The Father
Отец
Headnote
1 The Father (Otets) was published in 1887, in the mature phase of Chekhov’s short-story career, after he had largely left behind the broad farces of his “Antosha Chekhonte” years for a sparer, dialogue-driven realism. The story is built almost entirely out of speech: a single visit, told nearly in real time, in which an old man calls on his grown son to ask for money.
2 Old Musatov arrives at his son Boris’s dacha already drunk, wheedles ten roubles out of him, and then, over beer, vodka, and a long cab ride, delivers a virtuosic, self-contradicting monologue – alternating between maudlin confession (he lies constantly, he knows he is fleecing his children, he ruined their mother) and sudden reversions to bragging, self-pity, and demands. He is walked to his lodgings, where a common-law wife and her friends are drinking, and where he instantly reverts to playing the wronged, misunderstood “simple man” in front of them. The piece is a character study of a certain kind of practiced, theatrical self-abasement: the father performs remorse as fluently as he performs bluster, and neither the reader nor Boris, who says almost nothing throughout, can be sure which – if either – is sincere. Chekhov gives no narratorial verdict; the son’s silence carries the story’s real judgment.
3 The story depicts habitual drunkenness, begging, domestic squalor, and a father’s frank admission of having verbally abused his late wife and neglected and shamed his children – material Chekhov presents without authorial comment or softening. Readers sensitive to depictions of alcoholism and parental emotional abuse should be aware of these themes.
“I confess, I’m a bit drunk... Forgive me, I stopped at a beer hall on the way and, on account of the heat, drank two little bottles. It’s hot, brother!”
– Признаться, я выпивши... Извини, зашел дорогой в портерную и по случаю жары выпил две бутылочки. Жарко, брат!
Old Musatov pulled some rag out of his pocket and wiped his shaven, dissipated face with it.
Старик Мусатов вытащил из кармана какую-то тряпочку и вытер ею свое бритое испитое лицо.
“I’ve come to you, Borenka, my angel, just for a minute,” he went on, not looking at his son, “on a matter of great importance. Forgive me, perhaps I’m intruding. Wouldn’t you have, my dear soul, ten roubles until Tuesday? You understand, yesterday already I had to pay for the lodgings, and money, you understand... there’s none! Cut my throat if you like!”
– Я к тебе, Боренька, ангел мой, на минуточку, – продолжал он, не глядя на сына, – по весьма важному делу. Извини, может быть, помешал. Нет ли у тебя, душа моя, до вторника десяти рублей? Понимаешь ли, вчера еще нужно было платить за квартиру, а денег, понимаешь ли... во! Хоть зарежь!
Young Musatov went out without a word and stood behind the door, whispering with his landlady at the summer cottage and with the colleagues who rented the dacha together with him. Three minutes later he came back and silently handed his father a ten-rouble note. The old man, without looking at it, carelessly stuffed it into his pocket and said:
Молодой Мусатов молча вышел и стал за дверью шептаться со своею дачною хозяйкой и с сослуживцами, которые вместе с ним сообща нанимали дачу. Через три минуты он вернулся и молча подал отцу десятирублевку. Тот, не поглядев, небрежно сунул ее в карман и сказал:
“Merci. Well, how are you living? It’s been a long time since we saw each other.”
– Мерси. Ну, как живешь? Давно уж не видались.
“Yes, a long time. Since Easter itself.”
– Да, давно. С самой Святой.
“Five times I meant to come see you, but there was never time. First one thing, then another... simply death! Though, I’m lying... All this I’m lying. Don’t believe me, Borenka. If I say I’ll give back the ten roubles on Tuesday, don’t believe that either. Don’t believe a single word of mine. I have no business at all – it’s simply laziness, drunkenness, and shame at showing myself on the street in such clothes. Forgive me, Borenka. Three times now I’ve sent a girl to you for money and written you pitiful letters. Thank you for the money, but don’t believe the letters: I was lying. I’m ashamed to fleece you, my angel; I know you yourself can hardly make ends meet and live on locusts, but there’s nothing I can do about my own impudence. Such an impudent fellow I am, you could put me on show for money!... Forgive me, Borenka. I tell you all this truth because I cannot look at your angelic face with indifference.”
