A Father of a Family
Отец семейства
Headnote
1 A Father of a Family (“Otets semeystva” in the original) appeared in 1885, in the years when Chekhov was writing short, sharply observed comic sketches for the humor press while training and practicing as a physician. It belongs to a recognizable Chekhovian type from this period: the domestic tyrant sketch, in which a petty household despot is exposed not through authorial commentary but simply by being allowed to talk.
The story has almost no plot. Stepan Stepanych Zhilin wakes with a hangover and a flare of catarrh, works himself into a self-righteous fury over lunch, and systematically humiliates his household – his wife, the family governess, an elderly guest, and above all his frail seven-year-old son, Fedya, whom he goads to tears, sends dinnerless to stand in the corner, and threatens with a beating. Having exhausted himself in a theatrical show of wounded dignity, he retires, sleeps it off, feels a passing pang of conscience, and wakes the next morning cheerful and affectionate, as though nothing had happened – oblivious to the damage he has done. The satire is aimed squarely at the self-serving logic of domestic abuse: Zhilin’s cruelty is fueled by liver trouble and wounded vanity, dressed up in each moment as justice, discipline, and fatherly duty.
It usually happens after a heavy loss at cards, or after a bout of drinking, when his catarrh flares up. Stepan Stepanych Zhilin wakes in an extraordinarily gloomy mood. He looks sour, rumpled, disheveled; his gray face wears an expression of displeasure – whether he has taken offense at something or is simply disgusted by it is hard to say. He dresses slowly, drinks his Vichy water slowly, and begins pacing through all the rooms.
Это случается обыкновенно после хорошего проигрыша или после попойки, когда разыгрывается катар. Степан Степаныч Жилин просыпается в необычайно пасмурном настроении. Вид у него кислый, помятый, разлохмаченный; на сером лице выражение недовольства: не то он обиделся, не то брезгает чем-то. Он медленно одевается, медленно пьет свое виши и начинает ходить по всем комнатам.
"I should like to know what sswine goes around here leaving doors open?" he mutters angrily, wrapping himself in his dressing gown and spitting loudly. "Take this paper away! What’s it doing lying about here? We keep twenty servants and there’s less order than in a tavern. Who rang just now? Who’s come?"
– Желал бы я знать, какая ссскотина ходит здесь и не затворяет дверей? – ворчит он сердито, запахиваясь в халат и громко отплевываясь. – Убрать эту бумагу! Зачем она здесь валяется? Держим двадцать прислуг, а порядка меньше, чем в корчме. Кто там звонил? Кого принесло?
– Это бабушка Анфиса, что нашего Федю принимала, – отвечает жена.
"Hanging about here... sponging off us!"
– Шляются тут... дармоеды!
"There’s no understanding you, Stepan Stepanych. You invited her yourself, and now you’re scolding."
– Тебя не поймешь, Степан Степаныч. Сам приглашал ее, а теперь бранишься.
"I’m not scolding, I’m speaking. You might occupy yourself with something, my dear, instead of sitting there with folded hands, itching for an argument! I don’t understand these women, I give you my word! I do-not-un-der-stand. How can they spend whole days doing nothing? The husband works, he labors like an ox, like a beast, and the wife, his life’s companion, sits there like a little ornament, does nothing, and only waits for a chance to pick a quarrel with her husband out of boredom. It’s time, my dear, to drop these boarding-school habits! You’re no longer a schoolgirl, not some young miss, but a mother, a wife! Turning away? Aha! Unpleasant to hear a few bitter truths?"
– Я не бранюсь, а говорю. Занялась бы чем-нибудь, матушка, чем сидеть этак, сложа руки, и на спор лезть! Не понимаю этих женщин, клянусь честью! Не по-ни-маю! Как они могут проводить целые дни без дела? Муж работает, трудится, как вол, как ссскотина, а жена, подруга жизни, сидит, как цацочка, ничего не делает и ждет только случая, как бы побраниться от скуки с мужем. Пора, матушка, оставить эти институтские привычки! Ты теперь уже не институтка, не барышня, а мать, жена! Отворачиваешься? Ага! Неприятно слушать горькие истины?
"Strange that you only speak bitter truths when your liver is bothering you."
