A Personage
Персона
Headnote
1 A Personage (“Persona” in the original) is a brief comic sketch from 1885, published in the years when Chekhov was turning out short, fast pieces for the humor magazines under and around the byline “Antosha Chekhonte.” Its premise is a newspaper advertisement: a provincial tax inspector’s office is hiring a copyist for a modest salary, and applicants must submit a written account of their life along with their petition.
The story follows Misha Nabaldashnikov, an unemployed young man living on his mother’s charity and his uncle’s cast-off trousers, as he talks himself into believing the job – and the inspector who offers it – carries far more grandeur than either really does. His labored, repeatedly rewritten autobiography, earnest and clumsy by turns, is the comic centerpiece: a small, striving document written by someone convinced that fine style might be the difference between rescue and ruin. The joke, familiar from Chekhov’s early gallery of petty officialdom, lands on the deflating final scene, when the self-important “personage” of the title turns out to be a minor clerk in a borrowed dressing gown who has never even read the petition – the post was never open at all.
It is slight, quick work, closer to a comic anecdote than a fully developed story, but it already shows Chekhov’s eye for the gap between how his characters see their own small lives and how those lives actually look from outside.
"A vacancy for the position of copyist is available in the office of the Mr. Tax Inspector, salary 250 rubles a year. Persons who have completed at least a district school or 3 classes of gymnasium should apply in writing, enclosing an account of their life, addressing the petition to the Mr. Tax Inspector at the house of Podzhilkina on Goose Street."
"Вакансия на должность писца имеется в канцелярии г. Податного инспектора, на жалованье 250 руб. в год. Лица, окончившие по меньшей мере уездное училище или 3 кл. гимназии, должны обращаться письменно с приложением своего жизнеописания, адресуя прошение на имя г. Податного инспектора в д. Поджилкиной по Гусиной улице".
Having read this advertisement for the twentieth time, Misha Nabaldashnikov, a young man with a pimply forehead and a nose red from a chronic cold, in trousers the color of coffee, paced about, thought a while, and said, addressing his mamma:
Прочитав в двадцатый раз это объявление, Миша Набалдашников, молодой человек с прыщеватым лбом, с, носом красным от застарелого насморка, в брюках кофейного цвета, походил, подумал и сказал, обращаясь к своей мамаше:
"I finished not three classes of gymnasium but four. My handwriting is absolutely splendid, fit for a writer or a minister. Well now, and the salary, you see for yourself, is splendid too – 20 rubles a month! Given how poor we are, I’d have taken it for five! Say what you like, it’s the most suitable place there could be, couldn’t ask for better... Only there’s one nasty thing about it, mamma: I have to write an account of my life!"
– Кончил я не три класса гимназии, а четыре. Почерк у меня великолепнейший, хоть в писатели или в министры иди. Ну-с, а жалованье, сами видите, великолепное – 20 руб. в месяц! При нашей бедности я бы и за пять пошел! Что ни говорите, а место самое подходящее, лучше и не надо... Только вот одно тут скверно, мамаша: жизнеописание писать нужно!
"Well, so what of it? Sit down and write it..."
– Ну, так что ж? Возьми и напиши...
"Easy to say: write it! To compose an account of one’s life you need to have talent, and how am I to write it without talent? And to write it any old way, carelessly, higgledy-piggledy, you understand yourself that’s not proper. This isn’t some composition to hand in to a teacher, it’s to go with a petition, to the office, along with the documents! It’s not enough that it should be on good paper and written cleanly, it also needs to be in a good style... Of course! What did you think? If you look at Tax Inspector Ivan Andreich from the outside, he’s no great shakes – a provincial secretary, went six years without a post and is in debt to every shop, but if you look into it properly, no-o, mamma, he’s a personage, an important figure! Did you see what it says in the advertisement? ’Addressing the petition’... A pe-ti-tion! And petitions, mamma, are only submitted to significant persons! Nobody submits petitions to the likes of you and me, or to Uncle Nil Kuzmich!"
– Легко сказать: напиши! Чтоб сочинить жизнеописание, нужно талант иметь, а как его без таланта напишешь? А написать как-нибудь, зря, пятое через десятое, сами понимаете, неловко. Тут ведь сочинение не учителю подавать, а при прошении, в канцелярию вместе с документами! Мало того, чтоб было на хорошей бумаге и чисто написано, нужно еще, чтоб хороший слог был... Конечно! А то как вы думали? Ежели этак со стороны поглядеть на податного инспектора Ивана Андреича, то он не важная шишка... Губернский секретарь, шесть лет без места ходил и по всем лавочкам должен, но ежели вникнуть, то не-е-т, мамаша, это персона, важная личность! Видали, что в объявлении сказано? "Адресуя прошение"... Про-ше-ние! А прошения ведь подаются только значительным лицам! Нам с вами или дяденьке Нилу Кузьмичу не подадут прошения!
