrovna, is summoned late at night by Kiryakov, a collegiate assessor who insists on negotiating her fee to the kopeck before he will let her attend his wife’s labor. What begins as haggling over two or three rubles unfolds, once the two reach his house, into a portrait of a man whose virtues – honesty, thrift, fairness, self-discipline – have curdled into something oppressive. Kiryakov is never cruel or violent; he simply cannot stop being reasonable, cannot let a moment pass without extracting its exact, calculated value, even at the bedside of his newborn child and even lecturing his young son over a cup of tea.
2 The story belongs to Chekhov’s mid-1880s gallery of "type" studies – short, almost anecdotal pieces built around a single dominant trait carried to its logical, suffocating extreme. Its irony is structural: the title’s "exceptional" is not admiration but diagnosis, and the story’s closing image – the midwife, thoroughly unsettled, forgetting to collect the very payment she fought for, then simply waving it off – underscores how thoroughly Kiryakov’s presence poisons the value of money and merit he claims to be protecting.
One o’clock in the morning. Before the door of Marya Petrovna Koshkina, an old-maid midwife, a tall gentleman in a top hat and a hooded overcoat comes to a stop. In the autumn darkness one cannot make out his face or his hands, but already in the way he clears his throat and tugs at the bell there is a certain solidity, a certain positiveness, a certain weightiness. After the third ring the door opens and Marya Petrovna herself appears. Over her white petticoat she has thrown a man’s coat. A small lamp with a green shade, which she holds in her hands, tints her sleepy, freckled face, her sinewy neck, and the thin reddish wisps of hair escaping from under her nightcap.
Первый час ночи. Перед дверью Марьи Петровны Кошкиной, старой девы-акушерки, останавливается высокий господин в цилиндре и в шинели с капюшоном. В осенних потемках не отличишь ни лица, ни рук, но уже в манере покашливать и дергать за звонок слышится солидность, положительность и некоторая внушительность. После третьего звонка отворяется дверь и показывается сама Марья Петровна. На ней, поверх белой юбки, наброшено мужское пальто. Маленькая лампочка с зеленым колпаком, которую она держит в руках, красит в зелень ее заспанное весноватое лицо, жилистую шею и жидкие рыжеватые волосики, выбивающиеся из-под чепца.
"May I see the midwife?" the gentleman asks.
– Могу ли я видеть акушерку? – спрашивает господин.
"I am the midwife. What do you want?"
– Я-с акушерка. Что вам угодно?
The gentleman steps into the hall, and Marya Petrovna sees before her a tall, well-built man, no longer young, but with a handsome, stern face and full side-whiskers.
Господин входит в сени, и Марья Петровна видит перед собой высокого, стройного мужчину, уже не молодого, но с красивым, строгим лицом и с пушистыми бакенами.
"I am Collegiate Assessor Kiryakov," he says. "I have come to ask you to my wife. Only please, be quick about it."
– Я коллежский асессор Кирьяков, – говорит он. – Пришел я просить вас к своей жене. Только, пожалуйста, поскорее.
"Very well, sir..." the midwife agrees. "I shall dress at once, and you will be so good as to wait for me in the parlor."
– Хорошо-с... – соглашается акушерка. – Я сейчас оденусь, а вы потрудитесь подождать меня в зале.
Kiryakov takes off his overcoat and goes into the parlor. The green light of the little lamp falls meagerly on the cheap furniture in its white patched covers, on the pitiful flowers, on the door-frames where ivy twines... There is a smell of geranium and carbolic. The wall clock ticks timidly, as though embarrassed before a strange man.
Кирьяков снимает шинель и входит в залу. Зеленый свет лампочки скудно ложится на дешевую мебель в белых заплатанных чехлах, на жалкие цветы, на косяки, по которым вьется плющ... Пахнет геранью и карболкой. Стенные часики тикают робко, точно конфузясь перед посторонним мужчиной.
"I am ready, sir!" says Marya Petrovna, coming into the parlor some five minutes later, already dressed, washed, and brisk. "Let us go, sir!"
– Я готова-с! – говорит Марья Петровна, входя минут через пять в залу, уже одетая, умытая и бодрая. – Поедемте-с!
"Yes, we must hurry..." says Kiryakov. "By the way, an unnecessary question, perhaps: how much will you take for your services?"