– Раз пять собирался к тебе, да всё некогда. То одно дело, то другое... просто смерть! Впрочем, вру... Всё это я вру. Ты мне не верь, Боренька. Сказал – во вторник отдам десять рублей, тоже не верь. Ни одному моему слову не верь. Никаких у меня делов нет, а просто лень, пьянство и совестно в таком одеянии на улицу показаться. Ты меня, Боренька, извини. Тут я раза три к тебе девчонку за деньгами присылал и жалостные письма писал. За деньги спасибо, а письмам не верь: врал. Совестно мне обирать тебя, ангел мой; знаю, что сам ты едва концы с концами сводишь и акридами питаешься, но ничего я со своим нахальством не поделаю. Такой нахал, что хоть за деньги показывай!.. Ты извини меня, Боренька. Говорю тебе всю эту правду, потому не могу равнодушно твоего ангельского лица видеть.
A minute passed in silence. The old man sighed deeply and said:
Прошла минута в молчании. Старик глубоко вздохнул и сказал:
“You might treat me to a little beer, eh?”
– Угостил бы ты меня пивком, что ли.
The son went out without a word, and again a whisper was heard behind the door. When, a little while later, beer was brought, the old man brightened at the sight of the bottles and sharply changed his tone.
Сын молча вышел, и за дверями опять послышался шёпот. Когда немного погодя принесли пиво, старик при виде бутылок оживился и резко изменил свой тон.
“I was, brother mine, at the races the other day,” he related, making frightened eyes. “There were three of us, and we bought one three-rouble ticket in the totalizator, on Shustry. And thank God for that Shustry. For one rouble they paid us thirty-two roubles apiece. I can’t do without the races, brother. It’s a noble pleasure. My old woman always gives me a thrashing over the races, but I go anyway. I love it, whatever you say!”
– Был, братец ты мой, намедни я на скачках, – рассказывал он, делая испуганные глаза. – Нас было трое, и взяли мы в тотализаторе один трехрублевый билет на Шустрого. И спасибо этому Шустрому. На рубль нам выдали по тридцать два рубля. Не могу, брат, без скачек. Удовольствие благородное. Моя бабенция всегда задает мне трепку за скачки, а я хожу. Люблю, хоть ты что!
Boris, a young man, fair-haired, with a melancholy, motionless face, paced quietly from corner to corner and listened without a word. When the old man broke off his story to clear his throat, he went up to him and said:
Борис, молодой человек, белокурый, с меланхолическим неподвижным лицом, тихо ходил из угла в угол и молча слушал. Когда старик прервал свой рассказ, чтобы откашляться, он подошел к нему и сказал:
“The other day, papa, I bought myself a pair of boots that turned out too narrow for me. Won’t you take them off my hands? I’ll let you have them cheap.”
– На днях, папаша, я купил себе штиблеты, которые оказались для меня слишком узки. Не возьмешь ли ты их у меня? Я уступлю тебе их дешевле.
“Perhaps,” the old man agreed, making a grimace, “but for the same price, no discount.”
– Пожалуй, – согласился старик, делая гримасу, – только за ту же цену, без уступок.
“Very well. I’ll lend them to you, then.”
– Хорошо. Я тебе это взаймы даю.
The son reached under the bed and pulled out the new boots. The father took off his own clumsy, brown, evidently borrowed boots and began trying on the new footwear.
Сын полез под кровать и достал оттуда новые штиблеты. Отец снял свои неуклюжие, бурые, очевидно, чужие сапоги и стал примеривать новую обувь.
