How I Entered into Lawful Wedlock
О том, как я в законный брак вступил (рассказец)
Headnote
"How I Entered into Lawful Wedlock" appeared in 1883, in the thick of Chekhov’s years as Antosha Chekhonte, when he was turning out comic sketches for the Moscow weeklies at a rate that supported his whole family while he finished his medical degree. Subtitled, self-deprecatingly, "a little story" (рассказец), it belongs to the smallest and quickest of his early forms: a single scene, told in the first person by a narrator looking back a quarter-century, built almost entirely out of arranged-marriage farce.
The setup is a stock one of the period – two sets of parents have arranged a match, shoved the young couple into a dark summerhouse, and left them to produce a proposal on command. What Chekhov gets out of the scene is the gap between the ceremonial language the narrator has been coached to produce ("this shame arises from the feelings with which my soul is aflame") and what is actually happening: two frightened, resentful strangers stumbling toward a confession that neither loves the other, and discovering that mutual confession to be the one genuinely happy moment in the whole transaction. The declaration of not-love, as the narrator puts it, turns out happier than any declaration of love could have been – a small, exact inversion typical of the Chekhonte manner, before the mature stories exchange this kind of tidy comic reversal for irresolution.
The frame is where the piece earns its edge: the narrator telling this story is the same bridegroom twenty-five years on, still married to the Zoya he never loved and both loved, in a marriage that was forced on them, that they tried and failed to refuse together, that turned out bad for years ("I scolded her, thrashed her") before it simply became life. The comic set piece of the garden scene sits inside that older, harder frame without either canceling it or being canceled by it – both truths are allowed to stand, which is already something of the later Chekhov’s method smuggled into a magazine filler.
The names carry the period’s small jokes: Bolnitsyn (from больница, "hospital") for the rival clerk, and the mademoiselle Debet, whose foreign, non-Orthodox unsuitability the narrator invokes as one more reason his own family will never actually let him marry her – a second impossible match gestured at only to be dropped, since the plot’s real business is the forced one.
(A little story)
(Рассказец)
When the punch was drunk, our parents whispered to each other and left us alone.
Когда пунш был выпит, родители пошептались и оставили нас.
"Go on, then!" Papa whispered to me on his way out. "Give it your best!"
– Валяй! – шепнул мне папаша, уходя. – Наяривай!
"But how can I declare my love to her," I whispered, "when I don’t love her?"
– Но могу ли я объясняться ей в любви, – прошептал я, – ежели я ее не люблю?
"Not your business... You’re a fool, you understand nothing..."
– Не твое дело... Ты, дурак, ничего не понимаешь...
Having said this, Papa measured me with an angry look and went out of the summerhouse. Someone’s old woman’s hand appeared in the half-shut door and carried off the candle from the table. We were left in the dark.
Сказав это, папаша измерил меня гневным взглядом и вышел из беседки. Чья-то старушечья рука показалась в притворенной двери и утащила со стола свечку. Мы остались в темноте.
"Well, what must be, will be!" I thought, and, clearing my throat, said briskly:
"Ну, чему быть, того не миновать!" – подумал я и, кашлянув, сказал бойко:
"Circumstances favor me, Zoya Andreyevna. We are alone at last, and the darkness is on my side, for it conceals the shame of my face... This shame arises from the feelings with which my soul is aflame..."
– Обстоятельства мне благоприятствуют, Зоя Андреевна. Мы наконец одни и темнота способствует мне, ибо она скрывает стыд лица моего... Стыд сей от чувств происходит, коими моя душа пылает...
But there I stopped. I heard how Zoya Zhelvakova’s heart was beating and how her little teeth were chattering. A trembling was passing through her whole frame, audible and palpable through the trembling of the bench. The poor girl did not love me. She hated me as a dog hates a stick, and despised me, if it can be granted that fools are capable of despising. I resemble an orangutan now, being hideous, though decorated with ranks and orders; but in those days I was like every beast at once: fat-faced, pimpled, bristly... From a chronic cold and from spirits my nose was red and swollen. Even the bears could not have envied my gracefulness. And as for my spiritual qualities, there is nothing to say. From her, from Zoya herself, when she was not yet my bride, I had taken an unrighteous bribe. I stopped, because I began to feel sorry for her.
