The Dependents
Нахлебники
Headnote
1 "The Dependents" ("Нахлебники," also translated as "The Freeloaders" or "The Hangers-On," 1886) is a spare, early Chekhov sketch about Mikhail Zotov, an impoverished, embittered old townsman living alone with two equally decrepit dependents: an old dog, Lyska, and an old horse, both too broken-down to be of any use and both, like their master, barely surviving. Zotov spends his mornings cursing them for eating food he can scarcely spare, driving them out of his yard in a rage, then relenting and letting them back in – a small, bitter comedy of a man who has almost no one left to be needed by, and no way to admit that he needs them too.
2 The story’s turn comes when Zotov, drunk on the sudden idea of moving in with a distant, half-remembered granddaughter, sets out on foot for her farmstead and leaves the gate open behind him. The horse and dog follow him anyway, and their unwanted loyalty forces the decision he has spent the whole story avoiding: what to do with two creatures nobody, including their owner, has any real use for. He takes them to the yard of a local knacker (a horse-slaughterer).
Mikhail Petrov Zotov, a petty townsman of about seventy, decrepit and alone, woke from the cold and the old man’s aching in every part of his body. The room was dark, but the little lamp before the icon had already gone out. Zotov lifted the curtain and looked out the window. The clouds that hung over the sky were beginning to whiten, and the air was growing clear – it must be five o’clock, no later.
Мещанин Михаил Петров Зотов, старик лет семидесяти, дряхлый и одинокий, проснулся от холода и старческой ломоты во всем теле. В комнате было темно, но лампадка перед образом уже не горела. Зотов приподнял занавеску и поглядел в окно. Облака, облегавшие небо, начинали уже подергиваться белизной, и воздух становился прозрачным, – стало быть, был пятый час, не больше.
Zotov grunted, coughed, and, shrinking from the cold, got up from his bed. By long habit he stood a good while before the icon and prayed. He recited the Our Father, the Hail Mary, the Creed, and remembered a long line of names. Whose names they were he had long ago forgotten, and now remembered them only from habit. By the same habit he swept the room and the entryway and set his fat little four-legged copper samovar to boil. Had Zotov not had these habits, he would not have known how to fill his old age.
Зотов покрякал, покашлял и, пожимаясь от холода, встал с постели. По давнишней привычке, он долго стоял перед образом и молился. Прочел "Отче наш", "Богородицу", "Верую" и помянул длинный ряд имен. Кому принадлежат эти имена, он давно уже забыл и поминал только по привычке. По той же привычке он подмел комнату и сени и поставил свой толстенький четырехногий самоварчик из красной меди. Не будь у Зотова этих привычек, он не знал бы, чем наполнить свою старость.
The lit samovar was slow to catch, and then suddenly burst into a trembling bass hum.
Поставленный самоварчик медленно разгорался и вдруг неожиданно загудел дрожащим басом.
"Well, hum away!" grumbled Zotov. "Hum to your heart’s content!"
– Ну, загудел! – проворчал Зотов. – Гуди на свою голову!
At that moment the old man happened to recall that in the night just past he had dreamed of a stove, and to dream of a stove meant sorrow.
Тут же кстати старик вспомнил, что в истекшую ночь ему снилась печь, а видеть во сне печь означает печаль.
Dreams and omens were the one thing still able to stir him to thought. And this time he sank with particular relish into puzzling it out: what was the samovar humming about, what sorrow did the stove foretell? The dream proved true at the very first turn: when Zotov rinsed out the teapot and wanted to brew tea, he found not one leaf of it left in the box.
Сны и приметы составляли единственное, что еще могло возбуждать его к размышлениям. И на этот раз он с особенною любовью погрузился в решение вопросов: к чему гудит самовар, какую печаль пророчит печь? Сон на первых же порах оказался в руку: когда Зотов выполоскал чайник и захотел заварить чай, то у него в коробочке не нашлось ни одной чаинки.
"A convict’s life!" he muttered, rolling a crumb of black bread about his tongue. "A dog’s own lot! No tea! It would be one thing if I were a simple peasant, but I’m a townsman, a homeowner. Shameful!"