– Да, надо спешить... – говорит Кирьяков. – Между прочим, не лишний вопрос: сколько вы возьмете за труды?
"I really don’t know..." Marya Petrovna smiles in embarrassment. "Whatever you give..."
– Я, право, не знаю... – конфузливо улыбается Марья Петровна. – Сколько дадите...
"No, I don’t care for that," says Kiryakov, looking at the midwife coldly and without moving. "An agreement is better than money. I have no need of what is yours, and you have no need of what is mine. To avoid misunderstandings, it is more sensible for us to come to terms in advance."
– Нет, я этого не люблю, – говорит Кирьяков, холодно и неподвижно глядя на акушерку. – Договор лучше денег. Мне не нужно вашего, вам не нужно моего. Во избежание недоразумений, нам разумнее уговориться заранее.
"I really don’t know... There is no fixed price."
– Я, право, не знаю... Определенной цены нет.
"I work for my own living, and I am used to valuing another’s labor. I do not care for injustice. It would be equally unpleasant to me either to underpay you or to have you demand something extra from me, and so I insist that you name your price."
– Я сам тружусь и привык ценить чужой труд. Несправедливости я не люблю. Для меня одинаково будет неприятно, если я вам не доплачу или если вы с меня потребуете лишнее, а потому я настаиваю на том, чтобы вы назвали вашу цену.
"But prices do vary!"
– Ведь цены разные бывают!
"Hm!... In view of your hesitation, which I do not understand, I must set the price myself. I can give you two rubles."
– Гм!.. Ввиду ваших колебаний, которые мне непонятны, я сам должен назначить цену. Дать вам я могу два рубля.
"What are you saying, have mercy!..." says Marya Petrovna, reddening and stepping back. "I’m quite ashamed... Rather than take two rubles, I’d sooner go for nothing. If you please, make it five rubles..."
– Что вы, помилуйте!.. – говорит Марья Петровна, краснея и пятясь назад. – Мне даже совестно... Чем два рубля брать, так я уж лучше даром. Извольте, за пять рублей...
"Two rubles, not a kopeck more. I have no need of what is yours, but neither do I intend to pay extra."
– Два рубля, ни копейки больше. Вашего мне не нужно, но и лишнее платить я не намерен.
"As you wish, sir, but for two rubles I will not go..."
– Как вам угодно-с, но за два рубля я не поеду...
"But by law you have no right to refuse."
– Но по закону вы не имеете права отказываться.
"Very well then, I’ll go for nothing."
– Извольте, я задаром поеду.
"I do not want it for nothing. Every labor ought to be rewarded. I work myself, and I understand..."
– Даром я не хочу. Каждый труд должен быть вознаграждаем. Я сам тружусь и понимаю...
"For two rubles I will not go, sir..." Marya Petrovna declares meekly. "If you please, for nothing..."
– За два рубля не поеду-с... – кротко заявляет Марья Петровна. – Извольте, задаром...
"In that case I am very sorry to have troubled you for nothing... I have the honor to take my leave."
– В таком случае очень жалею, что напрасно обеспокоил... Честь имею кланяться.
"What a man you are, really..." says the midwife, seeing Kiryakov to the front hall. "If it means so much to you, then very well, I’ll go for three rubles."
– Какие вы, право... – говорит акушерка, провожая Кирьякова в переднюю. – Если уж вам так угодно, то извольте, я за три рубля поеду.
Kiryakov frowns and thinks for a full two minutes, staring intently at the floor, then says decisively, "No!" and goes out into the street. The astonished and flustered midwife locks the door behind him and goes off to her bedroom.
Кирьяков хмурится и думает целых две минуты, сосредоточенно глядя на пол, потом говорит решительно "нет!" и выходит на улицу. Удивленная и сконфуженная акушерка запирает за ним дверь и идет к себе в спальню.
"Handsome, solid, but what a strange man, God be with him..." she thinks, lying down.
"Красивый, солидный, но какой странный, бог с ним..." – думает она, ложась.
But not half an hour passes before the bell rings again; she rises and sees in the front hall that same Kiryakov.
Но не проходит и получаса, как опять звонок; она поднимается и видит в передней того же Кирьякова.
