THE REQUIEM

ПАНИХИДА

At the Church of the Hodegetria Mother of God, in the village of Verkhniye Zaprudy, the liturgy has just ended. The congregation stirs and streams out of the church. Only one man does not move: the shopkeeper Andrei Andreich, a Verkhniye-Zaprudy man of standing and an old resident. He leans on the railing of the right choir and waits. His shaven, fleshy face, pitted from old pimples, wears at this moment two opposite feelings: submission before the inscrutable workings of fate, and a dull, boundless disdain for the peasant coats and bright headscarves filing past him. Being Sunday, he is dressed like a dandy. He wears a broadcloth coat with yellow bone buttons, blue trousers worn outside his boots, and solid galoshes – the very sort of huge, clumsy galoshes worn only by men who are substantial, sober-minded, and firm in their religious convictions.

В церкви Одигитриевской божией матери, что в селе Верхних Запрудах, обедня только что кончилась. Народ задвигался и валит из церкви. Не двигается один только лавочник Андрей Андреич, верхнезапрудский интеллигент и старожил. Он облокотился о перила правого клироса и ждет. Его бритое, жирное и бугристое от когда-то бывших прыщей лицо на сей раз выражает два противоположных чувства: смирение перед неисповедимыми судьбами и тупое, безграничное высокомерие перед мимо проходящими чуйками и пестрыми платками. По случаю воскресного дня он одет франтом. На нем суконное пальто с желтыми костяными пуговицами, синие брюки навыпуск и солидные калоши, те самые громадные, неуклюжие калоши, которые бывают на ногах только у людей положительных, рассудительных и религиозно убежденных.

His puffy, sleepy eyes are turned toward the iconostasis. He sees the long-familiar faces of the saints, the watchman Matvei puffing out his cheeks as he snuffs the candles, the blackened candlesticks, the threadbare carpet, the sexton Lopukhov darting out of the altar with a prosphora for the churchwarden... All of this has long since been seen and re-seen, as familiar as his own five fingers... One thing only is somewhat strange and out of the ordinary: by the north door stands Father Grigory, not yet having removed his vestments, angrily working his thick eyebrows.

Его заплывшие, ленивые глаза обращены на иконостас. Он видит давно уже знакомые лики святых, сторожа Матвея, надувающего щеки и тушащего свечи, потемневшие ставники, потертый ковер, дьячка Лопухова, стремительно выбегающего из алтаря и несущего ктитору просфору... Всё это давно уже видано и перевидано, как свои пять пальцев... Несколько, впрочем, странно и необыденно только одно: у северной двери стоит отец Григорий, еще не снимавший облачения, и сердито мигает своими густыми бровями.

"Who’s he blinking at like that, God grant him health?" the shopkeeper thinks. "Ah, and now he’s beckoning with his finger! And stamped his foot, if you please... What’s the meaning of this, Mother of God? Who is it he’s after?"

"Кому это он мигает, дай бог ему здоровья? – думает лавочник. – А, и пальцем закивал! И ногой топнул, скажи на милость... Что за оказия, мать царица? Кому это он?"

Andrei Andreich looks around and sees the church now quite empty. Some ten people are crowded by the doors, and even they stand with their backs to the altar.

Андрей Андреич оглядывается и видит совсем уже опустевшую церковь. У дверей столпилось человек десять, да и те стоят спиной к алтарю.

"Come here, since you’re being called! What are you standing there for, like a statue?" he hears Father Grigory’s angry voice. "I’m calling you!"

– Иди же, когда зовут! Что стоишь, как изваяние? – слышит он сердитый голос отца Григория. – Тебя зову!

The shopkeeper looks at Father Grigory’s red, furious face, and only then grasps that the working of the eyebrows and the beckoning finger might have been meant for him. He gives a start, detaches himself from the choir-rail, and, his solid galoshes clattering, walks irresolutely toward the altar.

Лавочник глядит на красное, разгневанное лицо отца Григория и тут только соображает, что миганье бровей и киванье пальца могут относиться и к нему. Он вздрагивает, отделяется от клироса и нерешительно, гремя своими солидными калошами, идет к алтарю.