– Жизнь каторжная! – ворчал он, перекатывая языком во рту крохи черного хлеба. – Экая доля собачья! Чаю нету! Добро бы, простой мужик был, а то ведь мещанин, домовладелец. Срамота!
Grumbling and talking to himself, Zotov put on his coat, which looked like a crinoline, thrust his feet into a pair of huge, clumsy galoshes (stitched by the cobbler Prokhorych back in 1867), and went out into the yard. The air was grey, cold, and sullenly still. The great yard, curly with burdock and strewn with yellow leaves, glinted faintly with autumn frost. Not a breath of wind, not a sound. The old man sat down on the steps of his sagging little porch, and at once there occurred what occurred punctually every morning: his dog Lyska came up to him, a big yard dog, white with black spots, mangy, half-dead, with her right eye shut. Lyska approached timidly, cringing fearfully, as though her paws touched not the ground but a red-hot griddle, and her whole decrepit body expressed the utmost cowed submission. Zotov made as if not to notice her; but when she, feebly wagging her tail and still cringing, licked his galosh, he stamped his foot at her in anger.
Ворча и разговаривая с самим собой, Зотов надел свое похожее на кринолин пальто, сунул ноги в громадные неуклюжие калоши (сшитые сапожником Прохорычем в 1867 г.) и вышел на двор. Воздух был сер, холоден и угрюмо покоен. Большой двор, кудрявый от репейника и усыпанный желтыми листьями, слегка серебрился осеннею изморозью. Ни ветра, ни звуков. Старик сел на ступени своего покосившегося крылечка, и тотчас же произошло то, что происходит аккуратно каждое утро: к нему подошла его собака Лыска, большой дворовый пес, белый с черными пятнами, облезлый, полудохлый, с закрытым правым глазом. Подходила Лыска робко, трусливо изгибаясь, точно ее лапы касались не земли, а раскаленной плиты, и всё ее дряхлое тело выражало крайнюю забитость. Зотов сделал вид, что не обращает на нее внимания; но когда она, слабо шевеля хвостом и по-прежнему изгибаясь, лизнула ему калошу, то он сердито топнул ногой.
"Get away, may you drop dead!" he shouted. "Curse you!"
– Пшла, чтоб ты издохла! – крикнул он. – Прокля-та-я!
Lyska drew off to one side, sat down, and fixed her one eye on her master.
Лыска отошла в сторону, села и уставилась своим единственным глазом на хозяина.
"Devils!" Zotov went on. "As if I didn’t have enough troubles, you had to come along too, you fiends!"
– Черти! – продолжал Зотов. – Вас еще недоставало, иродов, на мою голову!
And he glanced with hatred at his shed with its crooked, overgrown roof; there, out of the shed doorway, a great horse’s head was looking at him. Apparently flattered by its master’s attention, the head began to move, pushed forward, and out of the shed came the whole horse, as decrepit as Lyska, just as timid and cowed, thin-legged, grey, with a sunken belly and a bony back. It came out of the shed and stopped in indecision, as though embarrassed.
И он с ненавистью поглядел на свой сарай с кривой поросшей крышей; там из двери сарайчика глядела на него большая лошадиная голова. Вероятно, польщенная вниманием хозяина, голова задвигалась, подалась вперед, и из сарая показалась целая лошадь, такая же дряхлая, как Лыска, такая же робкая и забитая, тонконогая, седая, с втянутым животом и костистой спиною. Она вышла из сарая и в нерешительности остановилась, точно сконфузилась.
"There’s no getting rid of you..." Zotov went on. "Not gone from my sight yet, you convict devils... I suppose you’d like to eat!" he sneered, twisting his spiteful face into a contemptuous smile. "By all means, this instant! For such a fine racehorse, the very best oats, as much as you like! Eat up! This very minute! And there’s plenty to feed such a magnificent, expensive dog, too! If such an expensive dog as yourself doesn’t care for bread, we can manage a bit of beef."