"That’s true enough..." mamma agreed. "But what does he need your account of your life for?"
– Это так... – согласилась мамаша. – А на что ему понадобилось твое жизнеописание?
"That I cannot tell you... It must be necessary!"
– Этого не могу вам сказать... Должно быть, нужно!
Misha read the advertisement once more, paced from corner to corner, and gave himself up to daydreams... Whoever has ever in his life sat without a post and languished in idleness knows how such advertisements stir the soul. Misha, who since leaving gymnasium had not eaten a single bite without being reproached for being a sponger, who paraded about in Uncle Nil Kuzmich’s old trousers and went out into the street only in the evenings, when his torn boots and shabby jacket could not be seen, took heart at the mere possibility of getting a post. 20 rubles a month – that is no small sum. True, you won’t buy horses with it or throw a wedding, but it’s quite enough that, as Misha dreamed, in the very first month he could buy himself new trousers, boots, a cap, a little accordion, and give his mother five or six rubles for provisions. However that might be, a small salary is far better than a great want of money. But it was not so much the 20 rubles that occupied Misha’s mind as that blessed time when his mother would stop needling him about his idleness and bawling him out in passing, and Uncle Nil Kuzmich would cease his lectures and solemn vows to thrash his freeloading nephew.
Миша еще раз прочел объявление, заходил из угла в угол и отдался мечтам... Кто хоть раз в жизни сидел без места и томился от безделья, тот знает, как взбудораживают душу объявления вроде вышеписанного. Миша, с самой гимназии не съевший ни одного куска без того, чтоб его не попрекнули в дармоедстве, щеголявший в старых брюках дяденьки Нила Кузьмича и выходивший на улицу только по вечерам, когда не видно было его рваных сапог и облезлого пиджака, воспрянул духом от одной только возможности получить место. 20 рублей в месяц – деньги не малые. Правда, на них лошадей не заведешь и свадьбы не сыграешь, но зато их вполне достаточно, чтобы в первый же месяц, как мечтал Миша, купить себе новые брюки, сапоги, фуражку, гармонийку и дать матери на провизию рублей 5-6. Как бы там ни было, маленькое жалованье гораздо лучше большого безденежья. Но Мишу не так занимали 20 рублей, как то блаженное время, когда мать перестанет колоть ему глаза его тунеядством и походя реветь, а дядюшка Нил Кузьмич прекратит свои нотации и клятвенные обещания выпороть племянника-дармоеда.
"Instead of shuffling from corner to corner," his mamma broke into his reverie, "you’d do better to sit down and compose it..."
– Чем шморгать-то из угла в угол, – перебила его мечтания мамаша, – сел бы лучше да и сочинил...
"I don’t know how to compose things, mamma," Misha sighed. "I confess, I’ve sat down to write some five times already, and nothing whatever comes of it. I want to write cleverly, and out it comes plain, as if I were writing to my aunt in Kremenchug..."
– Не умею я, мамаша, сочинять, – вздохнул Миша. – Признаться, я уж раз пять садился за писанье, а ни черта у меня не выходит. Хочу писать по-умному, а выходит просто, словно тетке в Кременчуг пишешь...
"Never mind that it’s plain... The Inspector won’t hold it against you... For my motherly prayers and patience the Lord will soften his heart: he won’t be angry, whatever happens... I daresay he himself, at your age, was no great scholar either!"
– Ничего, что просто... Инспектор не взыщет... За мои матерние молитвы и терпение господь смягчит его сердце: не рассердится, ежели что... Небось, и сам-то он в твои годы не бог весть как учен был!
"Perhaps I’ll try again, only I know nothing will come of it... All right, I’ll try..."
– Пожалуй, еще попробую, только знаю, что опять ничего не выйдет... Хорошо, попробую...
Misha sat down at the table, laid a sheet of paper before himself, and fell to thinking. After staring long at the ceiling, he took up his pen and, flourishing his wrist the way all admirers of their own handwriting do, began: "Your Excellency! I was born in 1867 in the town of K. to my father Kirill Nikanorovich Nabaldashnikov and my mother Natalia Ivanovna. My father served at the sugar factory of the merchant Podgoisky as a clerk and received 600 rubles a year. Then he left his post and lived for a long time without a place. Then..."
Миша сел за стол, положил перед собой лист бумаги и задумался. После долгого таращенья глаз на потолок он взял перо и, раскачав кисть руки, как это делают все почитатели собственного почерка, начал: "Ваше высокоблагородие! Родился я в 1867 году в городе К. от отца Кирилла Никаноровича Набалдашникова и матери Наталии Ивановны. Отец мой служил на сахарном заводе купца Подгойского в конторщиках и получал 600 рублей в год. Потом он уволился и долго жил без места. Потом..."
