On Drama
О драме (сценка)
Headnote
A short satirical scene (1884) skewering contemporary Russian playwriting and stagecraft, name-checking real dramatists and actors of the day (among them Sarah Bernhardt and Tommaso Salvini) as points of comparison for its send-up of provincial theatrical pretension.
(A SCENE)
(СЦЕНКА)
Two friends, the justice of the peace Poluekhtov and the General Staff
Два друга, мировой судья Полуехтов и полковник генерального
colonel Fintifleev, sat over a friendly snack, discoursing on the arts.
штаба Финтифлеев, сидели за приятельской закуской и рассуждали об искусствах.
said Poluekhtov, plying his friend with Kakhetian wine. – In my youth I spent
– говорил Полуехтов, угощая своего друга кахетинским. – Молодость провел
my time among artists, dabbled a bit myself, and understand a great deal... You know? I’m no painter, no
я среди артистов, сам пописывал и многое понимаю... Знаешь? Я не художник, не
performer, but I’ve got that nose for it, that instinct! I’ve got heart! At once, brother, I can tell, if
артист, но у меня есть нюх этот, чутье! Сердце есть! Сразу, брат, разберу, ежели
there’s falseness or unnaturalness somewhere. You can’t fool me, be you Sarah Bernhardt or
где фальшь или неестественность. Меня не надуешь, будь ты хоть Сара Бернар или
Salvini! I’ll grasp it at once, if there’s some sort of... trick to it. But why aren’t you
Сальвини! Сразу пойму, ежели что-нибудь этакое... фокус какой-нибудь. Да ты чего
eating? There won’t be anything more, you know!
же не ешь? Ведь у меня больше ничего не будет!
– I’ve had my fill, brother, thank you... But that our drama, as you
– Я уже наелся, брат, спасибо... А что драма наша, как ты
say, has fallen – that’s true... Fallen badly!
говоришь, пала, так это верно... Сильно пала!
– Of course! Just consider, Filya! The playwright and actor of today
– Конечно! Да ты посуди, Филя! Нынешний драматург и актер
try, to put it in a way you’ll understand better... they try to be
стараются, как бы это попонятнее для тебя выразиться... стараются быть
lifelike, real... On stage you see what you see in life... But do we
жизненными, реальными... На сцене ты видишь то, что ты видишь в жизни... А разве
need that? What we need is expression, effect! Life has already bored you, you’ve grown used
нам это нужно? Нам нужна экспрессия, эффект! Жизнь тебе и так уж надоела, ты к
to it, accustomed to it; what you need is something... something that would tear out all your nerves,
ней пригляделся, привык, тебе нужно такое... этакое, что бы все твои нервы
turn your insides inside out! The old-time actor spoke in an unnatural,
повыдергало, внутренности переворотило! Прежний актер говорил неестественным
sepulchral voice, beat his great fist against his chest, bellowed, sank through the earth,
гробовым голосом, бил себя кулачищем по груди, орал, сквозь землю проваливался,
but for all that he was expressive! And there was expression in his words! He spoke of duty,
но зато он был экспрессивен! И в словах его была экспрессия! Он говорил о долге,
of humanity, of freedom... In every act you saw self-sacrifice, feats
о гуманности, о свободе... В каждом действии ты видел самоотвержение, подвиги
of philanthropy, suffering, raging passion! But now?! Now, you see, what we
человеколюбия, страдания, бешеную страсть! А теперь?! Теперь, видишь ли, нам
need is lifelikeness... You look at the stage and you see... pah!.. and you see some wretch
нужна жизненность... Глядишь на сцену и видишь... пф!.. и видишь поганца
or other... some crook, some worm in torn trousers, spouting nonsense
какого-нибудь... жулика, червяка в порванных штанах, говорящего ерунду
or other... Shpazhinsky, or some Nevezhin or other, consider this mangy fellow
какую-нибудь... Шпажинский или какой-нибудь там Невежин считают этого паршивца
a hero, and I – by God, it’s vexing! – were he to fall into my chamber, I’d take him,
героем, а я бы – ей-богу, досадно! – попадись он мне в мою камеру, взял бы
the scoundrel, and, you know, under Article 119, on my own inner conviction, give him a month or so,
его, прохвоста, да, знаешь, по 119 статье, по внутреннему убеждению, месяца этак
or three, or four!..
на три, на четыре!..
A bell rang... Poluekhtov, who had risen to pace nervously
Послышался звонок... Полуехтов, вставший было, чтобы нервно
from corner to corner, sat back down again... Into the room came a small, red-cheeked
зашагать из угла в угол, опять сел... В комнату вошел маленький краснощекий
schoolboy in a greatcoat, a satchel on his back... He timidly approached the table, clicked
гимназист в шинели и с ранцем на спине... Он робко подошел к столу, шаркнул
his heels, and handed Poluekhtov a letter.