– Провала на вас нет... – продолжал Зотов. – Не сгинули вы еще с глаз моих, фараоны каторжные... Небось, кушать желаете! – усмехнулся он, кривя свое злое лицо презрительной улыбкой. – Извольте, сию минуту! Для такого стоящего рысака овса самолучшего сколько угодно! Кушайте! Сию минуту! И великолепную дорогую собаку есть чем покормить! Ежели такая дорогая собака, как вы, хлеба не желаете, то говядинки можно.
Zotov grumbled for half an hour, growing more and more irritated; at last, unable to bear the spite seething in him, he jumped up, stamped his galoshes, and burst out grumbling across the whole yard:
Зотов ворчал с полчаса, раздражаясь всё больше и больше; под конец он, не вынося накипевшей в нем злобы, вскочил, затопал калошами и забрюзжал на весь двор:
"I’m not obliged to feed you, you freeloaders! I’m no millionaire, that you should eat me and drink me out of house and home! I’ve nothing to eat myself, you wretched old nags, may the cholera take you! No joy from you, no profit, nothing but grief and ruin! Why don’t you just drop dead? What sort of grand personages are you, that even death won’t take you? Live, devil take you, but I won’t feed you! I’ve had enough! I won’t!"
– Не обязан я кормить вас, дармоеды! Я не миллионщик какой, чтоб вы меня объедали и опивали! Мне самому есть нечего, одры поганые, чтоб вас холера забрала! Ни радости мне от вас, ни корысти, а одно только горе и разоренье! Почему вы не околеваете? Что вы за такие персоны, что вас даже и смерть не берет? Живите, чёрт с вами, но не желаю вас кормить! Довольно с меня! Не желаю!
Zotov raged and fumed, while the horse and the dog listened. Whether these two dependents understood that they were being reproached for a crust of bread, I do not know, but their bellies drew in still further and their figures shrank, dulled, and grew still more cowed... Their submissive look irritated Zotov all the more.
Зотов возмущался, негодовал, а лошадь и собака слушали. Понимали ли эти два нахлебника, что их попрекают куском хлеба, – не знаю, но животы их еще более втянулись и фигуры съежились, потускнели и стали забитее... Их смиренный вид еще более раздражил Зотова.
"Out!" he shouted, seized by a kind of inspiration. "Out of my house! May my eyes never see you again! I’m not obliged to keep every sort of trash in my yard! Out!"
– Вон! – закричал он, охваченный каким-то вдохновением. – Вон из моего дома! Чтоб и глаза мои вас не видели! Не обязан я у себя на дворе всякую дрянь держать! Вон!
The old man scuttled to the gate, threw it open, and, snatching a stick up off the ground, set about driving his dependents out of the yard. The horse tossed its head, worked its shoulder blades, and limped out through the gate; the dog followed. Both came out onto the street and, having gone some twenty paces, stopped by a fence.
Старик засеменил к воротам, отворил их и, подняв с земли палку, стал выгонять со двора своих нахлебников. Лошадь мотнула головой, задвигала лопатками и захромала в ворота; собака за ней. Обе вышли на улицу и, пройдя шагов двадцать, остановились у забора.
"I’ll show you!" Zotov threatened them.
– Я вас! – пригрозил им Зотов.
Having driven out his dependents, he calmed down and began to sweep the yard. Now and then he glanced out at the street: the horse and the dog stood rooted by the fence, gazing dolefully at the gate.
Выгнав нахлебников, он успокоился и начал мести двор. Изредка он выглядывал на улицу: лошадь и собака, как вкопанные, стояли у забора и уныло глядели на ворота.
"See how you get on without me!" the old man grumbled, feeling the spite draining from his heart. "Let somebody else look after you now! I’m stingy and I’m mean... it’s bad living with me, so go and live with somebody else..."
– Поживите-ка без меня! – ворчал старик, чувствуя, как у него от сердца отлегает злоба. – Пущай-ка кто другой поглядит теперь за вами! Я и скупой и злой... со мной скверно жить, так поживите с другим...
Yes...
Да...