– Странно, что горькие истины ты говоришь только когда у тебя печень болит.
"Yes, go on, start a scene, start..."
– Да, начинай сцены, начинай...
"Were you out of town yesterday? Or playing cards at someone’s?"
– Ты вчера был за городом? Или играл у кого-нибудь?
"And what if I was? What business is it of anyone’s? Am I obliged to account to somebody? Am I not losing my own money? What I spend myself, and what gets spent in this house, belongs to me! Do you hear? To me!"
– А хотя бы и так? Кому какое дело? Разве я обязан отдавать кому-нибудь отчет? Разве я проигрываю не свои деньги? То, что я сам трачу, и то, что тратится в этом доме, принадлежит мне! Слышите ли? Мне!
And so on, all in the same vein. But at no other time is Stepan Stepanych so judicious, so virtuous, so strict and just, as at dinner, when all his household is gathered around him. It usually begins with the soup. Having swallowed the first spoonful, Zhilin suddenly winces and stops eating.
И так далее, всё в таком роде. Но ни в какое другое время Степан Степаныч не бывает так рассудителен, добродетелен, строг и справедлив, как за обедом, когда около него сидят все его домочадцы. Начинается обыкновенно с супа. Проглотив первую ложку, Жилин вдруг морщится и перестает есть.
"Devil knows what this is..." he mutters. "I’ll have to dine at a restaurant, it seems."
– Чёрт знает что... – бормочет он. – Придется, должно быть, в трактире обедать.
"What is it?" his wife asks anxiously. "Isn’t the soup good?"
– А что? – тревожится жена. – Разве суп не хорош?
"I don’t know what sort of swinish taste one must have to eat this swill! Oversalted, tastes of a dishrag... some sort of bedbugs instead of onion... It’s simply revolting, Anfisa Ivanovna!" – he turns to the old woman, his guest. "Every day you give a mountain of money for provisions... deny yourself everything, and this is what they feed you! They probably want me to give up my post and go into the kitchen myself to cook."
– Не знаю, какой нужно иметь свинский вкус, чтобы есть эту бурду! Пересолен, тряпкой воняет... клопы какие-то вместо лука... Просто возмутительно, Анфиса Ивановна! – обращается он к гостье-бабушке. – Каждый день даешь прорву денег на провизию... во всем себе отказываешь, и вот тебя чем кормят! Они, вероятно, хотят, чтобы я оставил службу и сам пошел в кухню стряпать.
"The soup is good today..." the governess remarks timidly.
– Суп сегодня хорош... – робко замечает гувернантка.
"Oh? You find it so?" says Zhilin, squinting angrily at her. "However, everyone has his own taste. In general, I must confess, you and I differ sharply in our tastes, Varvara Vasilyevna. You, for instance, like the behavior of this young rascal" (Zhilin points with a tragic gesture at his son Fedya), "you’re delighted with him, while I... I am outraged. Yes, indeed!"
– Да? Вы находите? – говорит Жилин, сердито щурясь на нее. – Впрочем, у всякого свой вкус. Вообще, надо сознаться, мы с вами сильно расходимся во вкусах, Варвара Васильевна. Вам, например, нравится поведение этого мальчишки (Жилин трагическим жестом указывает на своего сына Федю), вы в восторге от него, а я... я возмущаюсь. Да-с!
Fedya, a seven-year-old boy with a pale, sickly face, stops eating and lowers his eyes. His face grows paler still.
Федя, семилетний мальчик с бледным, болезненным лицом, перестает есть и опускает глаза. Лицо его еще больше бледнеет.
"Yes, indeed, you’re delighted, while I am outraged. Which of us is right, I don’t know, but I dare think that I, as his father, know my son better than you do. Just look how he sits! Is that how well-brought-up children sit? Sit up properly!"
– Да-с, вы в восторге, а я возмущаюсь... Кто из нас прав, не знаю, но смею думать, что я, как отец, лучше знаю своего сына, чем вы. Поглядите, как он сидит! Разве так сидят воспитанные дети? Сядь хорошенько!
Fedya lifts his chin and stretches his neck, and it seems to him that he is now sitting straighter. Tears well up in his eyes.