"Andrei Andreich, was it you who submitted this at the proskomedia, for the repose of Maria?" priest-na-strastnoy-nedele/">the priest asks, angrily flashing his eyes up at the shopkeeper’s fat, sweating face.

– Андрей Андреич, это ты подавал на проскомидию за упокой Марии? – спрашивает батюшка, сердито вскидывая глазами на его жирное, вспотевшее лицо.

"Just so."

– Точно так.

"So it was you who wrote this? You?"

– Так, стало быть, ты это написал? Ты?

And Father Grigory angrily thrusts the little note before his eyes. On this note, submitted by Andrei Andreich at the proskomedia along with the prosphora, is written in large, wavering-looking letters:

И отец Григорий сердито тычет к глазам его записочку. А на этой записочке, поданной Андреем Андреичем на проскомидию вместе с просфорой, крупными, словно шатающимися буквами написано:

"For the repose of the handmaiden of God, the harlot Maria."

"За упокой рабы божией блудницы Марии".

"Just so... I wrote it, sir..." the shopkeeper answers.

– Точно так... я-с написал... – отвечает лавочник.

"How did you dare write such a thing?" the priest whispers slowly, and in his hoarse whisper there is anger, and fright too.

– Как же ты смел написать это? – протяжно шепчет батюшка, и в его сиплом шепоте слышатся гнев и испуг.

The shopkeeper looks at him with dull astonishment, is at a loss, and grows frightened himself: never in his life has Father Grigory spoken in such a tone to a man of standing from Verkhniye Zaprudy! Both are silent for a moment, staring into each other’s eyes. The shopkeeper’s bewilderment is so great that his fat face spreads out in every direction, like spilled dough.

Лавочник глядит на него с тупым удивлением, недоумевает и сам пугается: отродясь еще отец Григорий не говорил таким тоном с верхнезапрудскими интеллигентами! Оба минуту молчат и засматривают друг другу в глаза. Недоумение лавочника так велико, что жирное лицо его расползается во все стороны, как пролитое тесто.

"How did you dare?" the priest repeats.

– Как ты смел? – повторяет батюшка.

"Wh... whom, sir?" Andrei Andreich is at a loss.

– Ко... кого-с? – недоумевает Андрей Андреич.

"You don’t understand?!" Father Grigory whispers, stepping back in astonishment and throwing up his hands. "What have you got on your shoulders – a head, or some other object? You submit a note to the sacrificial table, and on it you write a word that would be indecent even to say in the street! Why are you goggling your eyes at me? Don’t you know the meaning of that word?"

– Ты не понимаешь?! – шепчет отец Григорий, в изумлении делая шаг назад и всплескивая руками. – Что же у тебя на плечах: голова или другой какой предмет? Подаешь записку к жертвеннику, а пишешь на ней слово, какое даже и на улице произносить непристойно! Что глаза пучишь? Нешто не знаешь, какой смысл имеет это слово?

"Is it about the word ’harlot,’ sir, that you mean?" the shopkeeper mutters, reddening and blinking. "But the Lord, in His goodness, that is... He forgave a fallen woman... prepared a place for her, and indeed from the Life of St. Mary of Egypt one can see in what sense that very word is meant, if you’ll excuse me..."

– Это вы касательно блудницы-с? – бормочет лавочник, краснея и мигая глазами. – Но ведь господь, по благости своей, тово... это самое, простил блудницу... место ей уготовал, да и из жития преподобной Марии Египетской видать, в каких смыслах это самое слово, извините...

The shopkeeper wants to bring forward some further argument in his own defense, but grows confused and wipes his lips with his sleeve.

Лавочник хочет привести в свое оправдание еще какой-то аргумент, но путается и утирает губы рукавом.

"So that’s how you understand it!" Father Grigory throws up his hands. "But the Lord forgave – do you understand? – forgave, and you condemn her, you revile her, you call her by an indecent word, and who is it, at that! Your own departed daughter! Not even in secular writing, let alone sacred, will you find such a sin! I tell you again, Andrei: there’s no need to philosophize! Yes, brother, no need to philosophize! If God has given you an inquiring mind and you cannot govern it, then better not to delve into things at all... Don’t delve, and hold your tongue!"