ножкой и подал Полуехтову письмо.
"Mama sends her regards, uncle," he said, "and
– Кланялась вам, дяденька, мамаша, – сказал он, – и
told me to give you this letter."
велела передать вам это письмо.
Poluekhtov unsealed the envelope, put on his spectacles, snorted loudly, and
Полуехтов распечатал конверт, надел очки, громко просопел и
set about reading.
принялся за чтение.
"At once, my dear!" he said, having read the letter and
– Сейчас, душенька! – сказал он, прочитав письмо и
rising. "Let’s go... Forgive me, Filya, I’ll leave you for just a moment."
поднимаясь. – Пойдем... Извини, Филя, я оставлю тебя на секундочку.
Poluekhtov took the schoolboy by the hand and, gathering up the skirts of his
Полуехтов взял гимназиста за руку и, подбирая полы своего
dressing gown, led him into the other room. A minute later the colonel heard strange
халата, повел его в другую комнату. Через минуту полковник услышал странные
sounds. A child’s voice began pleading about something... The pleading soon gave way to a shriek, and
звуки. Детский голос начал о чем-то умолять... Мольбы скоро сменились визгом, а
the shriek was followed by a soul-rending howl.
за визгом последовал душу раздирающий рев.
"Uncle, I won’t do it again!" the colonel heard. –
– Дяденька, я не буду! – услышал полковник. –
"Dearest, I won’t do it again! Ah-ya-ya-ya-yai! Sweet one, I won’t do it again!"
Голубчичек, я не буду! А-я-я-я-я-й! Родненький, не буду!
The strange sounds went on for about two minutes... Then all fell silent,
Странные звуки продолжались минуты две... Засим все смолкло,
the door opened and Poluekhtov came into the room. Behind him, buttoning his coat and
дверь отворилась и в комнату вошел Полуехтов. За ним, застегивая пальто и
restraining his sobs, walked the schoolboy, his face tear-stained. Having buttoned his coat, the boy
сдерживая рыдания, шел гимназист с заплаканным лицом. Застегнув пальто, мальчик
clicked his heels, wiped his eyes with his sleeve, and went out. The sound of a closing door was heard...
шаркнул ножкой, вытер рукавом глаза и вышел. Послышался звук запираемой двери...
"What was that with you just now?" asked Fintifleev.
– Что это у тебя сейчас было? – спросил Финтифлеев.
"Oh, well, my sister asked in her letter that I birch the boy...
– Да вот, сестра просила в письме посечь мальчишку...
He got a two in Greek...
Двойку из греческого получил...
"And what do you flog him with?"
– А ты чем порешь?
"With a strap... it’s the best... Well, now... where was I
– Ремнем... самое лучшее... Ну, так вот... на чем я
stopping? In the old days, you’d sit in your armchair, watch the stage, and feel!
остановился? Прежде, бывало, сидишь в кресле, глядишь на сцену и чувствуешь!
Your heart would work, seethe! You’d hear humane words, see humane
Сердце твое работает, кипит! Ты слышишь гуманные слова, видишь гуманные
deeds... you’d see, in a word, the beautiful, and... would you believe it?.. I used to weep! There I’d,
поступки... видишь, одним словом, прекрасное и... веришь ли?.. я плакал! Бывало,
sit and weep like a fool. "What are you crying about, Petya?" my wife would ask, sometimes.
сижу и плачу, как дурак. "Чего ты, Петя, плачешь?" – спрашивает, бывало, жена.
And I myself didn’t know why I was crying... The stage, in general, affects me
А я и сам не знаю, отчего я плачу... На меня, вообще говоря, сцена действует
in an edifying way... Yes, frankly speaking, whom does art not move? Whom does it not
воспитывающе... Да, откровенно говоря, кого не трогает искусство? Кого оно не
ennoble? To whom if not to art do we owe the presence in us of lofty
облагороживает? Кому как не искусству мы обязаны присутствием в нас высоких
feelings, such as the savages know not, such as our ancestors knew not! Here, I’ve tears on my
чувств, каких не знают дикари, не знали наши предки! У меня вот слезы на
eyes... These are good tears, and I’m not ashamed of them! Let’s drink, brother! Long may
глазах... Это хорошие слезы, и не стыжусь я их! Выпьем брат! Да процветают
the arts and humanity flourish!
искусства и гуманность!
– Let’s drink... God grant our children may know how
– Выпьем... Дай бог, чтоб наши дети так умели
to feel, as we... feel.
чувствовать, как мы... чувствуем.
The friends drank and fell to talking about Shakespeare.
Приятели выпили и заговорили о Шекспире.
Notes
Примечания