Mashenka Pavletskaya, a young girl who had only just finished her course at the institute, returning from a walk to the Pushkins’ house, where she lived as a governess, found an extraordinary commotion. Mikhailo, the porter who opened the door for her, was agitated and red as a lobster.

Машенька Павлецкая, молоденькая, едва только кончившая курс институтка, вернувшись с прогулки в дом Пушкиных, где она жила в гувернантках, застала необыкновенный переполох. Отворявший ей швейцар Михайло был взволнован и красен, как рак.

From upstairs came the sound of noise.

Сверху доносился шум.

"The mistress must be having one of her fits," thought Mashenka, "or she’s quarreled with her husband..."

"Вероятно, с хозяйкой припадок... – подумала Машенька, – или с мужем поссорилась..."

In the front hall and in the corridor she met the maids. One maid was crying. Then Mashenka saw the master of the house himself, Nikolai Sergeich, run out of the door of her room – a small, not yet old man with a bloated face and a large bald patch. He was red. He was twitching all over... Not noticing the governess, he walked past her and, throwing up his hands, exclaimed:

В передней и в коридоре встретила она горничных. Одна горничная плакала. Затем Машенька видела, как из дверей ее комнаты выбежал сам хозяин Николай Сергеич, маленький, еще не старый человек с обрюзгшим лицом и с большой плешью. Он был красен. Его передергивало... Не замечая гувернантки, он прошел мимо нее и, поднимая вверх руки, воскликнул:

"Oh, how dreadful! How tactless! How stupid, how savage! Vile!"

– О, как это ужасно! Как бестактно! Как глупо, дико! Мерзко!

Mashenka went into her room, and there, for the first time in her life, she had occasion to feel with full sharpness that feeling so familiar to dependent, defenseless people who live on the bread of the rich and well-born. Her room was being searched. The mistress, Fedosya Vasilyevna, a stout, broad-shouldered lady with thick black eyebrows, bareheaded and angular, with a faint moustache and red hands, whose face and manner resembled a plain peasant cook’s, was standing by her table putting back into her workbag balls of yarn, scraps, bits of paper... Evidently the governess’s appearance had caught her by surprise, for, glancing round and seeing her pale, astonished face, she grew slightly confused and muttered:

Машенька вошла в свою комнату, и тут ей в первый раз в жизни пришлось испытать во всей остроте чувство, которое так знакомо людям зависимым, безответным, живущим на хлебах у богатых и знатных. В ее комнате делали обыск. Хозяйка Федосья Васильевна, полная, плечистая дама с густыми черными бровями, простоволосая и угловатая, с едва заметными усиками и с красными руками, лицом и манерами похожая на простую бабу-кухарку, стояла у ее стола и вкладывала обратно в рабочую сумку клубки шерсти, лоскутки, бумажки... Очевидно, появление гувернантки было для нее неожиданно, так как, оглянувшись и увидев ее бледное, удивленное лицо, она слегка смутилась и пробормотала:

"Pardon, Excuse me (French) I... I did it by accident... I caught it with my sleeve..."

– Pardon, Извините (франц.) я... я нечаянно рассыпала... зацепила рукавом...

And, having said something more, Madame Pushkina rustled her train and went out. Mashenka looked round her room with astonished eyes, and, understanding nothing, not knowing what to think, shrugged her shoulders, went cold with fear... What had Fedosya Vasilyevna been looking for in her bag? If it were really true, as she said, that she had accidentally caught it with her sleeve and spilled it, then why had Nikolai Sergeich rushed out of the room so red and agitated? Why was one drawer of the table pulled slightly out? The money-box, in which the governess kept her small coins and old stamps, had been unlocked. They had opened it but had not managed to lock it again, though they had scratched the whole lock. The bookshelf, the surface of the table, the bed – everything bore fresh traces of a search. And in the linen basket too. The linen had been folded neatly, but not in the order in which Mashenka had left it when she went out. So the search had been a real one, the most genuine search, but for what, why? What had happened? Mashenka recalled the porter’s agitation, the commotion, which was still going on, the tearful maid; could all this be connected with the search that had just been made in her room? Was she perhaps implicated in some dreadful affair? Mashenka turned pale and, all cold, sank down onto the linen basket.