"Astonishing disorder!" he says. "Neither at the pharmacy, nor the police, nor the caretakers does anyone know the addresses of midwives, and so I am placed in the necessity of agreeing to your terms. I will give you three rubles, but... I warn you that, in hiring servants and in general in making use of anyone’s services, I make it a rule beforehand that at the time of payment there is to be no talk of additions, of tips, and so forth. Each is to receive what is his."
– Удивительные беспорядки! – говорит он. – Ни в аптеке, ни городовые, ни дворники, никто не знает адресов акушерок, и таким образом я поставлен в необходимость согласиться на ваши условия. Я дам вам три рубля, но... предупреждаю, что, нанимая прислугу и вообще пользуясь чьими-либо услугами, я заранее условливаюсь, чтобы при расплате не было разговоров о прибавках, на чай и проч. Каждый должен получать свое.
Marya Petrovna has not listened to Kiryakov for long, yet she already feels that he has worn on her, has become repellent to her, that his even, measured speech lies on her spirit like a weight. She dresses and goes out with him into the street. The air is still but cold, and so overcast that even the streetlamps are barely visible. Underfoot the slush squelches. The midwife peers about and sees no cabman...
Марья Петровна не долго слушала Кирьякова, но уже чувствует, что он надоел ей, опротивел, что его ровная, мерная речь тяжестью ложится ей на душу. Она одевается и выходит с ним на улицу. В воздухе тихо, но холодно и так пасмурно, что даже фонарные огни еле видны. Под ногами всхлипывает слякоть. Акушерка всматривается и не видит извозчика...
"It’s not far, I suppose?" she asks.
– Вероятно, недалеко? – спрашивает она.
"Not far," Kiryakov answers sullenly.
– Недалеко, – угрюмо отвечает Кирьяков.
They pass one side street, another, a third... Kiryakov strides along, and even in his gait one senses solidity and positiveness.
Проходят один переулок, другой, третий... Кирьяков шагает, и даже в походке его сказывается солидность и положительность.
"What dreadful weather!" the midwife ventures, striking up conversation.
– Какая ужасная погода! – заговаривает с ним акушерка.
But he keeps a dignified silence and takes visible care to walk on the smooth stones so as not to spoil his galoshes. At last, after a long walk, the midwife enters a front hall; from it one can see a large, decently furnished parlor. In the rooms, even in the bedroom where the woman in labor lies, there is not a soul... Of the relatives and old women who at any confinement are usually thick as flies, there is not one to be seen here. Only a cook rushes about like one possessed, her face dull and frightened. Loud groans can be heard.
Но он солидно молчит и заметно старается идти по гладким камням, чтобы не испортить калош. Наконец, после долгой ходьбы, акушерка входит в переднюю; оттуда видна большая, прилично убранная зала. В комнатах, даже в спальне, где лежит роженица, ни души... Родственников и старух, которыми на всяких родинах хоть пруд пруди, тут не видно. Мечется, как угорелая, одна только кухарка с тупым, испуганным лицом. Слышны громкие стоны.
Three hours pass. Marya Petrovna sits by the bed of the woman in labor, whispering something to her. The two women have already managed to become acquainted, to get to know one another, to gossip a little, to sigh over things together...
Проходит три часа. Марья Петровна сидит у кровати роженицы и шепчет о чем-то. Обе женщины уже успели познакомиться, узнали друг друга, посудачили, поахали...
"You mustn’t talk!" the midwife frets, while she herself pours out question after question.
– Вам нельзя говорить! – тревожится акушерка, а сама так и сыплет вопросами.
But now the door opens, and Kiryakov himself walks quietly, solidly, into the bedroom. He sits down on a chair and strokes his side-whiskers. A silence falls... Marya Petrovna glances timidly at his handsome but impassive, wooden face, and waits for him to begin speaking. But he remains stubbornly silent, thinking of something. Unable to wait any longer, the midwife resolves to begin the conversation herself, and utters the phrase that is usually said at such a time:
Но вот открывается дверь, и тихо, солидно входит в спальню сам Кирьяков. Он садится на стул и поглаживает бакены. Наступает молчание... Марья Петровна робко поглядывает на его красивое, но бесстрастное, деревянное лицо и ждет, когда он начнет говорить. Но он упорно молчит и о чем-то думает. Не дождавшись, акушерка решается сама начать разговор и произносит фразу, какую обыкновенно говорят на родинах:
"Well, thank God, one more person in this world!"
