An Unkind Night
Недобрая ночь (наброски)
Headnote
1 "An Unkind Night" (1886), subtitled "Sketches" by Chekhov himself, is a short, impressionistic piece built almost entirely from fragments of dialogue and vivid, painterly description rather than developed plot. A distant fire breaks out one autumn night at the village of Kreshchenskoye, and the story follows the household of a nearby manor – the young mistress Marya Sergeyevna, her drunken husband, and her servants Semyon and the two men both named Gavrila – as they watch the blaze from the terrace, climb to the attic for a better view, and finally drive out to see the conflagration up close.
2 The story is less interested in the fire itself than in the psychology of onlookers to disaster: Chekhov is explicit that fear, pity, and a frank thirst for spectacle are tangled together in everyone who watches, mistress and peasants alike, and he refuses to moralize this "duality," calling it natural rather than a fault of selfishness. The piece is an early example of the observational, scene-based method Chekhov would refine throughout his career – description doing the work that exposition or authorial commentary would do in a lesser writer.
3 No ethnic slurs; this is a plain scene of a village fire and its onlookers, translated in full.
(Sketches)
(Наброски)
There comes the sound of dogs barking – now broken and short, now an anxious, howling bay, the kind dogs give tongue to when they sense an enemy but cannot tell who or where he is. Through the dark autumn air, breaking the stillness of the night, drift a medley of sounds: the indistinct murmur of human voices, a fidgety, restless running back and forth, the creak of a wicket-gate, the tramp of a saddle horse.
Слышится то отрывистый, то тревожно подвывающий собачий лай, какой издают псы, когда чуют врага, но не могут понять, кто и где он. В темном, осеннем воздухе, нарушая тишину ночи, носятся разнородные звуки: неясное бормотанье человеческих голосов, суетливая, беспокойная беготня, скрип калитки, топот верховой лошади.
In the yard of the Dyadkino estate, before the terrace of the manor house, three dark figures stand motionless on the bare flowerbed. In the bell-shaped sheepskin coat, cinched with a rope, its lower edges fringed with tufts of wool, one has no trouble recognizing the night watchman Semyon. Beside him stands a tall, spindly-legged man in a jacket, with ears that stick out – this is the footman Gavrila. The third, in a waistcoat and shirt worn loose, thickset and clumsy, with the wooden crudeness of a toy peasant doll, is also called Gavrila and serves as coachman. All three grip the low garden fence with their hands and gaze into the distance.
Во дворе Дядькинской усадьбы, перед террасой господского дома, на опустевшей цветочной клумбе неподвижно стоят три темные фигуры. В колоколообразном тулупе, перетянутом веревкой, с отвисающими внизу клочьями бараньей шерсти, нетрудно узнать ночного сторожа Семена. Рядом с ним высокий тонконогий человек в пиджаке и с оттопыренными ушами – это лакей Гаврила. Третий, в жилетке и рубахе навыпуск, плотный и неуклюжий, напоминающий топорностью форм деревянных, игрушечных мужиков, зовется тоже Гаврилой и служит кучером. Все трое держатся руками за невысокий палисадник и глядят вдаль.
"Save and have mercy, Queen of Heaven," mutters Semyon in an agitated voice. "What horrors, what horrors! The Lord’s wrath is upon us... Holy Mother..."
– Спаси и помилуй, царица небесная, – бормочет Семен взволнованным голосом. – Страсти-то, страсти какие! Прогневался господь... Матерь владычица...
"It’s not far off, brothers..." says the footman Gavrila in his bass voice. "Six versts, no more... I reckon it’s out at the German farmsteads..."
– Это недалече, братцы... – говорит басом лакей Гаврила. – Верст шесть, не больше... Я так думаю, что это в немецких хуторах...
"The German farmsteads are further to the left," the coachman Gavrila cuts in. "The German farmsteads are over that way, if you’ll look past that birch tree there. This is at Kreshchenskoye."
– Немецкие хутора левей, – перебивает его кучер Гаврила. – Немецкие хутора там, ежели ты вон на ту березу глядеть станешь. Это в Крещенском.
"At Kreshchenskoye," Semyon agrees.
– В Крещенском, – соглашается Семен.