И, сказав еще что-то, мадам Пушкина зашуршала шлейфом и вышла. Машенька обвела удивленными глазами свою комнату и, ничего не понимая, не зная, что думать, пожала плечами, похолодела от страха... Что Федосья Васильевна искала в ее сумке? Если действительно, как она говорит, она нечаянно зацепила рукавом и рассыпала, то зачем же выскочил из комнаты такой красный и взволнованный Николай Сергеич? Зачем у стола слегка выдвинут один ящик? Копилка, в которую гувернантка прятала гривенники и старые марки, была отперта. Ее отперли, но запереть не сумели, хотя и исцарапали весь замок. Этажерка с книгами, поверхность стола, постель – всё носило на себе свежие следы обыска. И в корзине с бельем тоже. Белье было сложено аккуратно, но не в том порядке, в каком оставила его Машенька, уходя из дому. Обыск, значит, был настоящий, самый настоящий, но к чему он, зачем? Что случилось? Машенька вспомнила волнение швейцара, переполох, который всё еще продолжался, заплаканную горничную; не имело ли всё это связи с только что бывшим у нее обыском? Не замешана ли она в каком-нибудь страшном деле? Машенька побледнела и вся холодная опустилась на корзину с бельем.

A maid came into the room.

В комнату вошла горничная.

"Liza, do you know why they... searched me?" the governess asked her.

– Лиза, вы не знаете, зачем это меня... обыскивали? – спросила у нее гувернантка.

"The mistress has lost a brooch worth two thousand," said Liza.

– У барыни пропала брошка в две тысячи... – сказала Лиза.

"Yes, but why search me?"

– Да, но зачем же меня обыскивать?

"They searched everyone, miss. They searched me all over too... They stripped us all stark naked and searched us... And I, miss, I swear before God... I never even went near her dressing table, let alone her brooch. I’ll say the same thing to the police."

– Всех, барышня, обыскивали. И меня всю обыскали... Нас раздевали всех догола и обыскивали... А я, барышня, вот как перед богом... Не то чтоб ихнюю брошку, но даже к туалету близко не подходила. Я и в полиции то же скажу.

"But... why should they search me?" the governess went on, bewildered.

– Но... зачем же меня обыскивать? – продолжала недоумевать гувернантка.

"The brooch, I tell you, was stolen... The mistress herself, with her own hands, went through everything. They even searched Mikhailo the porter. A downright disgrace! Nikolai Sergeich just looks on and clucks like a hen. But you’re trembling for nothing, miss. They found nothing on you! If you didn’t take the brooch, you’ve nothing to be afraid of."

– Брошку, говорю, украли... Барыня сама своими руками всё обшарила. Даже швейцара Михаилу сами обыскивали. Чистый срам! Николай Сергеич только глядит да кудахчет, как курица. А вы, барышня, напрасно это дрожите. У вас ничего не нашли! Ежели не вы брошку взяли, так вам и бояться нечего.

"But this, Liza, is base... it’s insulting!" said Mashenka, gasping with indignation. "It’s meanness, it’s baseness! What right had she to suspect me and rummage through my things?"

– Но ведь это, Лиза, низко... оскорбительно! – сказала Машенька, задыхаясь от негодования. – Ведь это подлость, низость! Какое она имела право подозревать меня и рыться в моих вещах?

"You’re living among strangers, miss," sighed Liza. "Though you’re a young lady, still you’re... as good as a servant... It’s not the same as living with your own papa and mama..."

– В чужих людях живете, барышня, – вздохнула Лиза. – Хоть вы и барышня, а всё же... как бы прислуга... Это не то, что у папаши с мамашей жить...

