On the River
На реке (весенние картинки)
Headnote
1 "On the River" (subtitled "Spring Pictures," 1886) is an early Chekhov sketch in the loose, feuilleton-like manner he often used for the popular press: a sequence of tableaux rather than a single plotted story. It opens with the spring ice breakup on a city river, watched by a hushed, solemn crowd from a bridge, then follows the timber rafts that come down the swollen tributary once the ice has cleared, carried by a crew of poor peasant raftsmen.
2 The piece’s center of gravity shifts partway through to Diomid, a down-at-heel figure of uncertain past – half tramp, half fallen gentleman – who has talked his way onto the raft not for the wages but simply to ride to town for free. His blustering interjections in the raftsmen’s talk, and his later confrontation with an overbearing factory owner who threatens the crew over a footbridge, give the sketch its closest thing to incident and comedy. The story is characteristic of Chekhov’s mid-1880s attention to Russia’s rural poor – their raggedness, their fatalism, their endurance of casual abuse from those with a little power – rendered without sentimentality or overt moralizing.
3 No ethnic slurs, obscenity, or content requiring content warnings appear in the source. One comparison in the source text ("smuglye, kak araby" – "swarthy as Arabs") is a plain descriptive simile of the period and is rendered literally.
(Spring pictures)
(Весенние картинки)
"The ice has broken!" – cries ring out on a clear spring day. "Boys, the ice is going!"
– Лед тронулся! – слышны крики среди ясного, весеннего дня. – Ребята, лед идет!
The ice breaks up punctually every spring, and yet the breakup is always an event, the talk of the town. Hearing the shouts, you, if you live in the city, run to the bridge, wearing on your face an expression as solemn as if a murder or a daylight robbery were taking place on it. The same expression is on the boys running past you, on the cabmen, on the market women. A crowd has already gathered on the bridge. Here are schoolboys with satchels, ladies in waterproofs, two or three cassocks, a dark-faced boy holding a pair of freshly cobbled boots by the ears, peasant coats of every cut, a soldier or two. All of them, leaning over the bridge railing, are silent, motionless, staring down at the river with a question in their eyes. The silence is like the grave; only a policeman is telling some gentleman in a shaggy coat with a cape on the back how high the water has risen, and now and then a cab rattles by. The policeman speaks in a low voice. When the talk turns to feet, his face grows serious, drawn, almost frightened; but when he speaks of inches, his face takes on an expression of pity and tenderness, as though the inches were his own children.
Лед трогается аккуратно каждую весну, но, тем не менее, ледоход всегда составляет событие и злобу дня. Заслышав крики, вы, если живете в городе, бежите к мосту, причем на лице у вас такое серьезное выражение, как будто бы на мосту совершается убийство или дневной грабеж. Такое же выражение и у мальчишек, которые бегут мимо вас, у извозчиков, у торговок. На мосту уже собралась публика. Тут гимназисты с ранцами, барыни в ватерпруфах, две-три рясы, черномазый мальчишка, держащий за уши только что сшитые сапоги, поддевки всех сортов, солдатики. Все, свесившись через перила моста, молчат, не двигаются и вопросительно глядят вниз на реку. Молчание гробовое, лишь городовой рассказывает какому-то господину в мохнатом пальто и с клапаном на спине о том, насколько прибыла вода, да изредка проезжают с шумом извозчики. Городовой говорит вполголоса. Когда речь идет об аршинах, лицо делается серьезным, вытянутым, почти испуганным, когда же он говорит о вершках, то на лице его появляется выражение жалости и нежности, как будто вершки его дети.
Leaning over the railing, you too gaze at the river, and – what a disappointment! – you expected crashing and thunder, but you hear nothing except a dull, unbroken roar, like very distant thunder. Instead of monstrous breakage, collisions, and a concerted onslaught, you see motionless, peacefully lying heaps of broken ice filling the river from bank to bank. The surface of the river is churned and heaved up, as if some giant ploughman had passed over it and turned it with his enormous plough. Not a drop of water is to be seen, only ice, ice, and more ice. The icy hillocks stand still, yet your head spins and it seems that the bridge, together with you and the crowd, is being carried off somewhere. The heavy bridge goes rushing along the river together with its banks and cleaves the heaps of ice with its piers. Now one large ice floe, lodging against a pier, holds the bridge back for a long while, unable to run free of it, but suddenly, as if alive, it begins to crawl up the pier straight toward your face, as though it wanted to say farewell to you, but, unable to bear its own weight, breaks into two pieces and falls back helplessly. The ice floes have a mournful, dejected look. They seem to know that they are being driven from their native places somewhere far off, into the terrible Volga, where, after gazing on horrors, they will die and be reduced to nothing.