– Вот как ты понимаешь! – всплескивает руками отец Григорий. – Но ведь господь простил – понимаешь? – простил, а ты осуждаешь, поносишь, непристойным словом обзываешь, да еще кого! Усопшую дочь родную! Не только из священного, но даже из светского писания такого греха не вычитаешь! Повторяю тебе, Андрей: мудрствовать не нужно! Да, мудрствовать, брат, не нужно! Коли дал тебе бог испытующий разум и ежели ты не можешь управлять им, то лучше уж не вникай... Не вникай и молчи!

"But she was, after all, sir... forgive me... an actress!" the stunned Andrei Andreich manages to say.

– Но ведь она тово... извините, актерка была! – выговаривает ошеломленный Андрей Андреич.

"An actress! Whatever she was, you must forget it all after her death, and not go writing it on notes!"

– Актерка! Да кто бы она ни была, ты всё после ее смерти забыть должен, а не то что на записках писать!

"That’s true..." the shopkeeper agrees.

– Это точно... – соглашается лавочник.

"You ought to be given a penance," booms deacon-panihida/">the deacon from deep within the altar, looking scornfully at Andrei Andreich’s abashed face, "then you’d stop your philosophizing! Your daughter was a well-known actress. Her death was even written up in the newspapers... Philosopher!"

– Наложить бы на тебя эпитимию, – басит из глубины алтаря дьякон, презрительно глядя на сконфуженное лицо Андрея Андренча, – так перестал бы умствовать! Твоя дочь известная артистка была. Про ее кончину даже в газетах печатали... Филозоф!

"Well, of course... indeed..." the shopkeeper mutters, "it’s not a fitting word, but I didn’t mean it to condemn her, Father Grigory, I meant it in a godly way... so that it would be plainer to you whom you were praying for. They write all sorts of things in the memorial lists, after all – the infant John, the drowned Pelageya, Yegor the warrior, the slain Pavel, and so on... So that’s how I meant it too."

– Оно, конечно... действительно... – бормочет лавочник, – слово неподходящее, но я не для осуждения, отец Григорий, а хотел по-божественному... чтоб вам видней было, за кого молить. Пишут же в поминальницах названия разные, вроде там младенца Иоанна, утопленницы Пелагеи, Егора-воина, убиенного Павла и прочее разное... Так и я желал.

"It was unwise, Andrei! God will forgive you, but be careful another time. Above all, don’t philosophize, and think as others do. Make ten prostrations and go."

– Неразумно, Андрей! Бог тебя простит, но в другой раз остерегись. Главное, не мудрствуй и мысли по примеру прочих. Положи десять поклонов и ступай.

"I hear, sir," says the shopkeeper, glad that the lecture is over, and once more giving his face an expression of importance and dignity. "Ten prostrations? Very good, sir, I understand. And now, Father, allow me a request... Seeing as I am, after all, her father... you know how it is, and whatever she may have been, she was still my daughter, so I... forgive me... wished to ask you to serve a requiem for her today. And you too, Father Deacon, if you’ll allow it!"

– Слушаю, – говорит лавочник, радуясь, что нотация уже кончилась, и опять придавая своему лицу выражение важности и степенства. – Десять поклонов? Очень хорошо-с, понимаю. А теперь, батюшка, дозвольте к вам с просьбой... Потому, как я все-таки отец ей... сами знаете, а она мне, какая там ни на есть, все-таки дочь, то я тово... извините, собираюсь просить вас сегодня отслужить панихиду. И вас дозвольте просить, отец дьякон!

"Now that is good!" says Father Grigory, taking off his vestments. "For that I commend you. It can be approved... Well, go along! We’ll come out presently."

– Вот это хорошо! – говорит отец Григорий, разоблачаясь. – За это хвалю. Можно одобрить... Ну, ступай! Мы сейчас выйдем.

Andrei Andreich strides away from the altar with dignity, and, flushed, his face wearing a solemn, requiem-fitting expression, comes to a stop in the middle of the church. The watchman Matvei sets a little table with kolivo before him, and, a little while later, the requiem begins.