Further on, his father took to drink and died of it, but this was already a family secret which Misha had no wish to disclose to His Excellency. Misha thought a little, crossed out everything he had written, and, after some reflection, wrote the same thing over again...
Дальше отец спился и умер от пьянства, но это уж была семейная тайна, которую Мише не хотелось сообщать его высокоблагородию. Миша подумал немного, зачеркнул всё написанное и, после некоторого размышления, написал снова то же самое...
"Then he passed away," he continued, "in poverty, mourned by his wife and his tenderly loving son, who was the only one he had, myself, Mikhail. When I turned 9, I was placed in the preparatory class, Podgoisky paying for me, but when my father left his service and stopped paying for me, I left in the 4th class. I studied middling well, sitting two years each in the 1st and 3rd classes, but for penmanship and conduct I always received top marks." And so on.
"Потом он скончался, – продолжал он, – в бедности, оплакиваемый женой и горячо любящим сыном, который у него был только я один, Михаил. Когда мне исполнилось 9 лет, меня отдали в приготовительный класс, за меня платил Подгойский, но когда отец уволился от него и он перестал за меня платить, я вышел из IV класса. Учился я посредственно, в I и III классе сидел по 2 года, но по чистописанию и поведению получал всегда пять". И т. д.
Misha filled a whole sheet. He wrote sincerely, but muddledly, without any plan or chronological order, repeating himself and getting confused. What came out was something smeared, long, and childishly naive... Misha finished thus: "At present I live on the means of my mother, who has no means of livelihood whatever, and therefore I most humbly beg Your Excellency to give me a post, that I may live and feed my ailing mother, who also begs you. And forgive the trouble I am causing." (Signature).
Исписал Миша целый лист. Писал он искренно, но бестолково, без всякого плана и хронологического порядка, повторяясь и путаясь. Вышло что-то размазанное, длинное и детски-наивное... Кончил Миша так: "Теперь же я живу на средства моей матери, которая не имеет никаких средств к жизни, а потому всепокорнейше прошу Ваше высокоблагородие, дайте мне место, чтоб я мог жить и кормить мою болезненную мать, которая тоже просит Вас. И извините за беспокойство" (Подпись).
The next day, after long hesitations and bashful indecision, this account of his life was copied out fair and, together with the documents, sent off to its destination, and two weeks later Misha, worn out with waiting and trembling all over, stood in the anteroom of the tax inspector’s office, waiting for the reward of his composition.
На другой день, после долгих ломаний и застенчивой нерешительности, это жизнеописание было переписано начисто и вместе с документами отправлено по назначению, а через две недели Миша, истомившийся от ожиданий, дрожа всем телом, стоял в передней податного инспектора и ждал гонорара за свое сочинение.
"Allow me to ask, where is the office here?" he asked, peering from the anteroom into a large, sparsely furnished room, where on a sofa lay some red-haired man in slippers and a summer cloak instead of a dressing gown.
– Позвольте узнать, где здесь канцелярия? – спросил он, заглядывая из передней в большую, скудно меблированную комнату, где на диване лежал какой-то рыжий человек в туфлях и в летней крылатке вместо халата.
"And what do you want?" asked the red-haired man.
– А что вам нужно? – спросил рыжий человек.
"I, that is... two weeks ago I submitted a petition... for the post of copyist... May I see Mr. the Inspector?"
– Тут я... две недели тому назад прошение подал... о месте писца... Могу я видеть г. инспектора?
"This is simply outrageous..." muttered the red-haired man, giving his face a suffering expression and wrapping himself in his cloak. "A hundred people a day! They just keep coming and coming! Is it really true, gentlemen, that you have nothing else to do but pester me?"
– Это просто возмутительно... – пробормотал рыжий, придавая своему лицу страдальческое выражение и запахиваясь в крылатку. – Сто человек на день! Так и ходят, так и ходят! Да неужели, господа, у вас другого дела нет, как только мне мешать?
The red-haired man jumped up, planted his feet apart, and said, clipping out every word:
Рыжий вскочил, расставил ноги и сказал, отчеканивая каждое слово:
"I’ve told everyone a thousand times already that I have a copyist! I have one, I have one, and I have one! It’s high time you all stopped coming! I already have a copyist! Tell that to everyone!"
– Тысячу раз говорил уж я всем, что у меня писец есть! Есть, есть и есть! Пора уже перестать ходить! Уж есть у меня писец! Так всем и передайте!
"I beg your pardon, sir..." Misha mumbled. "I didn’t know, sir..."
– Виноват-с... – забормотал Миша. – Я не знал-с...
And, bowing awkwardly, Misha went out... His reward – alas and alack!
И, неловко поклонившись, Миша вышел... Гонорар – увы и ах!
Notes
Примечания