Having had his fill of the dependents’ downcast look, and having grumbled to his heart’s content, Zotov went out through the gate and, composing his face into a fierce expression, shouted:
Насладившись угнетенным видом нахлебников и досыта наворчавшись, Зотов вышел за ворота и, придав своему лицу свирепое выражение, крикнул:
"Well, what are you standing there for? Who are you waiting for? Standing right across the road, getting in decent folks’ way! Get back in the yard!"
– Ну, чего стоите? Кого ждете? Стали поперек дороги и мешают публике ходить! Пошли во двор!
The horse and the dog hung their heads and, looking guilty, made their way toward the gate. Lyska, evidently feeling that she deserved no forgiveness, gave a plaintive whine.
Лошадь и собака понурили головы и с видом виноватых направились к воротам. Лыска, вероятно, чувствуя, что она не заслуживает прощения, жалобно завизжала.
"Live here if you like, but as for feeding you – not a chance!" said Zotov, letting them in. "You can just as well drop dead."
– Жить живите, а уж насчет корма – на-кося, выкуси! – сказал Зотов, впуская их. – Хоть околевайте.
Meanwhile the sun was beginning to break through the morning haze; its slanting rays glided over the autumn frost. Voices and footsteps were heard. Zotov put the broom back in its place and went out of the yard to see his crony and neighbor Mark Ivanych, who kept a grocer’s shop. Arriving at his crony’s, he sat down on a folding stool, sighed with dignity, stroked his beard, and fell to talking about the weather. From the weather the two cronies moved on to the new deacon, from the deacon to the choir singers – and the conversation ran on. Time slipped by unnoticed as they talked, and when the shop-boy dragged in a big kettle of boiling water and the two cronies set about drinking tea, the time flew by like a bird. Zotov grew warm, and cheerful.
Между тем сквозь утреннюю мглу стало пробиваться солнце; его косые лучи заскользили по осенней изморози. Послышались голоса и шаги. Зотов поставил на место метлу и пошел со двора к своему куму и соседу Марку Иванычу, торговавшему в бакалейной лавочке. Придя к куму, он сел на складной стул, степенно вздохнул, погладил бороду и заговорил о погоде. С погоды кумовья перешли на нового диакона, с диакона на певчих, – и беседа затянулась. Незаметно было за разговором, как шло время, а когда мальчишка-лавочник притащил большой чайник с кипятком и кумовья принялись пить чай, то время полетело быстро, как птица. Зотов согрелся, повеселел.
"Now, I have a favor to ask of you, Mark Ivanych," he began, after his sixth glass, drumming his fingers on the counter. "Be so good... show me some kindness, and give me an eighth of a measure of oats again today."
– А у меня к тебе просьба, Марк Иваныч, – начал он после шестого стакана, стуча пальцами по прилавку. – Уж ты того... будь милостив, дай и сегодня мне осьмушку овса.
From behind the big tea chest, where Mark Ivanych sat, came a deep sigh.
Из-за большого чайного ящика, за которым сидел Марк Иваныч, послышался глубокий вздох.
"Give it to me, do me the kindness," Zotov went on. "Tea, so be it, you needn’t give me today, but give me the oats... It’s shameful to ask, I know I’ve worn you out with my poverty, but... the horse is hungry."
– Дай, сделай милость, – продолжал Зотов. – Чаю, уж так и быть, не давай нынче, а овса дай... Конфузно просить, одолел уж я тебя своей бедностью, но... лошадь голодная.
"Give it, I could give it," sighed his crony. "Why shouldn’t I? But why the devil, tell me for pity’s sake, do you keep those wretched nags at all? It would be one thing if the horse were worth something, but as it is – pah! it’s a shame to look at... And the dog’s a walking skeleton! Why in blazes do you feed them?"
– Дать-то можно, – вздохнул кум. – Отчего не дать? Но на кой леший, скажи на милость, ты этих одров держишь? Добро бы лошадь путевая была, а то – тьфу! глядеть совестно... А собака – чистый шкилет! На кой чёрт ты их кормишь?
"Where else am I to put them?"
– Куда же мне их девать?