Андрей Андреич солидно шагает от алтаря и красный, с торжественно-панихидным выражением лица останавливается посреди церкви. Сторож Матвей ставит перед ним столик с коливом, и, немного погодя, панихида начинается.

The church is silent. Only the metallic sound of the censer is heard, and a drawn-out singing... Beside Andrei Andreich stand the watchman Matvei, the midwife Makaryevna, and her little son, withered-armed Mitka. There is no one else. The sexton sings badly, in an unpleasant, muffled bass, but the melody and the words are so mournful that the shopkeeper little by little loses his air of dignity and sinks into sorrow. He remembers his little Mashutka... He remembers that she was born to him while he was still in service as a footman to the Verkhniye-Zaprudy gentlefolk. Caught up in a footman’s bustle, he hardly noticed how his little girl grew. That whole long stretch of time, when she was forming into a graceful creature with a flaxen little head and large, pensive eyes like kopecks, passed by him unnoticed. She was brought up, as all children of favorite footmen generally are, in soft living, near the young ladies of the house. The gentlefolk, having nothing better to do, taught her to read, to write, to dance; he himself did not interfere in her upbringing. Only rarely, chancing to meet her somewhere by the gate or on a stair landing, would he remember that she was his daughter, and set about, as far as his leisure allowed, teaching her prayers and sacred history. Oh, even then he had a reputation as an expert in the rules and the Scriptures! However stern and dignified the father’s face might be, the little girl listened to him willingly. She repeated the prayers after him, yawning, but when he, stammering and trying to speak in a more elaborate style, began telling her stories, she turned all into ears. Esau’s mess of lentils, the punishment of Sodom, and the sufferings of the little boy Joseph made her turn pale and open wide her blue eyes.

В церкви тишина. Слышен только металлический звук кадила да протяжное пение... Возле Андрея Андреича стоят сторож Матвей, повитуха Макарьевна и ее сынишка, сухорукий Митька. Больше никого нет. Дьячок поет плохо, неприятным, глухим басом, но напев и слова так печальны, что лавочник мало-помалу теряет выражение степенства и погружается в грусть. Вспоминает он свою Машутку... Он помнит, что родилась она у него, когда он еще служил лакеем у верхнезапрудских господ. За лакейской суетой он и не замечал, как росла его девочка. Тот длинный период, когда она формировалась в грациозное создание с белокурой головкой и большими, как копейки, задумчивыми глазами, прошел для него незамеченным. Воспитывалась она, как и вообще все дети фаворитов-лакеев, в белом теле, около барышень. Господа, от нечего делать, выучили ее читать, писать, танцевать, он же в ее воспитание не вмешивался. Изредка разве, случайно, сойдясь с ней где-нибудь у ворот или на площадке лестницы, он вспоминал, что она его дочь, и начинал, насколько хватало досуга, учить ее молитвам и священной истории. О, и тогда еще он слыл за знатока уставов и св. писания! Девочка, как ни хмуро и ни солидно было лицо отца, охотно слушала его. Молитвы повторяла она за ним зевая, но зато, когда он, заикаясь и стараясь выражаться пофигуристее, начинал рассказывать ей истории, она вся превращалась в слух. Чечевица Исава, казнь Содома и бедствия маленького мальчика Иосифа заставляли ее бледнеть и широко раскрывать голубые глаза.

Then, when he gave up service as a footman and, with his savings, opened a little shop in the village, Mashutka went off to Moscow with the gentlefolk...

Затем, когда он бросил лакейство и на скопленные деньги открыл в селе лавочку, Машутка уехала с господами в Москву...

Three years before her death she came to visit her father. He hardly recognized her. This was a young, slender woman, with the manners of a lady and dressed in the fashion of the gentry. She spoke cleverly, as if out of a book, smoked tobacco, and slept until noon. When Andrei Andreich asked her what her occupation was, she, looking him boldly straight in the eye, announced: "I am an actress!" Such frankness seemed to the former footman the very height of shamelessness. Mashutka began to boast a little of her successes and her actress’s life, but, seeing that her father only turned purple and threw up his hands, fell silent. And in silence, not looking at one another, they lived out some two weeks together, until the very day of her departure. Before leaving, she begged her father to go for a walk with her along the riverbank. Uneasy as he felt walking in broad daylight, before the eyes of all honest folk, with his actress daughter, he nonetheless gave in to her request...