Mashenka threw herself onto the bed and sobbed bitterly. Never before had such violence been done to her, never had she been so deeply insulted as now... She, a well-bred, sensitive girl, the daughter of a teacher, had been suspected of theft, searched like a woman off the street! It seemed impossible to imagine a greater insult. And to this feeling of injury was added a heavy fear: what would happen now!? All sorts of absurdities crowded into her head. If they could suspect her of theft, then they might now arrest her, strip her naked and search her, then march her under escort through the streets, throw her into a dark, cold cell with mice and woodlice, exactly like the one in which Princess Tarakanova had sat. Who would stand up for her? Her parents lived far away in the provinces; they had no money to come to her. In the capital she was alone, as in an empty field, without relatives or acquaintances. They could do whatever they liked with her.

Машенька повалилась в постель и горько зарыдала. Никогда еще над нею не совершали такого насилия, никогда еще ее так глубоко не оскорбляли, как теперь... Ее, благовоспитанную, чувствительную девицу, дочь учителя, заподозрили в воровстве, обыскали, как уличную женщину! Выше такого оскорбления, кажется, и придумать нельзя. И к этому чувству обиды присоединился еще тяжелый страх: что теперь будет!? В голову ее полезли всякие несообразности. Если ее могли заподозрить в воровстве, то, значит, могут теперь арестовать, раздеть догола и обыскать, потом вести под конвоем по улице, засадить в темную, холодную камеру с мышами и мокрицами, точь-в-точь в такую, в какой сидела княжна Тараканова. Кто вступится за нее? Родители ее живут далеко в провинции; чтобы приехать к ней, у них нет денег. В столице она одна, как в пустынном поле, без родных и знакомых. Что хотят, то и могут с ней сделать.

"I’ll run to all the judges and defenders..." thought Mashenka, trembling. "I’ll explain to them, I’ll swear an oath... They’ll believe that I cannot be a thief!"

"Побегу ко всем судьям и защитникам... – думала Машенька, дрожа. – Я объясню им, присягну... Они поверят, что я не могу быть воровкой!"

Mashenka remembered that in her basket, under the sheets, lay some sweets which, by an old habit from the institute, she used to hide in her pocket at dinner and carry off to her room. At the thought that this little secret of hers was already known to her employers, she was thrown into a fever, felt ashamed, and from all this – from fear, shame, from the insult – a violent palpitation of the heart began, which throbbed in her temples, in her hands, deep in her stomach.

Машенька вспомнила, что у нее в корзине под простынями лежат сладости, которые она, по старой институтской привычке, прятала за обедом в карман и уносила к себе в комнату. От мысли, что эта ее маленькая тайна уже известна хозяевам, ее бросило в жар, стало стыдно, и от всего этого – от страха, стыда, от обиды началось сильное сердцебиение, которое отдавало в виски, в руки, глубоко в живот.

"Come to dinner, please!" they called Mashenka.

– Пожалуйте кушать! – позвали Машеньку.

"Shall I go or not?"

"Идти или нет?"

Mashenka smoothed her hair, wiped her face with a wet towel, and went into the dining room. They had already begun dinner there... At one end of the table sat Fedosya Vasilyevna, dignified, with a dull, serious face; at the other end, Nikolai Sergeich. Along the sides sat guests and children. Dinner was being served by two footmen in tailcoats and white gloves. Everyone knew that there was a commotion in the house, that the mistress was grieving, and they were silent. Only the sound of chewing and the clink of spoons against plates could be heard.

Машенька поправила прическу, утерлась мокрым полотенцем и пошла в столовую. Там ужо начали обедать... За одним концом стола сидела Федосья Васильевна, важная, с тупым, серьезным лицом, за другим – Николай Сергеич. По сторонам сидели гости и дети. Обедать подавали два лакея во фраках и белых перчатках. Все знали, что в доме переполох, что хозяйка в горе, и молчали. Слышны были только жеванье и стук ложек о тарелки.

The mistress herself began the conversation.

Разговор начала сама хозяйка.

"What have we for the third course?" she asked the footman in a languid, suffering voice.

– Что у нас к третьему блюду? – спросила она у лакея томным, страдальческим голосом.