“A perfect fit!” he said. “All right, let them stay with me. And on Tuesday, when I get my pension, I’ll send you the money for them. Though I’m lying,” he went on, suddenly falling back into his former tearful tone. “I’m lying about the totalizator too, and about the pension. And you’re deceiving me too, Borenka... I feel your generous policy, you know. I see right through you! The boots turned out narrow only because your soul is so wide. Ah, Borya, Borya! I understand everything and feel everything!”
– Как раз! – сказал он. – Ладно, пускай у меня остаются. А во вторник, когда получу пенсию, пришлю тебе за них. Впрочем, вру, – продолжал он, вдруг опять впадая в прежний слезливый тон. – И про тотализатор вру, и про пенсию вру. И ты меня обманываешь, Боренька... Я ведь чувствую твою великодушную политику. Насквозь я тебя понимаю! Штиблеты потому оказались узки, что душа у тебя широкая. Ах, Боря, Боря! Всё я понимаю и всё чувствую!
“Have you moved to a new place?” the son interrupted, to change the subject.
– Вы на новую квартиру перебрались? – прервал его сын, чтобы переменить разговор.
“Yes, brother, a new place. I move every month. My old woman, with her temper, can’t stay long in one spot.”
– Да, брат, на новую. Каждый месяц перебираюсь. Моя бабенция со своим характером не может долго на одном месте ужиться.
“I was at your old lodgings – I wanted to invite you to my dacha. With your health it wouldn’t hurt you to spend some time in the fresh air.”
– Я у вас был на старой квартире, хотел вас к себе на дачу пригласить. С вашим здоровьем вам не мешало бы пожить на чистом воздухе.
“No!” the old man waved his hand. “The woman won’t let me, and I don’t want to myself. A hundred times you’ve all tried to pull me out of the pit, and I’ve tried myself, but nothing ever came of it, damn it. Give it up! Let me rot in the pit. Here I am now, sitting with you, looking at your angelic face, and something in me is already pulling me home to the pit. Such is fate, it seems. You can’t drag a dung beetle onto a rose. No. But, brother, it’s time for me to go. It’s getting dark.”
– Нет! – махнул рукой старик. – Баба не пустит, да и сам не хочу. Раз сто вы пытались вытащить меня из ямы, и сам я пытался, да ни черта не вышло. Бросьте! В яме и околевать мне. Сейчас вот сижу с тобой, гляжу на твое ангельское лицо, а самого так и тянет домой в яму. Такая уж, знать, судьба. Навозного жука не затащишь на розу. Нет. Однако, братец, мне пора уж. Темно становится.
“Then wait, I’ll see you off. I have to go into town myself today.”
– Так постойте же, я вас провожу. Мне самому сегодня нужно в город.
The old man and the young man put on their coats and went out. When, a little while later, they were riding in a cab, it was already dark and lights had begun flickering in the windows.
Старик и молодой надели свои пальто и вышли. Когда немного погодя они ехали на извозчике, было уже темно и в окнах замелькали огни.
“I’ve fleeced you, Borenka!” the father muttered. “Poor, poor children! It must be a great grief to have such a father! Borenka, my angel, I cannot lie when I see your face. Forgive me... What lengths my impudence goes to, my God! Here I’ve just fleeced you, embarrassed you with my drunken looks, and I fleece and embarrass your brothers too, but you should have seen me yesterday! I won’t hide it, Borenka! Yesterday the neighbors and all sorts of riffraff gathered at my old woman’s place, and I got drunk with them, and set to cursing the lot of you, my own children, for all I was worth. And I abused you, and complained that you’d supposedly abandoned me. I wanted, you see, to move the drunken women to pity and play the part of an unhappy father. Such is my way: when I want to hide my own vices, I heap the whole blame on my innocent children. I cannot lie to you, Borenka, or hide it from you. I came to you strutting like a peacock, but as soon as I saw your meekness and your mercy, my tongue stuck to the roof of my mouth and my whole conscience was turned upside down.”