Свесившись через перила, вы тоже глядите на реку и – какое разочарование! – вы ожидали треска и грохота, но ничего не слышите, кроме глухого, однозвучного шума, похожего на очень отдаленный гром. Вместо чудовищной ломки, столкновений и дружного натиска, вы видите безмятежно лежащие, неподвижные груды изломанного льда, наполняющего всю реку от берега до берега. Поверхность реки изрыта и взбудоражена, точно по ней прошелся великан-пахарь и тронул ее своим громадным плугом. Воды не видно ни капли, а только лед, лед и лед. Ледяные холмы стоят неподвижно, но у вас кружится голова и кажется, что мост вместе с вами и с публикой куда-то уходит. Тяжелый мост мчится вдоль реки вместе с берегами и рассекает своими быками груды льда. Вот одна большая льдина, упершись о бык, долго не пускает мост бежать от нее, но вдруг, как живая, начинает ползти по быку вверх, прямо к вашему лицу, словно хочет проститься с вами, но, не выдержав своей тяжести, ломается на два куска и бессильно падает. Вид у льдин грустный, унылый. Они как будто сознают, что их гонят из родных мест куда-то далеко, в страшную Волгу, где, насмотревшись ужасов, они умрут, обратятся в ничто.
Soon the hillocks begin to thin out, and between the floes dark, swiftly running water appears. Now the illusion vanishes and you begin to see that it is not the bridge that is moving, but the river. By evening the river is almost entirely clear of ice; here and there a straggling floe still appears, but they are so few that they do not keep the lamps from gazing at themselves in the water as in a mirror.
Скоро холмы начинают редеть, и между льдинами показывается темная, стремительно бегущая вода. Теперь обман исчезает и вы начинаете видеть, что двигается не мост, а река. К вечеру река уже почти совсем чиста от льда; изредка попадаются на ней отставшие льдины, но их так мало, что они не мешают фонарям глядеться в воду, как в зеркало.
"This isn’t the real breakup yet!" people on the bridge say. "The real breakup will come when the ice starts down from upriver!... Someone came in today at dinnertime from the N– district. He says the ice has already started moving up there... So we should expect it here tomorrow."
– Это еще не ледоход! – говорят на мосту. – А вот будет ледоход, когда лед с верховьев пойдет!.. Нынче в обед приехал один из N-ского уезда. Сказывает, что там уже тронулся лед... Стало быть, ожидать его здесь нужно завтра.
And indeed, the next day is overcast, with a raw, damp wind blowing. Such a sharp change in the weather shows that somewhere, over a great stretch of country, the ice is on the move... The crowd stands on the bridge again, gazing at the river. The water stands high, but the surface is still clear and smooth. The onlookers yawn impatiently and huddle from the cold. But then a great slab of ice appears on the surface of the river. Behind it, like sheep trailing a bellwether, at a respectful distance, come several smaller slabs... The sound of a slab striking a bridge pier is heard. It shatters, and its pieces, whirling and jostling in confusion, rush on under the bridge... Around the bend a new slab appears, then another, a third... and soon the air fills with the same dull roar that was heard yesterday. Now you see not the local ice but a stranger’s, come from the distant headwaters.
Действительно, на другой день пасмурно, дует холодом и сыростью. Такая резкая перемена погоды показывает, что где-то на большом пространстве идет лед... На мосту стоит публика и опять глядит на реку. Вода стоит высоко, но поверхность еще чиста и гладка. Зрители нетерпеливо зевают и пожимаются от холода. Но вот показывается на поверхности реки большая льдяная глыба. За ней, как за козлом в стаде, в почтительном отдалении тянется несколько глыб поменьше... Слышится удар глыбы о бык моста. Она разбилась, и части ее в смятении, кружась и толкаясь, бегут под мост... На повороте показывается новая глыба, за ней другая, третья... и скоро воздух наполняется глухим шумом, который слышался вчера. Вы видите уже не тутошний лед, а чужой, с далеких верховьев.
Soon this ice too passes, but with its going the river’s spring liveliness is not yet over. Immediately after the breakup, the timber rafts begin to appear.
Скоро и этот лед пропадает, но с его уходом еще не оканчивается весеннее оживление реки. Тотчас же после ледохода начинают показываться плоты.
