A First Debut
Первый дебют. (рассказ)
Headnote
1 A First Debut (“Pervyi debyut”) is a short comic sketch Chekhov published in 1885, drawing on the world he knew well from his own family circle and from Moscow’s minor courts: the newly minted legal profession created by the judicial reforms of the 1860s, with its raw young advocates fresh out of law school and eager to prove themselves.
The story follows Pyatyorkin, an assistant to a sworn attorney, riding home by cart from his first-ever criminal defense in a provincial district town. Convinced the trial was a total humiliation – that the defendant duped him, that the jury sneered at him, that the opposing lawyers mocked him without mercy – he seethes with wounded pride through a miserable, muddy night journey. Forced by the weather to take shelter in a forester’s hut, he finds himself sharing a room with the very two men, the assistant prosecutor and the civil plaintiff, whom he believes tormented him in court. What follows is a small comedy of wounded vanity: imagined slights over a shortage of tea and sugar, a young man’s furious inner monologue running against the older men’s genial indifference, and finally a breakdown of tears that turns out to be less a crisis than an initiation. The senior lawyer’s fatherly response – that every advocate remembers his own disastrous-seeming first case, and that the humiliation was mostly in the debutant’s own head – gives the story its gentle, consoling turn.
It is a slight piece, closer to anecdote than to Chekhov’s mature fiction, but it displays the hallmarks of his early comic manner: brisk pacing, absurdly escalating self-pity rendered through free indirect style, and a punchline built on the gap between how a young man perceives himself and how the world actually sees him.
(A STORY)
(РАССКАЗ)
Pyatyorkin, assistant to a sworn attorney, is riding back on a plain peasant’s cart from the wretched little district town of N, where he had gone to defend a shopkeeper accused of arson. His soul felt vile, as it never had before. He felt himself insulted, ruined, spat upon. It seemed to him that the day just past – the day of his long-awaited and much-promised debut – had crippled forever his career, his faith in people, his whole outlook on life.
Помощник присяжного поверенного Пятеркин возвращается на простой крестьянской телеге из уездного городишка N, куда ездил защищать лавочника, обвинявшегося в поджоге. На душе у него было гнусно, как никогда. Он чувствовал себя оскорбленным, провалившимся, оплеванным. Ему казалось, что истекший день, день его долгожданного и многообещавшего дебюта, искалечил на веки вечные его карьеру, веру в людей, мировоззрение.
In the first place, he had been hideously and cruelly deceived by the defendant. Before the trial the shopkeeper had blinked his eyes so sincerely and painted his innocence in such plain, heartfelt colors that all the evidence gathered against him had seemed, to the eyes of a psychologist and physiognomist (which the young defender considered himself to be) mere high-handed stretching, quibbling, and prejudice. But at the trial the shopkeeper turned out to be a rogue and a scoundrel, and poor psychology went to the devil.
Во-первых, его безобразно и жестоко надул обвиняемый. До суда лавочник так искренно мигал глазами и так чистосердечно, просто расписывал свою невинность, что все собранные против него улики в глазах психолога и физиономиста (каковыми считал себя юный защитник) имели вид бесцеремонных натяжек, придирок и предубеждений. На суде же лавочник оказался плутом и дрянью, и бедная психология пошла к чёрту.
In the second place – he, Pyatyorkin, felt he had conducted himself impossibly at the trial: he had stammered, gotten tangled in his questions, stood up in front of witnesses, blushed stupidly. His tongue simply would not obey him and stumbled in plain speech as if over tongue-twisters. He delivered his speech listlessly, as though through a fog, looking over the heads of the jurymen. He spoke, and the whole time it seemed to him that the jurymen were looking at him mockingly, contemptuously.
Во-вторых, – он, Пятеркин, казалось ему, вел себя на суде невозможно: заикался, путался в вопросах, вставал перед свидетелями, глупо краснел. Язык его совсем не слушался и в простой речи спотыкался, как в скороговорках. Речь свою говорил он вяло, словно в тумане, глядя через головы присяжных. Говорил и всё время казалось ему, что присяжные глядят на него насмешливо, презрительно.
In the third place, and worst of all, the assistant prosecutor and the civil plaintiff, an old, seasoned lawyer, had behaved in no comradely fashion at all. It seemed to him they had agreed together to ignore the defender, and if they raised their eyes to him at all, it was only to exercise their glibness on him, to mock him, to snap at him for effect. Irony and a condescending tone could be heard in their speeches. They spoke as though apologizing that the defender was such a little fool and lamb. Pyatyorkin could not bear it in the end. During the recess he ran up to the civil plaintiff and, trembling all over, poured out a heap of insolent remarks at him. Then, when the session had ended, he caught up with the assistant prosecutor on the stairs and served him a pill of his own.