Someone runs barefoot across the terrace, heels thudding dully, and slams a door. The manor house is sunk in sleep. The windows are black as soot, looking out gloomily, autumn-fashion, and only in one of them shows a faint, dim light from a night-lamp with a rose-colored shade. There, where the night-lamp burns, the young mistress Marya Sergeyevna lies sleeping. Her husband, Nikolai Alexeyich, has gone off somewhere to play cards and has not yet returned.
Кто-то босиком, глухо стуча пятками, пробегает по террасе и хлопает дверью. Господский дом погружен в сон. Окна черны, как сажа, глядят пасмурно, по-осеннему, и только в одном из них виден слабый, тусклый свет от ночника с розовым колпаком. Тут, где горит ночник, почивает молодая барыня Марья Сергеевна. Муж ее, Николай Алексеевич, уехал куда-то играть в карты и еще не возвращался.
"The mistress is awake," says Gavrila the footman. "Wait, brothers, I’ll give her some instruction. Let her allow me to take the horses and as many of the workers as there are, and I’ll drive to Kreshchenskoye and in no time at all set this business... The people there are dense, thick as oak, someone needs to take charge and tell them what’s what."
– Барыня проснулась, – говорит Гаврила-лакей. – Постой, братцы, я ей наставление сделаю. Пущай дозволит мне взять лошадей и рабочих, сколько их есть, я поеду в Крещенское и живо там это самое... Народ непонимающий, дубовый, надо распорядиться, как и что.
"Oh, sure, you’ll take charge! Wants to take charge, and his own teeth are chattering. There’s plenty of people there without you... I daresay there’s constables, and district officers, and the gentry all gathered."
– Ну да, ты распорядишься! Распоряжаться хочет, а у самого зубы щелкают. И без тебя там народу много... Чай, и становые, и урядники, и господа съехавшись.
On the terrace the glass door opens with a ring, and the mistress herself appears.
На террасе со звоном отворяется стеклянная дверь и показывается сама барыня.
"What is it? What’s this noise?" she asks, coming up to the three silhouettes. "Semyon, is that you?"
– Что такое? Что за шум? – спрашивает она, подходя к трем силуэтам. – Семен, это ты?
Before Semyon has time to answer her, she leaps back in terror and claps her hands together.
Не успевает Семен ответить ей, как она в ужасе отскакивает назад и всплескивает руками.
"My God, what a disaster!" she cries out. "How long has it been going? Where? And why wasn’t I woken?"
– Боже мой, какое несчастье! – вскрикивает она. – Давно ли это? Где? И отчего же меня не разбудили?
The whole southern side of the sky is thickly drenched in a crimson glow. The sky is inflamed, taut, an ominous stain flickers upon it and trembles, as if pulsing. Against the huge, dull crimson background, clouds, hillocks, and bare trees stand out in sharp relief. The hurried, convulsive ringing of the tocsin can be heard.
Вся южная сторона неба густо залита багровым заревом. Небо воспалено, напряжено, зловещая краска мигает на нем и дрожит, точно пульсирует. На громадном багрово-матовом фоне рельефно вырисовываются облака, бугры, оголенные деревья. Слышен торопливый, судорожный звон набата.
"It’s terrible, terrible," says the mistress. "Where is it burning?"
– Это ужасно, ужасно, – говорит барыня. – Где горит?
"Not far, at Kreshchenskoye..."
– Недалече, в Крещенском...
"Ah, my God, my God! Nikolai Alexeyich isn’t home, and I don’t know what to do. Does the steward know?"
– Ах, боже мой, боже мой! Николай Алексеича нет дома, и я не знаю, что делать. Управляющий знает?
"He knows, ma’am... He’s gone there with three barrels."
– Знают-с... Они с тремя бочками поехали туда.
"Poor people!"
– Бедные люди!
"And the main thing, ma’am, is they’ve got no river. There’s a wretched little pond, and even that’s not right in the village."
– А главное, барыня, реки у них нет. Есть поганый прудишко, да и тот не в самой деревне.
"But surely you can’t put it out with water?" says the footman Gavrila. "The main thing here is to keep the fire from spreading. Someone who knows what he’s doing needs to take charge of pulling down the huts... Allow me to go, ma’am."
– Да нешто водой потушишь? – говорит лакей Гаврила. – Тут, главное, надо, чтоб огню ходу не давать. Нужно, чтоб которые понимающие распоряжались избы ломать... Дозвольте мне, барыня, ехать.
"There’s no need for you to go," answers Marya Sergeyevna. "You’ll only be in the way there."