"Sturgeon à la russe!" answered the footman.

– Эстуржон аля рюсс! – ответил лакей.

"That, Fenya, was my order..." Nikolai Sergeich hastened to say. "I felt like fish. If you don’t like it, ma chère, my dear (French) then don’t have it served. I only ordered it, you know, in passing..."

– Это, Феня, я заказал... – поторопился сказать Николай Сергеич. – Рыбы захотелось. Если тебе не нравится, ma chere, моя дорогая (франц.) то пусть не подают. Я ведь это так... между прочим...

Fedosya Vasilyevna did not like dishes that she herself had not ordered, and now her eyes filled with tears.

Федосья Васильевна не любила кушаний, которые заказывала не она сама, и теперь глаза у нее наполнились слезами.

"Come now, let’s stop being upset," said Mamikov, her family doctor, in a sweet voice, lightly touching her hand and smiling just as sweetly. "We’re nervous enough as it is. Let’s forget about the brooch! Health is worth more than two thousand!"

– Ну, перестанем волноваться, – сказал сладким голосом Мамиков, ее домашний доктор, слегка касаясь ее руки и улыбаясь также сладко. – Мы и без того достаточно нервны. Забудем о броши! Здоровье дороже двух тысяч!

"I don’t grudge the two thousand!" answered the mistress, and a large tear rolled down her cheek. "It’s the fact itself that outrages me! I will not tolerate thieves in my house. I don’t grudge it, I grudge nothing, but to steal from me – such ingratitude! That’s how they repay my kindness..."

– Мне не жалко двух тысяч! – ответила хозяйка, и крупная слеза потекла по ее щеке. – Меня возмущает самый факт! Я не потерплю в своем доме воров. Мне не жаль, мне ничего не жаль, но красть у меня – это такая неблагодарность! Так платят мне за мою доброту...

Everyone looked into their plates, but it seemed to Mashenka that after the mistress’s words, everyone had glanced at her. A lump suddenly rose in her throat, she began to cry and pressed her handkerchief to her face.

Все глядели в свои тарелки, но Машеньке показалось, что после слов хозяйки на нее все взглянули. Комок вдруг подступил к горлу, она заплакала и прижала платок к лицу.

"Pardon," she muttered. "I can’t. My head aches. I’ll go."

– Pardon, – пробормотала она. – Я не могу. Голова болит. Уйду.

And she rose from the table, clumsily rattling her chair and growing still more embarrassed, and hurried out.

И она встала из-за стола, неловко гремя стулом и еще больше смущаясь, и быстро вышла.

"God knows what’s happening!" said Nikolai Sergeich, wincing. "There was no need to search her room! How, really... how out of place."

– Бог знает что! – проговорил Николай Сергеич, морщась. – Нужно было делать у нее обыск! Как это, право... некстати.

"I’m not saying she took the brooch," said Fedosya Vasilyevna, "but can you vouch for her? I confess I put little trust in these educated paupers."

– Я не говорю, что она взяла брошку, – сказала Федосья Васильевна, – но разве ты можешь поручиться за нее? Я, признаюсь, плохо верю этим ученым беднячкам.

"Really, Fenya, it was out of place... Forgive me, Fenya, but by law you have no right at all to conduct searches."

– Право, Феня, некстати... Извини, Феня, но по закону ты не имеешь никакого права делать обыски.

"I know nothing of your laws. I only know that my brooch has disappeared, that’s all. And I will find that brooch!" – she struck her plate with her fork, and her eyes flashed angrily. "And you, eat and don’t interfere in my affairs!"

– Я не знаю ваших законов. Я только знаю, что у меня пропала брошка, вот и всё. И я найду эту брошку! – она ударила по тарелке вилкой, и глаза у нее гневно сверкнули. – А вы ешьте и не вмешивайтесь в мои дела!

Nikolai Sergeich meekly lowered his eyes and sighed. Mashenka, meanwhile, having come to her own room, threw herself on the bed. She no longer felt frightened or ashamed, but was tormented by a violent desire to go and slap the face of that callous, that haughty, dull, fortunate woman.