Rafts are best observed not in the city but somewhere farther off, say at those mysterious upper reaches from which the last of the ice came.
Плоты следует наблюдать не в городе, а где-нибудь подальше, хотя бы у тех таинственных верховьев, откуда шел последний лед.
Here along the little river Zhizha, tacking and winding like a snake, a long raft comes racing down. In summer the Zhizha is a mere puddle, which you would not even see for the thick willow scrub and could wade across wherever you liked; now it is unrecognizable. You look at it and marvel: where could such spirit have come from? It swells, bristles, and threatens to flood the whole earth. It handles the big raft as if it were a mere splinter. This raft is late and belongs among the last, which run the risk of getting stuck halfway. The merchant Makitrov sent off six rafts yesterday already; he ought to have stopped there, but greed got the better of him, and today he has sent off a seventh, though he was warned that the water is beginning to fall.
Вот по речонке Жиже, лавируя и извиваясь змеей, несется длинный плот. Летом Жижа представляет собой лужицу, которую вы не увидите из-за густого ивняка и перейдете вброд где хотите, теперь же она неузнаваема. Глядите на нее и диву даетесь: откуда могла взяться такая прыть? Она надувается, топорщится и грозит затопить всю землю. С большим плотом она обращается, как с маленькой щепкой. Этот плот запоздал и принадлежит к числу последних, которым грозит возможность застрять на полдороге. Купец Макитров вчера уже пустил шесть плотов; на этом следовало бы и остановиться, но жадность одолела, и он сегодня пустил еще седьмой, хотя его и предупредили, что вода пошла на убыль.
On the raft some twenty peasant men and women are stirring about. A real peasant, one who is well fed and decently clothed, does not go in for raft work, and so here you see nothing but the barest poverty. The folk are all undersized, stooped, sullen-looking, as if gnawed down. All in bast shoes and such rags that it seems if you took hold of a peasant by the shoulders and gave him a good shake, the tatters hanging on him would shower down onto the ground. Each of them has his own face: some are red as clay, some swarthy as Arabs; on one man’s face the beard is barely sprouting, another’s whole face is shaggy as a beast’s; each has his own torn cap, his own rags, his own voice, and yet, to an unaccustomed eye, they all seem alike, so that you must spend a long time among them before you learn to tell which is Mitry, which Ivan, which Kuzma. Such a striking resemblance is stamped on them all by one common seal, lying on all the pale, sullen faces, on all the rags and torn caps – inescapable poverty.
На плоту копошится человек двадцать мужиков и баб. Настоящий мужик, который сыт и одет, не пойдет в сплавщики, а потому вы видите здесь одну только сплошную голь. Народишко всё малорослый, сутуловатый, угрюмого вида, словно огрызанный. Все в лаптях и в такой одежонке, что, кажется, если взять мужика за плечи и хорошо потрясти его, то висящие на нем лохмотья посыплются на землю. У каждого из них свое лицо: есть рыжие, как глина, и смуглые, как арабы; у одного на лице волос едва пробивается, у другого всё лицо космато, как у зверя; у каждого своя рваная шапка, свои лохмотья, свой голос, но, тем не менее, все они непривычному глазу кажутся одинаковыми, так что долго нужно побыть между ними, чтобы научиться разбирать, кто из них Митрий, кто Иван, кто Кузьма. Такое разительное сходство придается им одной общей печатью, которая лежит на всех бледных, угрюмых лицах, на всех лохмотьях и рваных шапках, – невылазной бедностью.
Their work never stops. At every step the Zhizha turns, and so again and again they must dash from one edge of the raft to the other, working the poles, so that the racing raft will not run up on the bank or crash into some crag on which it might be torn apart... All are red in the face, sweating, breathing hard... Not one of them sits down, though straw is scattered about the middle of the raft to sit on. The women, their soaked hems flapping about their legs, thin and ragged, do the same work as the men...
Работа их непрерывна. Что ни шаг, то Жижа делает поворот, а потому то и дело приходится перебегать с краю на край и работать шестами, чтобы несущийся плот не налетел на берег или не наскочил на утес, о который он мог бы разорваться... Все красны, вспотели и тяжело дышат... Ни один не сидит, хотя среди плота и раскидана солома для сиденья. Бабы, с заболтанными, мокрыми подолами, тощие и оборванные, делают то же, что и мужчины...