– Незачем тебе ехать, – отвечает Марья Сергеевна. – Ты там только мешать будешь.
Gavrila coughs, offended, and steps aside. Semyon and the other Gavrila, who cannot abide the airs and the haughty tone of the footman in the jacket, are quite pleased by the mistress’s remark.
Гаврила обиженно кашляет и отходит в сторону. Семен и другой Гаврила, не терпящие интеллигентности и высокомерного тона лакея в пиджаке, очень довольны замечанием барыни.
"So then, he’ll only be in the way!" says Semyon.
– Стало быть, только мешать будет! – говорит Семен.
And both of them, watchman and coachman, as if wishing to show off before the mistress with their own gravity, begin pouring out pious words:
И оба, сторож и кучер, точно желая щегольнуть перед барыней своею степенностью, начинают сыпать божественными словами:
"The Lord has punished us for our sins... That’s just how it is! A man sins and doesn’t think about what he is, and the Lord, well, that’s the thing of it..."
– Наказал господь за грехи... Вот то-то оно и есть! Человек грешит и не думает об том, какой он есть, а господь и тово, это самое...
The sight of the glow affects everyone alike. Mistress and servants alike feel an inner trembling and cold, such a cold that their hands, their heads, their voices shake... Fear is great, but impatience is stronger still... They long to climb higher and see the very fire, the smoke, the people! A thirst for strong sensations gets the better of fear and of pity for another’s grief. When the glow pales or seems to shrink, the coachman Gavrila announces joyfully:
Вид зарева действует на всех одинаково. Как барыня, так и слуги чувствуют внутреннюю дрожь и холод, такой холод, что дрожат руки, голова, голос... Страх велик, но нетерпение еще сильнее... Хочется подняться выше и увидеть самый огонь, дым, людей! Жажда сильных ощущений берет верх над страхом и состраданием к чужому горю. Когда зарево бледнеет или кажется меньше, кучер Гаврила радостно заявляет:
"Well, seems they’re putting it out! God help them!"
– Ну, кажись, тушат! Помогай бог!
But in his voice there is nonetheless a note of regret. And when the glow flares up and seems to grow wider, he sighs and waves his hand in despair, though by the way he pants, straining up on tiptoe, it is plain he feels a certain pleasure in it. All of them are aware that they are watching a fearful calamity, and they tremble, yet should the fire suddenly stop, they would feel unsatisfied. Such duality is natural, and it is wrong to hold it against a man as selfishness.
Но в голосе его все-таки слышится нотка сожаления. Когда же зарево вспыхивает и становится как будто шире, он вздыхает и отчаянно машет рукой, но по пыхтенью, с каким он старается подняться на цыпочки, заметно, что он испытывает некоторое наслаждение. Все сознают, что видят страшное бедствие, дрожат, но прекратись вдруг пожар, они почувствуют себя неудовлетворенными. Такая двойственность естественна, и напрасно ее ставят в укор человеку-эгоисту.
However sinister a beauty may be, it remains beauty all the same, and a human being’s feelings cannot help but pay it tribute.
Как бы ни была зловеща красота, но она все-таки красота, и чувство человека не в состоянии не отдать ей дани.
A small thunder is heard: someone is treading heavily across the iron roof of the house.
Слышен маленький гром: кто-то тяжело ступает по железной крыше дома.
"Vanka, is that you?" shouts Semyon.
– Ванька, это ты? – кричит Семен.
"It’s me, with Nastasya!"
– Я с Настасьей!
"You’ll fall, devil take you! Can you see it?"
– Свалишься, чёрт! Видать?
"I can see it! At Kreshchenskoye, brothers!"
– Вида-ать! В Крещенском, братцы!
"You can probably see it from the attic window," says Marya Sergeyevna. "Shouldn’t we go and look from there?"
– В слуховое окно, вероятно, видно, – говорит Марья Сергеевна. – Разве пойти оттуда посмотреть?
The sight of misfortune draws people together. The mistress, forgetting her reserve, and Semyon and the two Gavrilas go into the house. Pale, trembling with fear and thirsting for the spectacle, they pass through all the rooms and climb the stairs to the attic. Everywhere it is dark, and the candle held by Gavrila the footman does not light the way so much as throw dim pools of light around itself. The mistress, for the first time in her life, sees the attic... Beams, dark corners, chimney-flues, the smell of cobwebs and dust, the strange, earthen soil underfoot – all of it strikes her as a scene from a fairy tale.