– Обобрал я тебя, Боренька! – бормотал отец. – Бедные, бедные дети! Должно быть, великое горе иметь такого отца! Боренька, ангел мой, не могу врать, когда вижу твое лицо. Извини... До чего доходит мое нахальство, боже мой! Сейчас вот я тебя обобрал, конфужу тебя своим пьяным видом, братьев твоих тоже обираю и конфужу, а поглядел бы ты на меня вчера! Не скрою, Боренька! Сошлись вчера к моей бабенции соседи и всякая шваль, напился и я с ними и давай на чем свет стоит честить вас, моих деточек. И ругал я вас, и жаловался, что будто вы меня бросили. Хотел, видишь ли, пьяных баб разжалобить и разыграть из себя несчастного отца. Такая уж у меня манера: когда хочу свои пороки скрыть, то всю беду на невинных детей взваливаю. Не могу я врать тебе, Боренька, и скрывать. Шел к тебе гоголем, а как увидел твою кротость и милосердие твое, язык прилип к гортани и всю мою совесть вверх тормашкой перевернуло.
“Enough, papa, let’s talk about something else.”
– Полно, папаша, давайте говорить о чем-нибудь другом.
“Mother of God, what children I have!” the old man went on, not listening to his son. “What luxury the Lord has sent me! Such children ought to belong not to a good-for-nothing like me, but to a real man with a soul and feelings! I don’t deserve them!”
– Матерь божия, какие у меня дети! – продолжал старик, не слушая сына. – Какую господь мне роскошь послал! Таких бы детей не мне, непутевому, а настоящему бы человеку с душой и чувствами! Недостоин я!
The old man took off his little cap with the button on top and crossed himself several times.
Старик снял свой маленький картузик с пуговкой и несколько раз перекрестился.
“Glory to Thee, O Lord!” he sighed, looking around him as if searching for an icon. “Remarkable, rare children! I have three sons, and every one of them the same. Sober, steady, businesslike – and what minds! Cabman, what minds! Grigory alone has enough sense for ten men. He speaks French, he speaks German, and when he talks, your lawyers can’t hold a candle to him – you could listen to him for hours... My children, my children, but do I believe you’re really mine? I don’t believe it! You, Borenka, are a martyr to me. I ruin you and I’ll go on ruining you... You give me without end, though you know your money doesn’t go to any good purpose. The other day I sent you a pitiful letter describing some illness of mine, but I was lying: I was asking you for money for rum. And you give it to me because you’re afraid of insulting me with a refusal. All this I know and feel. Grisha too is a martyr. On Thursday, brother mine, I went to see him at his office, drunk, filthy, ragged... reeking of vodka like a cellar. I walk straight in, such a figure, pester him with vile talk, and all around him are his colleagues, his superiors, petitioners. Disgraced him for life. But he didn’t so much as flinch, only turned a little pale, then smiled and came up to me as if nothing were the matter, even introduced me to his colleagues. Then he saw me all the way home and didn’t reproach me with a single word! I fleece him worse than you. Take your brother Sasha now, he’s a martyr too! He married, you know, a colonel’s daughter from an aristocratic circle, took a dowry... You’d think he’d have no time for me. No, brother, the moment he married, right after the wedding, with his young wife, he paid me the very first visit... in my pit... I swear to God!”