Николай Сергеич кротко опустил глаза и вздохнул. Машенька между тем, придя к себе в комнату, повалилась в постель. Ей уже не было ни страшно, ни стыдно, а мучило ее сильное желание пойти и отхлопать по щекам эту черствую, эту надменную, тупую, счастливую женщину.

Lying there, she breathed into her pillow and dreamed of how good it would be to go now and buy the most expensive brooch and fling it in that tyrannical woman’s face. If only God would grant that Fedosya Vasilyevna be ruined, go begging through the world, and come to understand the full horror of poverty and servile dependence, and that the insulted Mashenka might give her alms! Oh, if only she could receive a great inheritance, buy a carriage, and go rattling past her windows with a great noise, so that she would envy her!

Лежа, она дышала в подушку и мечтала о том, как бы хорошо было пойти теперь купить самую дорогую брошь и бросить ею в лицо этой самодурке. Если бы бог дал, Федосья Васильевна разорилась, пошла бы по миру и поняла бы весь ужас нищеты и подневольного состояния и если бы оскорбленная Машенька подала ей милостыню! О, если бы получить большое наследство, купить коляску и прокатить с шумом мимо ее окон, чтобы она позавидовала!

But all this was only a dream; in reality only one thing remained – to leave as soon as possible, not to stay here another hour. True, it was frightening to lose her position, to go back again to her parents, who had nothing, but what was to be done? Mashenka could no longer bear the sight either of the mistress or of her own little room; it felt stifling here, sinister. Fedosya Vasilyevna, obsessed with her ailments and with her imagined aristocratic breeding, had become so repugnant to her that it seemed everything in the world had grown coarse and unsightly simply because this woman existed. Mashenka jumped up from the bed and began to pack.

Но всё это мечты, в действительности же оставалось только одно – поскорее уйти, не оставаться здесь ни одного часа. Правда, страшно потерять место, опять ехать к родителям, у которых ничего нет, но что же делать? Машенька не могла видеть уже ни хозяйки, ни своей маленькой комнаты, ей было здесь душно, жутко. Федосья Васильевна, помешанная на болезнях и на своем мнимом аристократизме, опротивела ей до того, что кажется, всё на свете стало грубо и неприглядно оттого, что живет эта женщина. Машенька прыгнула с кровати и стала укладываться.

"May I come in?" asked Nikolai Sergeich outside the door; he had approached the door noiselessly and spoke in a quiet, soft voice. "May I?"

– Можно войти? – спросил за дверью Николай Сергеич; он подошел к двери неслышно и говорил тихим, мягким голосом. – Можно?

"Come in."

– Войдите.

He came in and stopped by the door. His eyes looked dull, and his little red nose was shining. After dinner he had been drinking beer, and it was noticeable in his gait, in his weak, limp hands.

Он вошел и остановился у двери. Глаза его глядели тускло и красный носик его лоснился. После обеда он пил пиво, и это было заметно по его походке, по слабым, вялым рукам.

"What’s this, then?" he asked, pointing at the basket.

– Это что же? – спросил он, указывая на корзину.

"I’m packing. Forgive me, Nikolai Sergeich, but I cannot remain any longer in your house. This search has deeply insulted me!"

– Укладываюсь. Простите, Николай Сергеич, но я не могу долее оставаться в вашем доме. Меня глубоко оскорбил этот обыск!

"I understand... Only it’s needless of you... Why? They searched you, and you, well... what’s it to you from that? You won’t be any the worse for it."

– Я понимаю... Только вы это напрасно... Зачем? Обыскали, а вы того... что вам от этого? Вас не убудет от этого.

Mashenka was silent and went on packing. Nikolai Sergeich plucked at his moustache, as if trying to think what else to say, and continued in a wheedling voice:

Машенька молчала и продолжала укладываться. Николай Сергеич пощипал свои усы, как бы придумывая, что сказать еще, и продолжал заискивающим голосом:

"I understand, of course, but one must be indulgent. You know, my wife is nervous, high-strung, one mustn’t judge her too harshly..."