"That’s easy enough to know. Take them to Ignat’s knacker’s yard – that’s the whole tune. High time they were there. Their rightful place."
– Известно куда. Сведи их к Игнату на живодерню – вот и вся музыка. Давно пора им там быть. Настоящее место.
"Well, that’s so... I suppose it is..."
– Так-то оно так!.. Оно пожалуй...
"You live on charity yourself, and you keep livestock," his crony went on. "I don’t begrudge the oats... God be with you, but it’s getting to be too much, brother, giving it every blessed day. There’s no end to your poverty! You give and give and never know when it will all come to an end."
– Живешь Христа ради, а скотов держишь, – продолжал кум. – Мне овса не жалко... Бог с тобою, но уж больше, брат, того... начетисто каждый день давать. Конца края нет твоей бедности! Даешь, даешь и не знаешь, когда всему этому конец придет.
His crony sighed and stroked his own red face.
Кум вздохнул и погладил себя по красному лицу.
"You might as well die, for all the good you’re doing," he said. "You live on and don’t even know what for... God’s own truth! And if the Lord won’t send you death, you ought to go off somewhere, to the almshouse or a home for wanderers."
– Помирал бы ты, что ли! – сказал он. – Живешь и сам не знаешь, для чего... Да ей-богу! А то, коли господь смерти не дает, шел бы ты куда ни на есть в богадельню или странноприютный дом.
"What for? I’ve got kin... I’ve got a granddaughter..."
– Зачем? У меня родня есть... У меня внучка...
And Zotov began at length to tell how somewhere on a farmstead there lived his granddaughter Glasha, the daughter of his niece Katerina.
И Зотов начал длинно рассказывать о том, что где-то на хуторе живет внучка Глаша, дочь племянницы Катерины.
"She’s bound to feed me!" he said. "My house is coming to her, so let her feed me for it! I’ll up and go to her. That is, you understand, Glasha... is Katya’s daughter, and Katya, you understand, is the stepdaughter of my brother Panteley... understand? The house is coming to her... Let her feed me!"
– Она обязана меня кормить! – сказал он. – Ей мой дом останется, пущай же и кормит! Возьму и пойду к ней. Это, стало быть, понимаешь, Глаша... Катина дочка, а Катя, понимаешь, брата моего Пантелея падчерица... понял? Ей дом достанется... Пущай меня кормит!
"Well, and why not? Rather than live like this on charity, you should have gone to her long ago."
– А что ж? Чем так, Христа ради жить, давно бы пошел к ней.
"And I will go! God strike me, I’ll go. She’s bound to!"
– И пойду! Накажи меня бог, пойду. Обязана!
When, an hour later, the two cronies had each downed a little glass, Zotov stood in the middle of the shop and spoke with great animation:
Когда час спустя кумовья выпили по рюмочке, Зотов стоял посреди лавки и говорил с воодушевлением:
"I’ve been meaning to go to her for a long time! I’ll go this very day!" "Well, of course! Rather than go about like this, all higgledy-piggledy, and starve to death, you should have gone to the farmstead long ago."
– Я давно к ней собираюсь! Сегодня же пойду! – Оно конечно! Чем так шалтай-балтай ходить и с голоду околевать, давно бы на хутора пошел.
"I’ll go this minute! I’ll come to her and say: take my house for yourself, but feed me and honor me. You’re bound to! If you don’t want to, then you’ll have neither the house nor my blessing! Farewell, Ivanych!"
– Сейчас пойду! Приду и скажу: бери себе мой дом, а меня корми и почитай. Обязана! Коли не желаешь, так нет тебе ни дома, ни моего благословения! Прощай, Иваныч!
Zotov drank one more little glass and, inspired by his new idea, hurried home... The vodka had gone to his head, it was spinning, but he did not lie down; instead he gathered all his clothes into a bundle, said his prayers, took up his stick, and set off from the yard. Without a backward glance, muttering and tapping his stick against the stones, he walked the length of the street and came out into open country. It was some ten or twelve versts to the farmstead. He walked along the dry road, watching the town herd lazily chewing the yellow grass, and thought about the sharp turn his life had just taken, which he had so resolutely brought about. He thought, too, about his dependents. On leaving the house he had not locked the gate, and so had left them free to go wherever they liked.