Но тут я остановился. Я услышал, как билось сердце Зои Желваковой и как стучали ее зубки. Во всем ее организме происходило дрожание, которое было слышимо и чувствуемо через дрожание скамьи. Бедная девочка не любила меня. Она ненавидела меня, как собака палку, и презирала, ежели только можно допустить, что глупые презирать способны. Я теперь на орангуташку похож, безобразен, хоть и украшен чинами и орденами, тогда же я всем зверям подобен был: толстомордый, угреватый, щетинистый... От постоянного насморка и спиртуозов нос имел красный, раздутый. Ловкости моей не могли завидовать даже медведи. А касательно душевных качеств и говорить нечего. С нее же, с Зои-то, когда еще моей невестой не была, неправедную взятку взял. Я остановился, потому что мне жалко ее стало.
"Let’s go out into the garden," I said. "It’s stifling in here..."
– Выйдемте в сад, – сказал я. – Здесь душно...
We went out and walked along the little path. Our parents, who had been listening at the door, darted into the bushes at our appearance. Moonlight ran over Zoya’s face. Foolish as I was then, I still managed to read on that face the whole sweetness of bondage! I sighed and went on:
Вышли и пошли по аллейке. Родители, подслушивавшие за дверью, при нашем появлении юркнули в кусты. По Зоиному лицу забегал лунный свет. Глуп я был тогда, а сумел прочесть на этом лице всю сладость неволи! Я вздохнул и продолжал:
"The nightingale sings, entertaining his little wife... And whom can I, a lonely man, entertain?"
– Соловей поет, женушку свою забавляет... А кого-то я, одинокий, могу позабавить?
Zoya blushed and lowered her eyes. She had been instructed to play the actress so. We sat down on the bench, facing the river. Beyond the river a church showed white, and behind the church rose the house of His Excellency Count Kuldarov, in which lived the clerk Bolnitsyn, the man Zoya loved. As soon as Zoya sat down on the bench, she fixed her eyes on that house... My heart shrank and wrinkled up with pity. My God, my God! The Kingdom of Heaven to our parents, but – if only they’d sat a week in hell!
Зоя покраснела и опустила глазки. Это ей было приказано так сактрисничать. Сели на скамью, лицом к речке. За речкой белела церковь, а позади церкви возвышался господина графа Кулдарова дом, в котором жил конторщик Больницын, любимый Зоею человек. Зоя, как села на скамью, так и вперила взгляд свой в этот дом... Сердце у меня съежилось и поморщилось от жалости. Боже мой, боже мой! Царство небесное нашим родителям, но... хоть бы недельку в аду они посидели!
"My whole happiness depends on one person," I went on. "I bear toward this person feelings... a fondness... I love her, and if she does not love me, then I am lost... dead... This person is you. Can you love me? Eh? Do you love me?"
– От одной особы всё мое счастье зависит, – продолжал я. – Я питаю к этой особе чувства... обоняние... Я люблю ее, и ежели она меня не любит, то я, значит, погиб... помер... Эта особа есть вы. Можете вы меня любить? а? Любите?
"I love you," she whispered.
– Люблю, – прошептала она.
I confess, I went numb at these words of hers. I had thought before that she would balk and refuse me, since she loved another so much. I had hoped for it terribly, and it came out the other way... She had not had the strength to go against the grain.
Я, признаться, помертвел от этого ее слова. Думал я раньше, что она закандрычится и откажет мне, так как сильно другого любит. Надеялся я на это страсть как, а вышло насупротив... Не хватило у ней силы против рожна идти.
"I love you," she repeated, and burst into tears.
– Люблю, – повторила она и заплакала.
"That cannot be so!" I began, not knowing myself what I was saying, and trembling all over. "How is that possible? Zoya Andreyevna, my little dove, don’t believe it! For God’s sake, don’t believe it! I don’t love you! May I be thrice damned if I love you! And you don’t love me either! This is all nothing but nonsense..."
– Не может этого быть-с! – заговорил я, сам не зная, что говорю, и дрожа всем телом. – Разве это возможно? Зоя Андреевна, голубушка моя, не верьте! Ей же богу, не верьте! Не люблю я вас! Будь я трижды анафема проклят, ежели я люблю! И вы меня не любите! Всё это чепуха одна только...
I jumped up and began running about near the bench.
Я вскочил и забегал около скамьи.
"It’s not necessary! This is all one big farce! They’re marrying us off by force, Zoya Andreyevna, for the sake of their property interests – what love can there be in that? I’d sooner have a millstone round my neck than take you for a wife, that’s what! What the devil! What right do they have? What are we to them? Serfs? Dogs? We won’t marry! Out of spite! The wretches! We’ve indulged them quite enough already! I’ll go right now and tell them I don’t want to marry you, that’s all!"