– Я, конечно, понимаю, но надо быть снисходительной. Знаете, моя жена нервная, взбалмошная, нельзя судить строго...

Mashenka was silent.

Машенька молчала.

"If you are so deeply insulted," Nikolai Sergeich went on, "then, if you like, I am ready to apologize to you. Forgive me."

– Если уж вы так оскорблены, – продолжал Николай Сергеич, – то извольте, я готов извиниться перед вами. Извините.

Mashenka made no answer, only bent lower over her trunk. This worn-out, irresolute man meant absolutely nothing in the house. He played the pathetic part of a hanger-on and a superfluous man even in the eyes of the servants; and his apology, too, meant nothing.

Машенька ничего не ответила, а только ниже нагнулась к своему чемодану. Этот испитой, нерешительный человек ровно ничего не значил в доме. Он играл жалкую роль приживала и лишнего человека даже у прислуги; и извинение его тоже ничего не значило.

"Hm... You’re silent? Isn’t that enough for you? In that case I apologize for my wife. On my wife’s behalf... She acted tactlessly, I admit it, as a gentleman..."

– Гм... Молчите? Вам мало этого? В таком случае я за жену извиняюсь. От имени жены... Она поступила нетактично, я признаю, как дворянин...

Nikolai Sergeich paced about, sighed, and continued:

Николай Сергеич прошелся, вздохнул и продолжал:

"So you want it to gnaw at me here, under my heart, too... You want my conscience to torment me..."

– Вам надо еще, значит, чтоб у меня ковыряло вот тут, под сердцем... Вам надо, чтобы меня совесть мучила...

"I know, Nikolai Sergeich, you are not to blame," said Mashenka, looking straight into his face with her large, tear-stained eyes. "Why should you torment yourself?"

– Я знаю, Николай Сергеич, вы не виноваты, – сказала Машенька, глядя ему прямо в лицо своими большими заплаканными глазами. – Зачем же вам мучиться?

"Of course... But still, you know... don’t leave... I beg you."

– Конечно... Но вы все-таки того... не уезжайте... Прошу вас.

Mashenka shook her head in refusal. Nikolai Sergeich stopped by the window and began drumming his fingers on the glass.

Машенька отрицательно покачала головой. Николай Сергеич остановился у окна и забарабанил по стеклу.

"For me such misunderstandings are pure torture," he said. "What am I to do, get down on my knees before you? Your pride has been insulted, and so you cried, you’re preparing to leave, but I too have pride, you know, and you show it no mercy. Or would you like me to tell you something I would not even confess at confession? Would you like that? Listen, do you want me to admit to you something I would not admit even on my deathbed, at my last confession?"

– Для меня подобные недоразумения – это чистая пытка, – проговорил он. – Что же мне, на колени перед вами становиться, что ли? Вашу гордость оскорбили, и вот вы плакали, собираетесь уехать, но ведь и у меня тоже есть гордость, а вы ее не щадите. Или хотите, чтоб я сказал вам то, чего и на исповеди не скажу? Хотите? Послушайте, вы хотите, чтобы я признался в том, в чем даже перед смертью на духу не признаюсь?

Mashenka was silent.

Машенька молчала.

"I took the brooch from my wife!" Nikolai Sergeich said quickly. "Satisfied now? Content? Yes, I... took it... Only, of course, I’m counting on your discretion... For God’s sake, not a word to anyone, not so much as a hint!"

– Я взял у жены брошку! – быстро сказал Николай Сергеич. – Довольны теперь? Удовлетворены? Да, я... взял... Только, конечно, я надеюсь на вашу скромность... Ради бога, никому ни слова, ни полнамека!

Mashenka, astonished and frightened, went on packing; she snatched up her things, crumpled them, and stuffed them haphazardly into the trunk and basket. Now, after this frank confession made by Nikolai Sergeich, she could not stay another minute, and no longer understood how she could ever have lived in this house before.