Both banks are flooded with the bright light of the midday sun, and before the eyes of the raftsmen pictures flash by, each lovelier than the last. With the speed of birds forests, ploughland, villages, gentry estates go streaming past them... Now they see before them, on a high, steep bank, a white church with a green cupola. A minute passes, and the church is gone, and only a plain is to be seen, flooded far off by the angry Zhizha; beyond the plain stretches black ploughland, over which something speckles the air – rooks, or perhaps jackdaws... Now a tall, lanky peasant, thin as a rake, is driving along the bank a scrawny one-horned cow... Further on, a manor house: on the little balcony a lady stands with a parasol, hastening to point out the raft to a little girl; some young man in a Hungarian jacket and tall boots is peering into a fish trap... Then again ploughland, forest, a village... If you now look back, the white church is barely a gleam on the horizon, and the peasant with his cow has vanished without a trace... But do not think the raft has traveled far. A little more time passes, and the raftsmen see something white on the horizon again... They peer at it and – what wonder is this? – they are racing toward the very church they had just left behind... The closer they draw to it, the more certain they become that it is the same one, on the steep bank, with the green cupola... Now its windows can be seen, the cross on its dome, the chimney on its roof... One more minute’s travel and the raftsmen will be right at the church, but the raft veers sharply and the church is again left behind...
Оба берега залиты ярким светом полуденного солнца, и перед глазами сплавщиков мелькают картины одна другой краше. С быстротою птицы проносятся перед ними леса, пашни, деревни, барские усадьбы... Вот они видят перед собой на высоком крутом берегу белую церковь с зеленым куполом. Прошла минута, и церкви уж нет, а видна только равнина, далеко залитая сердитой Жижей; за равниной тянется черная пашня, над которой пестрят не то грачи, не то галки... Вот высокий и длинный, как грабли, мужик гонит по берегу тощую корову с одним рогом... Далее барская усадьба: на балкончике стоит барыня с зонтиком и спешит указать девочке на плот; какой-то молодой человек в венгерке и высоких сапогах заглядывает в вершу... Потом опять пашня, лес, деревня... Если теперь оглянуться назад, то белая церковь едва белеет на горизонте, а мужика с коровой и след простыл... Но не думайте, что плот далеко ушел. Проходит еще немного времени, и сплавщики видят на горизонте что-то белое... Начинают вглядываться и – что за чудеса? – они несутся к той церкви, которую только что оставили назади... Чем ближе подходят к ней, тем больше убеждаются, что это она, та самая, на крутом берегу и с зеленым куполом... Вот уж видны ее окна, крест на верхушке, труба на крыше... Проехать еще минутку, и сплавщики будут у самой церкви, но плот круто поворачивает, и церковь опять остается назади...
Catching a free moment, three or four raftsmen gather at the middle of the raft, look at one another, and breathe heavily. This is how they rest. Among them you will notice the one man wearing boots – dreadful boots, crooked, reddish-brown, but boots all the same. A fallen temple is a temple still! Into the boots are tucked narrow woolen trousers, so far gone that it would be a sin even to criticize them. The man in boots is dressed in a torn sheepskin coat, through whose holes a waistcoat can be seen. On his large head sits a cast-off schoolboy’s cap with a broken peak and thoroughly filthy piping. His face, worn and puffy, is unlike the faces of the other raftsmen... In a word, this is a figure without whom, nowadays, no work gang, no tavern, no rabble of beggars and derelicts in all of Russia is complete... This figure has been terribly crushed by fate, is thoroughly steeped in a sense of his own degradation, and so does everything he can to hide the "gentility" he is suspected of... In a torn peasant sheepskin he breathes far more easily than he would in the worn coat or waistcoat that you, in a fit of generosity, might think of giving him. To ask who he is, where he is from, what he once was, and what he thinks of now, would be both pitiful and useless. Just ask, and he will lie to you that he has been both an officer and an actor, and has done time in prison...
Улучив минутку, три-четыре сплавщика сходятся на средине плота, глядят друг на друга и тяжело дышат. Это они отдыхают. Между ними вы увидите единственного человека в сапогах, сапогах ужасных, кривых, рыжих, но всё-таки сапогах. Храм оставленный – всё храм! В сапоги засунуты узкие суконные брючки, до того никуда не годные, что и критиковать их даже грех. Человек в сапогах одет в рваный полушубок, сквозь дыры которого видна жилетка. На большой голове его торчит бросовая гимназическая фуражка с поломанным козырьком и донельзя грязными кантами. Лицо его, испитое и обрюзглое, не похоже на лица остальных сплавщиков... Одним словом, это личность, без которой теперь на Руси не обходится ни одна артель, ни один кабак, ни один сброд нищих и убогих... Эта личность страшно пришиблена судьбой, проникнута насквозь сознанием своей низменности, а потому всячески старается скрыть свое "благородство", в котором ее подозревают... В рваном деревенском полушубке ей гораздо легче дышится, чем в потертом пальто или жилетке, которую вы, расщедрившись, вздумаете ей пожертвовать. Расспрашивать, кто она, откуда, кем была и о чем теперь помышляет, жалко да и бесполезно. Спросите только, и она наврет вам, что она была и в офицерах, и в актерах, и в заточении...