Вид несчастья сближает людей. Забывшая свою чопорность барыня, Семен и двое Гаврил идут в дом. Бледные, дрожащие от страха и жаждущие зрелища, они проходят все комнаты и лезут по лестнице на чердак. Всюду темно, и свечка, которую держит Гаврила-лакей, не освещает, а бросает только вокруг себя тусклые световые пятна. Барыня первый раз в жизни видит чердак... Балки, темные углы, печные трубы, запах паутины и пыли, странная, землистая почва под ногами – всё это производит на нее впечатление сказочной декорации.
"So this is where the house-spirits live?" she thinks.
"Так вот где домовые живут?" – думает она.
Through the attic window the glow seems wider and more crimson. Fire can be seen. Along the horizon stretches a long, bright golden band. It moves and shimmers like quicksilver.
Из слухового окна зарево кажется шире и багровей. Виден огонь. На горизонте тянется длинная ярко-золотая полоска. Она двигается и переливается, как ртуть.
"Well, that’s not just one hut burning. Why, brother, near half the village must be caught!" says the coachman Gavrila.
– Ну, тут не одна изба горит. Тут, брат, почитай, полдеревни захватило! – говорит кучер Гаврила.
"Listen! The tocsin’s stopped ringing. That means the church has caught too."
– Слышь! В набат перестали бить. Значит, и церква загорелась.
"And the church there is made of wood!" says the mistress, gasping from the heavy smell given off by Semyon’s sheepskin coat. "What a disaster!"
– А церковь там деревянная! – говорит барыня, задыхаясь от тяжелого запаха, который испускает овчинный тулуп Семена. – Какое несчастье!
Having looked their fill, they go back down. Soon the master, Nikolai Alexeyich, arrives home. He has had a good deal to drink out visiting, and now, curled up like a bun in the carriage, he is snoring loudly. They wake him. He stares dully at the glow and mutters:
Насмотревшись, они спускаются вниз. Скоро приезжает барин Николай Алексеич. В гостях он порядком выпил и теперь, свернувшись в коляске калачиком, громко похрапывает. Его будят. Он тупо глядит на зарево и бормочет:
"A sa... saddle horse! Qui... quickly!"
– Верховую ло... лошадь! Жи... живо!
"There’s no need!" protests Marya Sergeyevna. "Now where would you go in that state? Go to bed!"
– Не нужно! – протестует Марья Сергеевна. – Ну, куда ты в таком виде поедешь? Иди спать!
"A ho... horse!" he orders, swaying.
– Ло... лошадь! – приказывает он, покачиваясь.
They bring him a horse. He clambers into the saddle, shakes his head, and vanishes into the darkness. Meanwhile the dogs howl and strain at their chains, as though they scent a wolf. Around Semyon and the two Gavrilas the peasant women and boys gather. There is no end to the wailing, the sighing, the gasping, and the signs of the cross. A rider comes galloping into the yard.
Ему подают лошадь. Он взбирается на седло, встряхивает головой и исчезает в потемках. Собаки между тем воют и рвутся, точно волка чуют. Около Семена и обоих Гаврил собираются бабы и мальчишки. Причитываньям, ахам, вздохам и крестным знамениям нет конца. Влетает во двор верховой.
"Six people burned to death," he mutters, out of breath. "Half the village – gone, like it was wiped away! No end of cattle lost too. The carpenter Stepan’s old mother burned."
– Шесть человек сгорело, – бормочет он, запыхавшись. – Полдеревни – как рукой! Скота того пропало видимо-невидимо. Плотника Степана старуха сгорела.
The mistress’s impatience reaches its utmost limit. The bustle and the talk spur her on. She orders the carriage made ready and drives to the fire herself. The night is dark and cold. The ground has stiffened slightly with the faint pre-dawn frost, and the horses’ hooves strike it dully, as though on a carpet. The footman Gavrila sits on the box beside the coachman, fidgeting with impatience. He keeps looking about, muttering, rising up every so often as though the fate of Kreshchenskoye depended on him...
Нетерпение барыни достигает крайних пределов. Движение и говор подзадоривают ее. Она велит заложить коляску и сама едет на пожар. Ночь темна и холодна. Почва слегка почерствела от слабого, предутреннего мороза, и лошади глухо стучат по ней, как по ковру. Лакей Гаврила сидит на козлах рядом с кучером и нетерпеливо ерзает. Он оглядывается, бормочет, то и дело приподнимается с таким видом, как будто от него зависит судьба Крещенского...