За три года до своей смерти она приезжала к отцу. Он едва узнал ее. Это была молодая, стройная женщина, с манерами барыни и одетая по-господски. Говорила она по-умному, словно по книге, курила табак, спала до полудня. Когда Андрей Андреич спросил ее, чем она занимается, она, смело глядя ему прямо в глаза, объявила: "Я актриса!" Такая откровенность показалась бывшему лакею верхом цинизма. Машутка начала было хвастать своими успехами и актерским житьем, но, видя, что отец только багровеет и разводит руками, умолкла. И молча, не глядя друг на друга, они прожили недели две, до самого отъезда. Перед отъездом она упросила отца пойти погулять с ней по берегу. Как ни жутко ему было гулять среди бела дня, на глазах всего честного народа с дочкой актрисой, но он уступил ее просьбам...

"What wonderful country you have here!" she exclaimed as they walked. "What ravines, what marshes! God, how beautiful my homeland is!"

– Какие чудные у вас места! – восхищалась она, гуляя. – Что за овраги и болота! Боже, как хороша моя родина!

And she began to weep.

И она заплакала.

"These places only take up space..." thought Andrei Andreich, looking dully at the ravines and failing to understand his daughter’s rapture. "There’s about as much profit in them as there is milk from a billy goat."

"Эти места только место занимают... – думал Андрей Андреич, тупо глядя на овраги и не понимая восторга дочери. – От них корысти, как от козла молока".

And she wept, and wept, and breathed in greedily with her whole breast, as though she sensed that she had not much longer left to breathe...

А она плакала, плакала и жадно дышала всей грудью, словно чувствовала, что ей недолго еще осталось дышать...

Andrei Andreich shakes his head, like a horse that has been bitten, and, to drown out these heavy memories, begins crossing himself rapidly...

Андрей Андреич встряхивает головой, как укушенная лошадь, и, чтоб заглушить тяжелые воспоминания, начинает быстро креститься...

"Remember, O Lord," he mutters, "Thy departed handmaiden, the harlot Maria, and forgive her sins, voluntary and involuntary..."

– Помяни, господи, – бормочет он, – усопшую рабу твою блудницу Марию и прости ей вольная и невольная...

The indecent word again slips off his tongue, but he does not notice it: what has lodged firmly in a mind, it seems, cannot be pried loose even with a nail, let alone by Father Grigory’s admonitions! Makaryevna sighs and whispers something, drawing in her breath, withered-armed Mitka has grown thoughtful about something...

Непристойное слово опять срывается с его языка, но он не замечает этого: что прочно засело в сознании, того, знать, не только наставлениями отца Григория, но и гвоздем не выковыришь! Макарьевна вздыхает и что-то шепчет, втягивая в себя воздух, сухорукий Митька о чем-то задумался...

"...where there is no sickness, nor sorrow, nor sighing..." drones the sexton, covering his right cheek with his hand.

–...идеже несть болезни, печалей и воздыхания... – гудит дьячок, прикрывая рукой правую щеку.

A bluish smoke streams from the censer and bathes in the wide, slanting ray of light that crosses the church’s gloomy, lifeless emptiness. And it seems as though, together with the smoke, the soul of the departed woman herself drifts in that ray of light. The little streams of smoke, like a child’s curls, eddy, rise upward toward the window, and seem to shy away from the grief and sorrow that fill that poor soul.

Из кадила струится синеватый дымок и купается в широком косом луче, пересекающем мрачную, безжизненную пустоту церкви. И кажется, вместе с дымом носится в луче душа самой усопшей. Струйки дыма, похожие на кудри ребенка, кружатся, несутся вверх к окну и словно сторонятся уныния и скорби, которыми полна эта бедная душа.

Notes

Примечания

The Requiem

Cite this passage

Support this project