– Слава тебе, господи! – вздохнул он, оглядываясь по сторонам и как бы ища образа. – Замечательные, редкие дети! Три у меня сына, и все как один. Трезвые, степенные, деловые, а какие умы! Извозчик, какие умы! У одного Григория ума столько, что на десять человек хватит. Он и по-французски, он и по-немецки, а говорит, так куда тебе твои адвокаты – заслушаешься... Дети мои, дети, но верю я, что вы мои! Не верю! Ты у меня, Боренька, мученик. Разоряю я тебя и буду разорять... Даешь ты мне без конца, хотя и знаешь, что деньги твои идут не на дело. Намедни присылал я тебе жалостное письмо, болезнь описывал свою, а ведь врал: деньги я у тебя на ром просил. А даешь ты мне потому, что боишься меня отказом оскорбить. Всё это я знаю и чувствую. Гриша тоже мученик. В четверг, братец ты мой, пошел я к нему в присутствие пьяный, грязный, оборванный... водкой от меня, как из погреба. Прихожу прямо, этакая фигура, лезу к нему с подлыми разговорами, а тут кругом его товарищи, начальство, просители. Осрамил на всю жизнь. А он хоть бы тебе капельку сконфузился, только чуточку побледнел, но улыбнулся и подошел ко мне как ни в чем не бывало, даже товарищам отрекомендовал. Потом проводил меня до самого дома и хоть бы одним словом попрекнул! Обираю я его пуще, чем тебя. Взять теперь брата твоего Сашу, ведь тоже мученик! Женился он, знаешь, на полковницкой дочке из аристократического круга, приданое взял... Кажется, не до меня ему. Нет, брат, как только женился, после свадьбы со своею молодою супругой мне первому визит сделал... в моей яме... Ей-богу!
The old man gave a sob and immediately burst out laughing.
Старик всхлипнул и тотчас же засмеялся.
“And just at that time, as if on purpose, we were eating grated radish with kvass and frying fish, and there was such a stink in the lodgings that it would have sickened the devil. I lay there drunk, my old woman rushed out to the young couple with a red mug on her... a disgrace, in a word. But Sasha bore it all.”
– А в ту пору, как нарочно, у нас тертую редьку с квасом ели и рыбу жарили, и такая вонь была в квартире, что чёрту тошно. Я лежал выпивши, бабенция моя выскочила к молодым с красною рожей... безобразие, одним словом. А Саша всё превозмог.
“Yes, our Sasha’s a good man,” said Boris.
– Да, наш Саша хороший человек, – сказал Борис.
“Magnificent! Every one of you is gold to me: you, and Grisha, and Sasha, and Sonya. I torment you, I tear at you, I disgrace you, I fleece you, and in your whole lives I’ve never heard a single word of reproach from you, never seen a single sidelong glance. It would be one thing if I were a decent father, but as it is – pah! You’ve seen nothing from me but evil. I’m a bad man, a dissolute one... Now, thank God, I’ve quieted down and I’ve no more spirit left in me, but back then, when you were little, there was something firm in me, a temper. Whatever I did or said, it always seemed to me that this was just how things ought to be. I’d come home at night from the club, drunk and angry, and set to reproaching your late mother – God rest her soul – for her expenses. I’d chew her out the whole night and think that this was just how it ought to be; in the morning you’d get up and go off to school, and I’d still be showing my temper over her. Kingdom of heaven to her, I tormented her, poor martyr! And when you’d come home from school and I was asleep, you didn’t dare have dinner until I got up. And at dinner, the same music again. I daresay you remember. God forbid anyone such a father. God sent me to you children as a trial. Precisely, a trial! Bear it to the end, children. Honor thy father, and thou shalt live long upon the earth. For your trial, perhaps the Lord will grant you a long life. Cabman, stop!”
– Великолепнейший! Все вы у меня золото: и ты, и Гриша, и Саша, и Соня. Мучу я вас, терзаю, срамлю, обираю, а за всю жизнь не слыхал от вас ни одного слова упрека, не видал ни одного косого взгляда. Добро бы, отец порядочный был, а то – тьфу! Не видали вы от меня ничего, кроме зла. Я человек нехороший, распутный... Теперь еще, слава богу, присмирел и характера у меня нет, а ведь прежде, когда вы маленькими были, во мне положительность сидела, характер. Что я ни делал и ни говорил, всё казалось мне, как будто так и надо. Бывало, вернусь ночью домой из клуба пьяный, злой и давай твою покойницу мать попрекать за расходы. Целую ночь ем ее поедом и думаю, что это так и надо; бывало, утром вы встанете и в гимназию уйдете, а я все еще над ней свой характер показываю. Царство небесное, замучил я ее, мученицу! А когда, бывало, вернетесь вы из гимназии, а я сплю, вы не смеете обедать, пока я не встану. За обедом опять музыка. Небось помнишь. Не дай бог никому такого отца. Вам меня бог на подвиг послал. Именно, на подвиг! Тяните уж, детки, до конца. Чти отца твоего и долголетен будеши. За ваш подвиг, может, господь пошлет вам жизнь долгую. Извозчик, стой!