"The main thing is not to let the fire spread..." he mutters. "It all has to be done with know-how, and how’s a simple peasant supposed to understand that?"
– Главное, не надо огню ходу давать... – бормочет он. – Всё надо умеючи, а нешто простой мужик понимает?
Having driven some five or six versts, the mistress sees something extraordinarily monstrous, a sight not given to everyone to see, and that but once in a lifetime, and such as no rich imagination could conjure up. The village blazes like an enormous bonfire. The field of vision is swallowed by a mass of moving, blinding flame, in which, as in a fog, the huts, the trees, and the church are drowning. A bright, almost sunlike light mingles with billows of black smoke and dull vapor, golden tongues slide and, with a greedy crackling, smiling and gaily flickering, lick at black skeletal frames. Clouds of red, golden dust rush swiftly skyward, and, as if to complete the illusion, startled doves dive through these very clouds. In the air hangs a strange mixture of sounds: a monstrous crackling, the clapping of flame that resembles the beating of a thousand birds’ wings, human voices, bleating, lowing, the creak of cartwheels. The church is terrible to see. From its windows flame and clouds of thick smoke burst forth. The bell tower hangs like a black giant amid the mass of light and golden dust; it has already burned through entirely, yet the bells still hang there, and it is hard to understand what holds them up...
Проехав верст пять-шесть, барыня видит нечто необыкновенно чудовищное, что приходится видеть не всякому, да и то раз в жизни, и чего не может представить себе никакая богатая фантазия. Громадным костром пылает деревня. Поле зрения застилает масса движущегося, ослепляющего пламени, в котором, как в тумане, тонут избы, деревья и церковь. Яркий, почти солнечный свет мешается с клубами черного дыма и матового пара, золотые языки скользят и с жадным треском, улыбаясь и весело мигая, лижут черные остовы. Облака красной, золотистой пыли быстро несутся к небу, и, словно для пущей иллюзии, в этих облаках ныряют встревоженные голуби. В воздухе стоит странная смесь звуков: чудовищный треск, хлопанье пламени, похожее на хлопанье тысячи птичьих крыльев, человеческие голоса, блеянье, мычанье, скрып колес. Церковь страшна. Из ее окон рвутся наружу пламя и облака густого дыма. Колокольня висит черным великаном в массе света и золотой пыли; она уже вся обгорела, но колокола всё еще висят, и трудно понять, на чем они держатся...
On both sides of the road there is a jostling crowd, like a fair, or like the first ferry crossing after a spring flood. People, horses, carts, heaps of household goods, barrels. All of it moves, mingles, gives off noise. The mistress looks upon this chaos and hears the piercing cry of her own husband:
По обе стороны дороги толкотня, напоминающая ярмарку или первый паром после половодья. Люди, лошади, воза, груды рухляди, бочки. Всё это движется, мешается, издает звуки. Барыня глядит на этот хаос и слышит пронзительный крик своего мужа:
"Get him to the hospital! Douse him with water!"
– В больницу его отправить! Облейте его водой!
And the footman Gavrila stands on a cart, waving his arms. Lit up, casting a long shadow from himself, he seems to have grown taller...
А лакей Гаврила стоит на возу и машет руками. Освещенный, давая от себя длинную тень, он кажется выше ростом...
"They set it, that’s certain as anything!" he shouts, spinning about like a devil before matins. "Ah, the lot of you! You mustn’t let the fire have its way! It mustn’t be given its way!"
– Подожгли, это как пить дать! – кричит он, вертясь, как чёрт перед заутреней. – Эх, вы! Не надо бы огню ходу давать! Ходу ему давать не надо!
Wherever one looks, there are only pale, dull, as if wooden faces. The dogs howl, the hens cluck...
Куда ни взглянешь, всюду бледные, тупые, словно одервенелые лица. Воют собаки, кудахчут куры...
"Look out!" shout the coachmen of neighboring landowners as they come driving up.
– Берегись! – кричат кучера съезжающихся соседей помещиков.
An extraordinary picture! Marya Sergeyevna cannot believe her own eyes, and only the fierce heat lets her feel that all of this is not a dream...
Необыкновенная картина! Марья Сергеевна не верит своим глазам, и только сильный жар дает ей чувствовать, что всё это не сон...