Федя поднимает вверх подбородок и вытягивает шею, и ему кажется, что он сидит ровнее. На глазах у него навертываются слезы.
"Eat! Hold your spoon properly! Just wait, I’ll get to you, you wretched boy! Don’t you dare cry! Look me straight in the eye!"
– Ешь! Держи ложку как следует! Погоди, доберусь я до тебя, скверный мальчишка! Не сметь плакать! Гляди на меня прямо!
Fedya tries to look straight ahead, but his face trembles and his eyes fill with tears.
Федя старается глядеть прямо, но лицо его дрожит и глаза переполняются слезами.
"Aaa... crying now! You’re the one at fault, and you’re the one who cries? Go on, stand in the corner, you little beast!"
– Ааа... ты плакать! Ты виноват, ты же и плачешь? Пошел, стань в угол, скотина!
"But... let him finish his dinner first!" his wife intercedes.
– Но... пусть он сначала пообедает! – вступается жена.
"No dinner! Such little wretch– such rascals have no right to dine!"
– Без обеда! Такие мерз... такие шалуны не имеют права обедать!
Fedya, twisting his face and his whole body trembling, slides down from his chair and goes to the corner.
Федя, кривя лицо и подергивая всем телом, сползает со стула и идет в угол.
"There’s more coming to you yet!" the parent continues. "If no one else cares to see to your upbringing, then very well, I’ll begin it myself... With me, my lad, you won’t be misbehaving and crying at the table! Blockhead! One must do something with one’s life! Do you understand? Do something! Your father works, and you shall work too! No one has the right to eat bread for nothing! One must be a human being! A hu-man-be-ing!"
– Не то еще тебе будет! – продолжает родитель. – Если никто не желает заняться твоим воспитанием, то, так и быть, начну я... У меня, брат, не будешь шалить да плакать за обедом! Болван! Дело нужно делать! Понимаешь? Дело делать! Отец твой работает и ты работай! Никто не должен даром есть хлеба! Нужно быть человеком! Че-ло-ве-ком!
"Stop it, for God’s sake!" his wife begs in French. "If not for our sake, then at least don’t devour us in front of outsiders... The old woman hears everything, and now, thanks to her, the whole town will know..."
– Перестань, ради бога! – просит жена по-французски. – Хоть при посторонних не ешь нас... Старуха всё слышит и теперь, благодаря ей, всему городу будет известно...
"I’m not afraid of outsiders," Zhilin answers in Russian. "Anfisa Ivanovna can see that I speak justly. Well, in your opinion, am I supposed to be pleased with this young rascal? Do you know what he costs me? Do you know, you nasty boy, how much you cost me? Or do you think I manufacture money, that it comes to me for nothing? Stop your sniveling! Silence! Are you listening to me or not? Do you want me to give you a thrashing, you little scoundrel?"
– Я не боюсь посторонних, – отвечает Жилин по-русски. – Анфиса Ивановна видит, что я справедливо говорю. Что ж, по-твоему, я должен быть доволен этим мальчишкой? Ты знаешь, сколько он мне стоит? Ты знаешь, мерзкий мальчишка, сколько ты мне стоишь? Или ты думаешь, что я деньги фабрикую, что мне достаются они даром? Не реветь! Молчать! Да ты слышишь меня или нет? Хочешь, чтоб я тебя, подлеца этакого, высек?
Fedya lets out a loud shriek and begins to sob.
Федя громко взвизгивает и начинает рыдать.
"This, finally, is unbearable!" says his mother, rising from the table and flinging down her napkin. "He’ll never let anyone have a peaceful dinner! I’ve had quite enough of you and your food, right up to here!"
– Это, наконец, невыносимо! – говорит его мать, вставая из-за стола и бросая салфетку. – Никогда не даст покойно пообедать! Вот где у меня твой кусок сидит!
She points to the back of her neck and, pressing a handkerchief to her eyes, leaves the dining room.
Она показывает на затылок и, приложив платок к глазам, выходит из столовой.
"She’s taken offense..." Zhilin mutters, forcing a smile. "Delicately raised... So it is, Anfisa Ivanovna, nowadays no one likes to hear the truth... And somehow we’re the ones to blame!"