On the raft this figure is called Diomid. Diomid ended up on the rafts not so much out of a wish to earn three or four rubles as out of delight at the chance to travel to the city for free and so avoid going on foot... The novelty of the work occupies him, and he does all he can not to fall behind the peasants in industry. Like them, he runs from edge to edge, bustles about, thrusts with his pole, sweats, can barely breathe, but his lack of practice shows in his every movement. He does not understand the work, and besides he is weak and quickly exhausted... The moment he sees two or three men stop to rest, he is sure to join them.
На плоту зовут эту личность Диомидом. В сплавщики Диомид попал не столько из желания заработать три-четыре рубля, сколько обрадовавшись случаю проехать задаром в город и избежать таким образом пешего хождения... Новизна дела занимает его, и он всячески старается не уступать мужикам в трудолюбии. Он так же, как и они, бегает с края на край, суетится, тычет шестом, потеет, еле дышит, но непривычка сказывается в каждом его движении. Не понимает он дела, да кроме того слабосилен и скоро утомляется... Как только увидит, что двое-трое остановились отдохнуть, он непременно пристанет к ним.
The resting men look at one another and strike up a conversation. The subject of conversation on the rafts is always the same:
Отдыхающие глядят друг на друга и начинают разговор. Тема для разговоров на плотах всегда одна и та же:
"These times we live in, they’re nothing but trouble!" mutters a goatee under an earflapped cap. "Five years back no raftsman would take less than eight rubles. For eight, if you please, I’ll go, but not for less – that’s what we said. And now they scarcely offer four, eh? A regular punishment! And why it’s come to this, the Lord only knows!"
– Нонешние времена, это которое... сущая беда! – лепечет козлиная бородка в шапке с ушами. – Годов пять назад дешевле восьми рублей никакой сплавщик не брал. За восемь, сделай милость, поплыву, а дешевле не желаю... А нынче еле четыре дают, а? Сущее наказание! И отчего оно так стало, господь его знает!
"Too many folk have bred," wheezes a spade-shaped beard. "Nowhere to put them, all this folk. You won’t go for four, so another will go for three. In the old days you wouldn’t see a woman on a raft, not for any money, but now, look how many of them they’ve packed on! And a woman’s a fool, she’ll go for a ruble..."
– Народу много расплодилось... – хрипит борода лопатой. – Некуда его девать, народ-то этот. Ты за четыре не пойдешь, так другой за три пойдет. Прежде, бывало, ты бабу на плоту и за деньги не увидишь, а теперя, вишь, сколько их насажали! А баба глупа, она и за рупь пойдет...
"Four rubles..." mumbles the goatee, gazing pensively at the racing bank. "Four... What a business!"
– Четыре рубля... – бормочет козлиная бородка, задумчиво глядя на несущийся берег. – Четыре... История!
Diomid did not come for the money – to him it makes no difference whether it’s four rubles or eight – but, to have a part in the talk, he thinks it proper to chime in.
Диомид поехал не из-за денег, для него всё равно, что четыре, что восемь рублей, но, чтобы ввязаться в разговор, он считает нужным поддакнуть.
"M-yes..." he says. "Wretched money. And all because, brothers, the merchant has grown fat. Afraid to part with his cash..."
– М-да... – говорит он. – Деньги паршивые. А всё оттого, братцы, что купец разжирел. Боится с деньгами расстаться...
His companions do not answer Diomid. They are looking ahead, to where the raft is flying, and see a white patch showing. The raft is being carried again toward the same white church. God’s temple winks at them gently with the sun, which glints in its cross and on its glossy green cupola, and seems to promise not to lose sight of them.
Собеседники не отвечают Диомиду. Они глядят вперед, куда летит плот, и видят белеющее пятно. Плот опять несет к той же белой церкви. Божий храм ласково мигает им солнцем, которое отражается в его кресте и в лоснящемся зеленом куполе, и словно обещает не упускать их из виду.