Машенька, удивленная и испуганная, продолжала укладываться; она хватала свои вещи, мяла их и беспорядочно совала в чемодан и корзину. Теперь, после откровенного признания, сделанного Николаем Сергеичем, она не могла оставаться ни одной минуты и уже не понимала, как она могла жить раньше в этом доме.

"And there’s nothing to be surprised at..." Nikolai Sergeich went on, after a short silence. "It’s a common story! I need money, and she... won’t give me any. Why, this house and all of it, my father earned it, Marya Andreyevna! All of it is really mine, and the brooch belonged to my mother, and... all of it is mine! But she’s grabbed it, taken possession of everything... I can hardly go to law with her, you’ll agree... I beg you, most earnestly, forgive me and... and stay. Tout comprendre, tout pardonner. To understand all is to forgive all (French) Will you stay?"

– И удивляться нечего... – продолжал Николай Сергеич, помолчав немного. – Обыкновенная история! Мне деньги нужны, а она... не дает. Ведь этот дом и всё это мой отец наживал, Марья Андреевна! Всё ведь это мое, и брошка принадлежала моей матери, и... всё мое! А она забрала, завладела всем... Не судиться же мне с ней, согласитесь... Прошу вас, убедительно, извините и... и останьтесь. Tout comprendre, tout pardonner. Всё понять, всё простить (франц.) Остаетесь?

"No!" said Mashenka firmly, beginning to tremble. "Leave me alone, I beg you."

– Нет! – сказала Машенька решительно, начиная дрожать. – Оставьте меня, умоляю вас.

"Well, God be with you," sighed Nikolai Sergeich, sitting down on a stool by the trunk. "I confess, I’m fond of people who still know how to feel insulted, to feel contempt, and so on. I could sit for an age looking at your indignant face... So then, you won’t stay? I understand... It couldn’t be otherwise... Yes, of course... It’s all very well for you, but as for me – whoa there!.. Not a step out of this cellar. I’d like to go off to one of our estates, but everywhere there sit these scoundrels of my wife’s... stewards, agronomists, devil take them. Mortgaging, re-mortgaging... Don’t catch the fish, don’t tread the grass, don’t break the trees,"

– Ну, бог с вами, – вздохнул Николай Сергеич, садясь на скамеечку около чемодана. – Я, признаться, люблю тех, кто еще умеет оскорбляться, презирать и прочее. Век бы сидел и на ваше негодующее лицо глядел... Так, стало быть, не остаетесь? Я понимаю... Иначе и быть не может... Да, конечно... Вам-то хорошо, а вот мне так – тпррр!.. Ни на шаг из этого погреба. Поехать бы в какое-нибудь наше имение, да там везде сидят эти женины прохвосты... управляющие, агрономы, чёрт бы их взял. Закладывают, перезакладывают... Рыбы не ловить, травы не топтать, деревьев не ломать,

"Nikolai Sergeich!" came Fedosya Vasilyevna’s voice from the drawing room. "Agnia, call the master!"

– Николай Сергеич! – послышался из залы голос Федосьи Васильевны. – Агния, позови барина!

"So you won’t stay?" asked Nikolai Sergeich, quickly rising and going to the door. "You might have stayed, really. In the evenings I’d have come to see you... we’d have talked. Eh? Stay! You’ll leave, and there won’t be a single human face left in the whole house. It’s dreadful, really!"

– Так не остаетесь? – спросил Николай Сергеиx, быстро поднимаясь и идя к двери. – А то бы остались, ей-богу. Вечерком я заходил бы к вам... толковали бы. А? Останьтесь! Уйдете вы, и во всем доме не останется ни одного человеческого лица. Ведь это ужасно!

Nikolai Sergeich’s pale, worn face was pleading, but Mashenka shook her head in refusal, and he, waving his hand, went out.

Бледное, испитое лицо Николая Сергеича умоляло, но Машенька отрицательно покачала головой, и он, махнув рукой, вышел.

Half an hour later she was already on her way.

Через полчаса она была уже в дороге.

Notes

Примечания

The Commotion

Cite this passage

Support this project