В-третьих, что хуже всего, товарищ прокурора и гражданский истец, старый, матерый адвокат, вели себя не товарищески. Они, казалось ему, условились игнорировать защитника и если поднимали на него глаза, то только для того, чтобы поупражнять на нем свою развязность, поглумиться, эффектно окрыситься. В их речах слышались ирония и снисходительный тон. Говорили они и точно извинения просили, что защитник такой дурачок и барашек. Пятеркин в конце концов не вынес. Во время перерыва он подбежал к гражданскому истцу и, дрожа всем телом, наговорил ему кучу дерзостей. Потом, когда заседание кончилось, он нагнал на лестнице товарища прокурора и этому поднес пилюлю.
In the fourth place... But indeed, if one were to list everything that now churned and gnawed at my hero’s heart, one would need a fifth place, a sixth... up to the hundredth...
В-четвертых... Впрочем, если перечислять всё то, что мутило и сосало теперь за сердце моего героя, то нужно в-пятых, шестых... до сотых включительно...
"Disgrace... vileness!" he suffered, sitting in the cart and hiding his ears in his collar. "It’s finished! To the devil with the law! I’ll bury myself somewhere in the backwoods, in solitude... far from these gentlemen... far from all this squabbling."
"Позор... мерзость! – страдал он, сидя в телеге и пряча свои уши в воротник. – Кончено! К чёрту адвокатура! Заберусь куда-нибудь в глушь, в уединение... подальше от этих господ... подальше от этих дрязг".
"Will you drive on, damn you!" he pounced on the driver. "What are you dawdling for, as if you were driving a corpse to his wedding? Get on!"
– Да езжай же, чёрт тебя возьми! – набросился он на возницу. – Что ты едешь, точно мертвого жениться ведешь? Гони!
"Get on, get on..." the driver mimicked him. "Can’t you see what the road’s like? Even the devil himself would wear out chasing along this. This isn’t weather, it’s the Lord’s own punishment."
– Гони... гони... – передразнил возница. – Нешто не видишь, какая дорога? Чёрта погони, так и тот замучается. Это не погода, а наказание господне.
The weather was foul. It seemed to be raging, hating, and suffering together with Pyatyorkin. Through the air, black as soot, a cold, damp wind blew and whistled in every key. Rain was falling. Under the wheels the snow whimpered, mixed with clinging mud. The potholes, ruts, and washed-out little bridges had no end.
Погода была отвратительная. Она, казалось, негодовала, ненавидела и страдала заодно с Пятеркиным. В воздухе, непроглядном, как сажа, дул и посвистывал на все лады холодный влажный ветер. Шел дождь. Под колесами всхлипывал снег, мешавшийся с вязкою грязью. Буеракам, колдобинам и размытым мостикам не было конца.
"Can’t see a blessed thing," the driver went on. "At this rate we won’t get there before morning. We’ll have to stop the night at Luka’s."
– Зги не видать... – продолжал возница. – Этак мы и до утра не доедем. Придется на ночь у Луки остановиться.
"Whose place?"
– У какого Луки?
"There’s an old fellow lives that way, in the forest, along the road. Keeps him on as a sort of forester. And look, there’s his hut itself."
– Тут по дороге в лесу старик такой живет. Заместо лесника его держут. Да вот она и изба самая.
A hoarse dog’s bark was heard, and among the bare branches a dim little light began to flicker. However much of a misanthrope you may be, if on a raw, dark night you catch sight of a light in the forest, you will inevitably feel drawn toward people. The same thing happened to Pyatyorkin. When the cart stopped by the hut, from whose single little window a light peeped out timidly and welcomingly, he felt easier at heart.
Послышался хриплый собачий лай, и между голыми ветками замелькал тусклый огонек. Каким бы вы ни были мизантропом, но если ненастною, глухою ночью вы увидите лесной огонек, то вас непременно потянет к людям. То же случилось и с Пятеркиным. Когда телега остановилась у избы, из единственного окошечка которой робко и приветливо выглядывал свет, ему стало легче,
"Greetings, old man!" he said affectionately to Luka, who was standing in the entryway scratching his belly with both hands. "May one spend the night with you?"
– Здорово, старик! – сказал он ласково Луке, который стоял в сенях и обеими руками чесал себе живот. – Можно у тебя переночевать?
"Y-you may..." Luka muttered. "There’s two already here... Please, step into the little room..."
– Мо...можно... – проворчал Лука. – Тут уж есть двое... Пожалуйте в светелку...
Pyatyorkin bent down, entered the little room, and... his misanthropy returned to him in full force. At a small table, by the light of a tallow candle, sat two men who had had such a powerful effect on his mood: the assistant prosecutor von Pach and the civil plaintiff Semechkin. Like Pyatyorkin, they were returning from N and had likewise ended up at Luka’s. Seeing the defender come in, both were pleasantly surprised and jumped up.
Пятеркин нагнулся, вошел в светелку и... мизантропия воротилась к нему во всей своей силе. За маленьким столом, при свете сальной свечки, сидели два человека, имевших такое сильное влияние на его настроение: товарищ прокурора фон Пах и гражданский истец Семечкин. Подобно Пятеркину, они возвращались из N и тоже попали к Луке. Увидев входящего защитника, оба они приятно удивились и привскочили.
"Colleague! What brings you here?" they cried. "The foul weather drove you here too? Welcome, welcome! Sit down, sit down."