– Ну, вот и слава богу, одним человеком на этом свете больше!
"Yes, that’s pleasant," says Kiryakov, preserving his wooden expression, "though, on the other hand, to have children to spare, one must have money to spare. A child is not born fed and clothed."
– Да, приятно, – говорит Кирьяков, сохраняя деревянное выражение лица, – хотя, впрочем, с другой стороны, чтобы иметь лишних детей, нужно иметь лишние деньги. Ребенок не родится сытым и одетым.
On the face of the woman who has just given birth there appears a guilty expression, as though she had brought a living creature into the world without permission, or out of some idle whim. Kiryakov rises with a sigh and goes out with dignity.
На лице у роженицы показывается виноватое выражение, точно она произвела на свет живое существо без позволения или из пустой прихоти. Кирьяков со вздохом поднимается и солидно выходит.
"What a man you have there, God be with him..." the midwife says to the new mother. "So stern, never a smile..."
– Какой он у вас, бог с ним... – говорит акушерка роженице. – Строгий такой и не улыбнется...
The mother tells her that he has always been so... He is honest, just, sensible, reasonably thrifty, but all this in such extraordinary measure that ordinary mortals find it stifling. His relatives have broken with him, no servant stays longer than a month, he has no acquaintances, and his wife and children are forever tense with fear over their every step. He does not beat anyone, does not shout, he has far more virtues than faults, but when he leaves the house everyone feels healthier and lighter. Why this should be so, the mother herself cannot understand.
Роженица рассказывает, что он у нее всегда такой... Он честен, справедлив, рассудителен, разумно экономен, но всё это в таких необыкновенных размерах, что простым смертным делается душно. Родня разошлась с ним, прислуга не живет больше месяца, знакомых нет, жена и дети вечно напряжены от страха за каждый свой шаг. Он не дерется, не кричит, добродетелей у него гораздо больше, чем недостатков, но когда он уходит из дому, все чувствуют себя здоровее и легче. Отчего это так, роженица и сама не может понять.
"The basins need to be cleaned thoroughly and put away in the storeroom," says Kiryakov, coming back into the bedroom. "These bottles, too, should be put by: they will come in useful."
– Нужно тазы вычистить хорошенько и поставить их в кладовую, – говорит Кирьяков, опять входя в спальню. – Эти флаконы тоже нужно спрятать: пригодятся.
What he says is very simple and ordinary, yet the midwife for some reason feels a chill of unease. She begins to be afraid of this man and gives a start every time she hears his footsteps. In the morning, as she is preparing to leave, she sees, in the dining room, Kiryakov’s small son, a pale, close-cropped schoolboy, drinking tea... Opposite him stands Kiryakov, saying in his even, measured voice:
То, что он говорит, очень просто и обыкновенно, но акушерка почему-то чувствует оторопь. Она начинает бояться этого человека и вздрагивает всякий раз, когда слышит его шаги. Утром, собираясь уходить, она видит, как в столовой маленький сын Кирьякова, бледный стриженый гимназист, пьет чай... Против него стоит Кирьяков и говорит своим мерным, ровным голосом:
"You know how to eat, so learn how to work as well. You have just swallowed a mouthful, but you did not think, I daresay, that this mouthful costs money, and money is earned by labor. Eat, and think..."
– Ты умеешь есть, умей же и работать. Ты вот сейчас глотнул, но не подумал, вероятно, что этот глоток стоит денег, а деньги добываются трудом. Ты ешь и думай...
The midwife looks at the boy’s dull face, and it seems to her that even the air has grown heavy, that in another moment the very walls will collapse, unable to bear the crushing presence of the exceptional man. Beside herself with fear, and already feeling a strong hatred for this man, Marya Petrovna gathers up her bundles and hurries away.
Акушерка глядит на тупое лицо мальчика, и ей кажется, что даже воздуху тяжело, что еще немного – и стены упадут, не вынося давящего присутствия необыкновенного человека. Не помня себя от страха и уже чувствуя сильную ненависть к этому человеку, Марья Петровна берет свои узелки и торопливо уходит.
Halfway home she remembers that she has forgotten to collect her three rubles, but, having stood still a moment and thought it over, she waves her hand and walks on.
На полдороге она вспоминает, что забыла получить свои три рубля, но, постояв немного и подумав, машет рукой и идет дальше.