"Well now, what tricks this river plays!" says Diomid. "On we go, on we go, and we keep circling round the same spot..."
– Одначе какие выкрутасы тут река делает! – говорит Диомид. – Плывем, плывем, и всё на одном месте вертимся...
"If you go straight to the city, it’s some fifty versts, but if you go by river, it comes to six hundred. Eh, if only God would keep the water from falling, tomorrow evening we’d be at the landing..."
– Ежели прямо в город ехать, то верст пятьдесят будет, а ежели рекой, то и шестьсот наберется. Эх, дал бы только бог, вода не сбывала, завтра ввечеру на месте будем...
The day passes safely, without mishap, but toward evening the raft runs into trouble. Through the gathering dusk the raftsmen suddenly make out an obstacle on the river: at one bank a ferry stands firmly moored, and from the ferry to the other bank stretch flimsy, hastily knocked-together footbridges. How to get past? On both banks there is great commotion. Several men come running toward the raft, waving their arms and shouting:
День проходит благополучно, без приключений, но к вечеру плот наскакивает на беду. Сплавщики вдруг сквозь начинающиеся сумерки усматривают на реке препятствие: у одного берега стоит крепко привязанный паром, а от парома к другому берегу тянутся жидкие, едва только сколоченные лавы. Как проехать? На обоих берегах сильное движение. Несколько человек бегут навстречу плоту, машут руками и кричат:
"Stop! Stop! You cursed devils!"
– Стой! Стой! Черти собачие!
The startled raftsmen bring the raft to a halt.
Оторопевшие сплавщики останавливают плот.
"Don’t you dare go any farther!" shouts some fat, red-faced man in a long broadcloth coat. "I’ll give you such a fright, with your firewood, that you won’t come out of it alive! Twice already they’ve broken my footbridges, and I won’t allow it from you!"
– Не сметь плыть дальше! – кричит какой-то толстяк с красным лицом и в длинном драповом пальто. – Я вас так пугну к чёрту с вашими дровами, что вы живы не останетесь! У меня уж и так два раза лавы ломали, а вам не позволю!
The raftsmen exchange glances, shift uneasily, and pull off their caps.
Сплавщики переглядываются, мнутся и снимают шапки.
"Your honor, what are we to do, then?" one of them asks.
– Ваше степенство, как же нам быть-то? – спрашивает один.
"However you like, but I won’t let you break the footbridges. My people have to cross to the factory all the time, and there’s no going without them."
– Как знаете, а ломать лавы не позволю. У меня народ то и дело на фабрику ходит и без лав никак нельзя.
"Your worship, you can trust us!" the raftsmen clamor in tearful voices. "Do us the kindness! We’ll take your footbridges apart and put them back in place, all proper, on our honor! We’ll pray to God for you forever!"
– Ваше благородие, уж вы будьте благонадежны! – галдят сплавщики плачущими голосами. – Сделайте милость! Мы ваши лавы соберем и к месту приставим, всё как следовает... по совести! Заставьте вечно бога молить!
"Oh yes, I know your sort! You’ll do no such thing!"
– Ну да, знаю вас! Не сметь!
The red face shakes a fist and walks off. The raftsmen hang their heads.
Красная физиономия грозит рукой и уходит. Сплавщики вешают носы.
"How dare he?" Diomid works himself up. "What kind of high-handedness is this? He has no right to put up footbridges before the appointed time! Boys, spit on him! No use looking at a blockhead like that!"
– Как он смеет? – кипятится Диомид. – Что за самовольство? Не имеет он права до положенного срока лавы ставить! Ребята, вы наплюйте! Нечего на болвана глядеть!
Diomid works himself up and holds forth at length, and until far into the night the raftsmen walk the bank bareheaded, bowing and pleading, but nothing helps... They must resign themselves to their fate.
Долго кипятится и ораторствует Диомид, до самой ночи сплавщики ходят по берегу без шапок и кланяются, но ничто не помогает... Приходится мириться с судьбой.
All night long a small fire burns by the footbridges. The raftsmen, soaked through and shivering, working in silence without a moment’s rest, carry their logs across the footbridges and bind them into a new raft. Over this Egyptian labor they swarm like ants, clear through until morning.
Всю ночь около лав горит огонек. Сплавщики, измокшие и продрогшие, молча и не давая себе ни минуты отдыха, перетаскивают через лавы свои бревна и увязывают их в новый плот. Над этой египетской работой копошатся они, как муравьи, до самого утра.
And in the morning – off again!
А утром опять плыть!