The old man jumped down from the cab and ran into a beer hall. Half an hour later he came back, gave a drunken grunt, and sat down beside his son.
Старик спрыгнул с пролетки и побежал в портерную. Через полчаса он вернулся, пьяно крякнул и сел рядом с сыном.
“And where’s Sonya now?” he asked. “Still at the boarding school?”
– А где теперь Соня? – спросил он. – Всё еще в пансионе?
“No, she finished in May, and now she’s living with Sasha’s mother-in-law.”
– Нет, в мае она кончила и теперь у Сашиной тещи живет.
“Well now!” the old man marveled. “Fine girl, then, takes after her brothers. Ah, Borenka, there’s no mother, no one to be comforted by. Listen, Borenka, does she... does she know how I live? Eh?”
– Во! – удивился старик. – Молодец девка, стало быть, в братьев пошла. Эх, нету, Боренька, матери, некому утешаться. Послушай, Боренька, она... она знает, как я живу? А?
Boris made no answer. Some five minutes passed in deep silence. The old man gave a sob, wiped himself with his rag, and said:
Борис ничего не ответил. Прошло минут пять в глубоком молчании. Старик всхлипнул, утерся своей тряпочкой и сказал:
“I love her, Borenka! She’s my only daughter, after all, and in old age there’s no better comfort than a daughter. If only I could see her. Might I, Borenka?”
– Люблю я ее, Боренька! Ведь единственная дочь, а в старости лучше утешения нет, как дочка. Повидаться бы мне с ней. Можно, Боренька?
“Of course, whenever you like.”
– Конечно, когда хотите.
“Truly? And she – she won’t mind?”
– Ей-богу? А она ничего?
“Enough of that, she’s been looking for you herself, to see you.”
– Полноте, она сама искала вас, чтоб повидаться.
“Truly? What children! Cabman, eh? Arrange it, Borenka, my dear! She’s a young lady now, all consommé and delicacies and that sort of thing, in the genteel manner, and I don’t want to show myself to her looking so vile. We’ll arrange the whole business this way, Borenka. For three days I’ll keep off the spirits, so that my filthy drunken mug comes back into order, then I’ll come to you and you’ll lend me some little suit of yours for the occasion; I’ll shave, get a haircut, and then you’ll go and bring her to your place. Agreed?”
– Ей-богу? Вот дети! Извозчик, а? Устрой, Боренька, голубчик! Она теперь барышня, деликатес, консуме и всё такое, на благородный манер, и я не желаю показываться ей в таком подлейшем виде. Мы, Боренька, всю эту механику так устроим. Денька три я воздержусь от спиртуозов, чтобы поганое пьяное рыло мое пришло в порядок, потом приду к тебе и ты дашь мне на время какой-нибудь свой костюмчик; побреюсь я, подстригусь, потом ты съездишь и привезешь ее к себе. Ладно?
“Very well.”
– Хорошо.
“Cabman, stop!”
– Извозчик, стой!
The old man again jumped down from the cab and ran into a beer hall. Before Boris got him as far as his lodgings, he jumped out twice more, and each time his son waited silently and patiently for him. When, having let the cab go, they made their way down a long, filthy courtyard toward the lodgings of the “old woman,” the old man took on an extremely embarrassed and guilty air, and began to grunt timidly and smack his lips.