Зотов выпил еще рюмку и, вдохновленный новой мыслью, поспешил к себе домой... От водки его развезло, голова кружилась, но он не лег, а собрал в узел всю свою одежду, помолился, взял палку и пошел со двора. Без оглядки, бормоча и стуча о камни палкой, он прошел всю улицу и очутился в поле. До хутора было верст 10 – 12. Он шел по сухой дороге, глядел на городское стадо, лениво жевавшее желтую траву, и думал о резком перевороте в своей жизни, который он только что так решительно совершил. Думал он и о своих нахлебниках. Уходя из дома, он ворот не запер и таким образом дал им волю идти куда угодно.
He had not gone a verst across the field when he heard footsteps behind him. He looked round and threw up his hands in vexation: behind him, heads hung low and tails between their legs, the horse and Lyska were following quietly.
Не прошел он по полю и версты, как позади послышались шаги. Он оглянулся и сердито всплеснул руками: за ним, понурив головы и поджав хвосты, тихо шли лошадь и Лыска.
"Go back!" he waved them off.
– Пошли назад! – махнул он им.
They stopped, exchanged a glance, looked at him. He walked on; they followed. Then he stopped and fell to thinking. To go to his half-known granddaughter Glasha with these creatures in tow was impossible; to turn back and shut them in he did not want to do, and besides he could not shut them in, because the gate was good for nothing.
Те остановились, переглянулись, поглядели на него. Он пошел дальше, они за ним. Тогда он остановился и стал размышлять. К полузнакомой внучке Глаше идти с этими тварями было невозможно, ворочаться назад и запереть их не хотелось, да и нельзя запереть, потому что ворота никуда не годятся.
"They’ll die in the shed," Zotov thought. "Maybe I really should take them to Ignat’s?"
"В сарае издохнут, – думал Зотов. – Нешто и впрямь к Игнату?"
Ignat’s hut stood on the common pasture, some hundred paces from the tollgate. Zotov, still undecided and not knowing what to do, made his way toward it. His head was spinning and his eyes were growing dark...
Изба Игната стояла на выгоне, в шагах ста от шлагбаума. Зотов, еще не решивший окончательно и не зная, что делать, направился к ней. У него кружилась голова и темнело в глазах...
Little of what happened in the yard of Ignat the knacker did he remember afterward. He recalled a foul, heavy smell of hide, the appetizing steam rising from the cabbage soup Ignat was slurping down when he came in. As though in a dream he saw how Ignat, having kept him waiting a good two hours, prepared something at great length, changed his clothes, talked with some woman about corrosive sublimate; he recalled that the horse was led into the stall, after which came two dull blows: one to the skull, the other from the fall of the great body. When Lyska, seeing her friend’s death, flung herself at Ignat with a shriek, there came a third blow, sharply cutting off the shriek. Beyond that Zotov remembers only that he, out of foolishness and drink, having seen the two corpses, went up to the stall and offered his own forehead...
Мало он помнит из того, что произошло во дворе живодера Игната. Ему помнится противный тяжелый запах кожи, вкусный пар от щей, которые хлебал Игнат, когда он вошел к нему. Точно во сне он видел, как Игнат, заставив его прождать часа два, долго приготовлял что-то, переодевался, говорил с какой-то бабой о сулеме; помнится, что лошадь была поставлена в станок, после чего послышались два глухих удара: один по черепу, другой от падения большого тела. Когда Лыска, видя смерть своего друга, с визгом набросилась на Игната, то послышался еще третий удар, резко оборвавший визг. Далее Зотов помнит, что он, сдуру и спьяна, увидев два трупа, подошел к станку и подставил свой собственный лоб...
Afterward, until well into the evening, a murky film clouded his eyes, and he could not make out even his own fingers.
Потом до самого вечера его глаза заволакивало мутной пеленой, и он не мог разглядеть даже своих пальцев.