– Она обиделись... – ворчит Жилин, насильно улыбаясь. – Нежно воспитаны... Так-то, Анфиса Ивановна, не любят нынче слушать правду... Мы же и виноваты!
Several minutes pass in silence. Zhilin runs his eyes over the plates and, noticing that no one has yet touched the soup, sighs deeply and stares fixedly at the flushed, anxious face of the governess.
Проходит несколько минут в молчании. Жилин обводит глазами тарелки и, заметив, что к супу еще никто не прикасался, глубоко вздыхает и глядит в упор на покрасневшее, полное тревоги лицо гувернантки.
"Why aren’t you eating, Varvara Vasilyevna?" he asks. "Offended too, are you? So... Nobody likes the truth these days. Well, forgive me, but that’s my nature, I cannot dissemble... I always cut the plain truth straight to the bone" (a sigh). "But I notice my presence is unwelcome. With me here, no one can speak or eat... Well? You might have told me, and I would have left... And leave I shall."
– Что же вы не едите, Варвара Васильевна? – спрашивает он. – Обиделись, стало быть? Тэк-с... Не нравится правда. Ну, извините-с, такая у меня натура, не могу лицемерить... Всегда режу правду-матку (вздох). Однако, я замечаю, что присутствие мое неприятно. При мне не могут ни говорить, ни кушать... Что ж? Сказали бы мне, я бы ушел... Я и уйду.
Zhilin rises and walks to the door with dignity. Passing the weeping Fedya, he stops.
Жилин поднимается и с достоинством идет к двери. Проходя мимо плачущего Феди, он останавливается.
"After everything that has happened here, you are ffree!" he tells Fedya, throwing his head back with dignity. "I shall no longer meddle in your upbringing. I wash my hands of it! I beg your pardon that, sincerely, as a father, wishing you well, I troubled you and your governesses. At the same time I now lay down, once and for all, all responsibility for your fate..."
– После всего, что здесь произошло, вы сссвободны! – говорит он Феде, с достоинством закидывая назад голову. – Я больше в ваше воспитание не вмешиваюсь. Умываю руки! Прошу извинения, что, искренно, как отец, желая вам добра, обеспокоил вас и ваших руководительниц. Вместе с тем раз навсегда слагаю с себя ответственность за вашу судьбу...
Fedya shrieks and sobs still louder. Zhilin turns to the door with dignity and withdraws to his bedroom.
Федя взвизгивает и рыдает еще громче. Жилин с достоинством поворачивает к двери и уходит к себе в спальную.
Having slept off his dinner, Zhilin begins to feel pangs of conscience. He feels ashamed before his wife, his son, Anfisa Ivanovna, and it even becomes unbearably uncomfortable to recall what happened at dinner, but his self-regard is too great, he lacks the courage to be sincere, and so he goes on sulking and grumbling...
Выспавшись после обеда, Жилин начинает чувствовать угрызения совести. Ему совестно жены, сына, Анфисы Ивановны и даже становится невыносимо жутко при воспоминании о том, что было за обедом, но самолюбие слишком велико, не хватает мужества быть искренним, и он продолжает дуться и ворчать...
Waking the next morning, he feels himself in excellent spirits and, washing up, whistles cheerfully. Coming into the dining room for his coffee, he finds Fedya there, who, at the sight of his father, rises and looks at him uncertainly.
Проснувшись на другой день утром, он чувствует себя в отличном настроении и, умываясь, весело посвистывает. Придя в столовую пить кофе, он застает там Федю, который при виде отца поднимается и глядит на него растерянно.
"Well now, young man?" Zhilin asks cheerfully, sitting down at the table. "What’s new with you, young man? Getting on all right? Well, come here, my little rascal, and kiss your father."
– Ну, что, молодой человек? – спрашивает весело Жилин, садясь за стол. – Что у вас нового, молодой человек? Живешь? Ну, иди, бутуз, поцелуй своего отца.
Fedya, pale, with a serious face, comes up to his father and touches his cheek with trembling lips, then steps back and silently sits down in his place.
Федя, бледный, с серьезным лицом, подходит к отцу и касается дрожащими губами его щеки, потом отходит и молча садится на свое место.
Notes
Примечания