Старик опять спрыгнул с пролетки и побежал в портерную. Пока Борис доехал с ним до его квартиры, он еще раза два прыгал, и сын всякий раз молча и терпеливо ожидал его. Когда они, отпустив извозчика, пробирались длинным грязным двором к квартире "бабенции", старик принял в высшей степени сконфуженный и виноватый вид, стал робко крякать и причмокивать губами.
“Borenka,” he said in a fawning tone, “if my old woman starts saying something or other to you, pay it no mind and... and treat her, you know, a bit more kindly. She’s ignorant and rude, but all the same a good woman. There beats a kind, warm heart in her breast!”
– Боренька, – сказал он заискивающим тоном, – если моя бабенция начнет говорить тебе что-нибудь такое, то ты не обращай внимания и... и обойдись с ней, знаешь, этак, поприветливей. Она у меня невежественна и дерзка, но всё-таки хорошая баба. У нее в груди бьется доброе, горячее сердце!
The long courtyard came to an end, and Boris entered a dark entryway. A door creaked on its pulley, there came a whiff of kitchen and samovar smoke, and sharp voices were heard. Passing from the entryway through the kitchen, Boris saw only dark smoke, a line hung with washing, and a samovar pipe, through whose cracks golden sparks were scattering.
Длинный двор кончился, и Борис вошел в темные сени. Заскрипела дверь на блоке, пахнуло кухней и самоварным дымом, послышались резкие голоса. Проходя из сеней через кухню, Борис видел только темный дым, веревку с развешанным бельем и самоварную трубу, сквозь щели которой сыпались золотые искры.
“And here’s my cell,” said the old man, stooping as he went into a small room with a low ceiling and an atmosphere unbearably stifling from its closeness to the kitchen.
– А вот и моя келья, – сказал старик, нагибаясь и входя в маленькую комнату с низким потолком и с атмосферой, невыносимо душной от соседства с кухней.
Here, at a table, sat three women of some sort, eating and drinking. On seeing the guest, they exchanged glances and stopped eating.
Здесь за столом сидели какие-то три бабы и угощались. Увидев гостя, они переглянулись и перестали есть.
“Well, did you get it?” one of them asked severely – apparently the “old woman” herself.
– Что ж, достал? – спросила сурово одна из них, по-видимому, сама "бабенция".
“I got it, I got it,” the old man muttered. “Now, Boris, welcome, sit down! We live simply here, brother, young man... We live in plainness.”
– Достал, достал, – забормотал старик. – Ну, Борис, милости просим, садись! У нас, брат, молодой человек, просто... Мы в простоте живем.
He began fussing about pointlessly. He was ashamed before his son and, at the same time, apparently wanted to carry himself, as always, around the women like a strutting peacock and an unhappy, abandoned father.
Он как-то без толку засуетился. Ему было совестно сына и в то же время, по-видимому, ему хотелось держать себя около баб, как всегда, "гоголем" и несчастным, брошенным отцом.
“Yes, brother mine, young man, we live simply, without frills,” he muttered. “We’re plain folk, young man... We’re not like you, we don’t like throwing dust in people’s eyes. Indeed... How about some vodka?”
– Да, братец ты мой, молодой человек, мы живем просто, без затей, – бормотал он. – Мы люди простые, молодой человек... Мы не то, что вы, не любим пыль в глаза пускать. Да-с... Разве водки выпить?
One of the women (ashamed to drink in front of a stranger) sighed and said:
Одна из баб (ей было совестно пить при чужом человеке) вздохнула и сказала:
“I’ll have another on account of the mushrooms... Such mushrooms, you don’t want to but you drink anyway. Ivan Gerasimych, ask them, maybe they’ll drink too!”
– А я через грибы еще выпью... Такие грибы, что не захочешь, так выпьешь. Иван Герасимыч, пригласите их, может, и они выпьют!
The last word she pronounced like this: “dwink.”
Последнее слово она произнесла так: випьють.
“Drink up, young man!” said the old man, not looking at his son. “We’ve no wines or liqueurs here, brother, we’re simple folk.”