– Не надо! Всё это одна только комедь! Женят нас насильно, Зоя Андреевна, ради имущественных интересов; какая же тут любовь? Мне легче камень осельный на шею, чем вас за себя взять, вот что! Какого ж чёрта! Какое они имеют полное право? Что мы для них? Крепостные? Собаки? Не женимся! На зло! Дряни этакие! Довольно уж мы им поблажку делали! Пойду сейчас и скажу, что не хочу жениться на вас, вот и всё!
Zoya’s face suddenly stopped crying and dried up in the blink of an eye.
Лицо Зои вдруг перестало плакать и в мгновение ока высохло.
"I’ll go and tell them!" I went on. "And you’ll tell them too. You’ll tell them you don’t love me in the least, but that you love Bolnitsyn. And I’ll take Bolnitsyn’s side... I know very well how passionately you love him!"
– Пойду и скажу! – продолжал я. – И вы тоже скажете. Вы скажете им, что вовсе меня не любите, а что любите Больницына. И я буду руку Больницына держать... Мне известно, как страстно вы его любите!
Zoya laughed with happiness and began pacing beside me.
Зоя засмеялась от счастья и заходила рядом со мной.
"But you love another woman too," she said, rubbing her hands. "You love Mademoiselle Debet."
– Да ведь и вы любите другую, – сказала она, потирая руки. – Вы любите мадмуазель Дэбе.
"Yes," I say, "Mademoiselle Debet. Though she’s not Orthodox and not rich, I love her for her mind and her soul-saving qualities... Let them curse me, I’ll marry her anyway. I love her, perhaps, more than I love life itself! I cannot live without her! If I don’t marry her, I won’t want to live at all! I’m going right now... Let’s go and tell those buffoons... Thank you, my little dove... How you’ve comforted me!"
– Да, – говорю, – мадмуазель Дэбе. Она хоть не православная и не богатая, а я ее люблю за ум и душеспасительные качества... Пусть проклинают, а я женюсь на ней. Я люблю ее, может быть, больше, чем жизнь люблю! Я без нее жить не могу! Ежели я не женюсь на ней, то я и жить не захочу! Сейчас пойду... Пойдемте и скажем этим шутам... Спасибо вам, голубушка... Как вы меня утешили!
Happiness poured into my soul, and I began thanking Zoya, and Zoya thanking me. And the two of us, happy, grateful, began kissing each other’s hands, calling each other noble... I kiss her hands, and she kisses me on the head, on my bristly hair. And it seems I even embraced her, forgetting the proprieties. And, I may tell you, this declaration of not-love was happier than any declaration of love. We went, joyful, rosy, and trembling, toward the house, to announce our will to our parents. We walked along, cheering each other on.
В душу мою хлынуло счастье, и стал я благодарить Зою, а Зон меня. И оба мы, счастливые, благодарные, стали друг другу руки целовать, благородными друг друга называть... Я ей руки целую, а она меня в голову, в мою щетину. И, кажется, даже обнял ее, этикеты забыв. И, можно вам сказать, это объяснение в нелюбви было счастливее любого любовного объяснения. Пошли мы, радостные, розовые и трепещущие, к дому, волю нашим родителям объявить. Идем и друг друга подбодряем.
"Let them scold us," I say, "let them beat us, even throw us out, so long as we’re happy!"
– Пусть нас поругают, – говорю, – побьют, выгонят даже, да зато мы счастливы будем!
We come into the house, and there at the door stand our parents, waiting. They look at us, see that we’re happy, and start waving to the footman. The footman comes up with the champagne. I begin to protest, waving my arms, stamping... Zoya cries, shouts... An uproar rises, a commotion, and no one managed to drink any champagne.
Входим в дом, а там у дверей стоят родители и ждут. Глядят на нас, видят, что мы счастливы, и давай махать лакею. Лакей подходит с шампанским. Я начинаю протестовать, махать руками, стучать... Зоя плачет, кричит... Шум поднялся, гвалт, и не удалось выпить шампанского.
But they married us off all the same.
Но нас все-таки поженили.
Today we celebrate our silver wedding. A quarter of a century together! At first it was frightening going. I scolded her, thrashed her, took to loving her out of grief... We had children out of grief... Then... things got no worse... we got used to it... And at this very moment she stands, my little Zoya, behind my back and, laying her little hands on my shoulders, kisses me on my bald spot.
Сегодня мы празднуем нашу серебряную свадьбу. Четверть столетия вместе прожили! Сначала жутко приходилось. Бранил ее, лупцевал, принимался любить ее с горя... Детей имели с горя... Потом... ничего себе... попривыкли... А в настоящий момент стоит она, Зоечка, за моей спиной и, положив ручки на мои плечи, целует меня в лысину.