– Выпей, молодой человек! – сказал старик, не глядя на сына. – У нас, брат, вин и ликеров нет, мы попросту.
“He doesn’t like it here with us!” sighed the “old woman.”
– Им у нас не ндравится! – вздохнула "бабенция".
“Never mind, never mind, he’ll drink!”
– Ничего, ничего, он выпьет!
So as not to offend his father by refusing, Boris took a glass and drank it in silence. When the samovar was brought, he silently, with a melancholy face, to please the old man, drank two cups of the vile tea. In silence he listened as the “old woman” hinted that there were, in this world, cruel and godless children who abandon their parents.
Чтобы не обидеть отца отказом, Борис взял рюмку и молча выпил. Когда принесли самовар, он молча, с меланхолическим лицом, в угоду старику, выпил две чашки противного чаю. Молча он слушал, как "бабенция" намеками говорила о том, что на этом свете есть жестокие и безбожные дети, которые бросают своих родителей.
“I know what you’re thinking now!” said the old man, who had had a bit more to drink and was slipping into his usual drunken, excited state. “You think I’ve sunk low, gone to seed, that I’m pitiful, but to my mind this simple life is a good deal more normal than your life, young man. I need no one and... and I have no intention of humbling myself... I can’t bear it when some young whippersnapper looks at me with pity.”
– Я знаю, что ты теперь думаешь! – говорил подвыпивший старик, входя в свое обычное пьяное, возбужденное состояние. – Ты думаешь, я опустился, погряз, я жалок, а по-моему, эта простая жизнь гораздо нормальнее твоей жизни, молодой человек. Ни в ком я не нуждаюсь и... и не намерен унижаться... Терпеть не могу, если какой-нибудь мальчишка глядит на меня с сожалением.
After tea he cleaned a herring and sprinkled it with onion with such feeling that tears of tenderness even came to his eyes. He began again to talk about the totalizator, about his winnings, about some Panama straw hat he’d paid sixteen roubles for the day before. He lied with the same appetite with which he ate the herring and drank. The son sat it out in silence for an hour and began to say his goodbyes.
После чаю он чистил селедку и посыпал ее луком с таким чувством, что даже на глазах у него выступили слезы умиления. Он опять заговорил о тотализаторе, о выигрышах, о какой-то шляпе из панамской соломы, за которую он вчера заплатил 16 рублей. Лгал он с таким же аппетитом, с каким ел селедку и пил. Сын молча высидел час и стал прощаться.
“I dare not keep you!” said the old man haughtily. “Forgive me, young man, for living not as you’d like!”
– Не смею удерживать! – сказал надменно старик. – Извините, молодой человек, что я живу не так, как вам хочется!
He put on airs, snorted with dignity, and winked at the women.
Он хорохорился, с достоинством фыркал и подмигивал бабам.
“Farewell, young man!” he said, seeing his son off to the entryway. “Attendez!”
– Прощайте-с, молодой человек! – говорил он, провожая сына до сеней. – Атанде!
In the entryway, though, where it was dark, he suddenly pressed his face to his son’s sleeve and sobbed.
В сенях же, где было темно, он вдруг прижался лицом к рукаву сына и всхлипнул.
“If only I could see my little Sonya!” he whispered. “Arrange it, Borenka, my angel! I’ll shave, I’ll put on your little suit... I’ll make a stern face... I’ll keep quiet in front of her. I swear, I’ll keep quiet!”
– Поглядеть бы мне Сонюшку! – зашептал он. – Устрой, Боренька, ангел мой! Я побреюсь, надену твой костюмчик... строгое лицо сделаю... Буду при ней молчать. Ей-ей, буду молчать!
He glanced timidly back at the door, behind which the women’s voices could be heard, checked a sob, and said loudly:
Он робко оглянулся на дверь, за которой слышались голоса баб, задержал рыдание и сказал громко:
“Farewell, young man! Attendez!”
– Прощайте, молодой человек! Атанде!