– Коллега! Какими судьбами? – заговорили они. – И вас загнало сюда ненастье? Милости просим! Присаживайтесь.
Pyatyorkin had thought that on seeing him they would turn away, feel awkward, and fall silent, and so such a friendly reception struck him as, to say the least, insolence.
Пятеркин думал, что, увидев его, они отвернутся, почувствуют неловкость и умолкнут, а потому такая дружеская встреча показалась ему по меньшей мере нахальством.
"I don’t understand..." he muttered, shrugging his shoulders with dignity. "After what has passed between us, I... I am even astonished!"
– Я не понимаю... – пробормотал он, с достоинством пожимая плечами. – После того, что между нами произошло, я... я даже удивляюсь!
Von Pach looked at Pyatyorkin in surprise, shrugged his shoulders, and, turning back to Semechkin, went on with the conversation he had broken off:
Фон Пах удивленно поглядел на Пятеркина, пожал плечами и, повернувшись к Семечкину, продолжал прерванную беседу:
"Well now, I’m reading the inquest report... And in this inquest, my dear fellow, it’s one contradiction on top of another... Take this, for instance – the district constable writes that the deceased peasant woman Ivanova, when she left her guests, was dead drunk, and died after walking three versts on foot. Now how could she have walked three versts on foot if she was dead drunk? Well, isn’t that a contradiction? Eh?"
– Ну-с, читаю я дознание... А в дознании, батенька, противоречие на противоречии... Пишет, например, становой, что умершая крестьянка Иванова, когда ушла от гостей, была мертвецки пьяна и умерла, пройдя три версты пешком. Как она могла пройти три версты пешком, если была мертвецки пьяна? Ну, разве это не противоречие? А?
While von Pach was holding forth in this manner, Pyatyorkin sat down on the bench and set about examining his temporary lodging... A light in the forest is poetic only from a distance; up close it is wretched prose... Here it lit up a small, gray little chamber with crooked walls and a sooty ceiling. In the right-hand corner hung a dark icon; from the left, an ungainly stove gaped like a gloomy hollow. Along a beam on the ceiling ran a long pole, from which a cradle had once swung. A rickety little table and two narrow, wobbly benches made up the whole of the furniture. It was dark, close, and cold. It smelled of mildew and tallow smoke.
Пока фон Пах таким образом разглагольствовал, Пятеркин сел на скамью и принялся осматривать свое временное жилище... Лесной огонек поэтичен только издалека, вблизи же он – жалкая проза... Здесь освещал он маленькую, серую каморку с кривыми стенами и с закопченным потолком. В правом углу висел темный образ, из левого мрачным дуплом глядела неуклюжая печь. На потолке по балкам тянулся длинный шест, на котором когда-то качалась колыбель. Ветхий столик и две узкие, шаткие скамьи составляли всю мебель. Было темно, душно и холодно. Пахло гнилью и сальной гарью.
"Swine..." thought Pyatyorkin, glancing sidelong at his enemies. "They insulted a man, trampled him in the mud, and now they sit here chatting as if nothing had happened."
"Свиньи... – подумал Пятеркин, косясь на своих врагов. – Оскорбили человека, втоптали его в грязь и беседуют теперь, как ни в чем не бывало".
"Listen," he turned to Luka, "haven’t you got another room? I can’t stay in here."
– Послушай, – обратился он к Луке, – нет ли у тебя другой комнаты? Я здесь не могу быть.
"There’s the entryway, sir, but it’s cold in there."
– Сени есть, да там холодно-с.
"Devilishly cold..." grumbled Semechkin. "If I’d known, I’d have brought drinks and cards along. Shall we have some tea? Grandpa, rig us up a little samovar!"
– Чертовски холодно... – проворчал Семечкин. – Знал бы, напитков и карт с собой захватил. Чаю напиться, что ли? Дедусь, сочини-ка самоварчик!
Half an hour later Luka brought in a grimy samovar, a teapot with a chipped spout, and three cups.
Через полчаса Лука подал грязный самовар, чайник с отбитым носиком и три чашки.
"I’ve got tea..." said von Pach. "Now if only we could get hold of some sugar... Grandpa, give us some sugar!"
– Чай у меня есть... – сказал фон Пах. – Теперь бы только сахару достать... Дед, дай-ка сахару!
"Well now! Sugar..." Luka smirked from the entryway. "Wanting sugar in the forest! This isn’t the city."
– Эва! Сахару... – ухмыльнулся в сенях Лука. – В лесу сахару захотели! Тут не город.
"Well then? We’ll drink without sugar," von Pach decided.
– Что ж? Будем пить без сахару, – решил фон Пах.
Semechkin brewed the tea and poured three cups.
Семечкин заварил чай и налил три чашки.
"They’ve poured me one too..." thought Pyatyorkin. "As if I needed it! They spit in a man’s face and then treat him to tea. These people simply have no self-respect. I’ll ask Luka for another cup and drink plain hot water. Besides, I have sugar of my own."
"И мне налили... – подумал Пятеркин. – Очень нужно! Наплевали в рожу и потом чаем угощают. У этих людей просто самолюбия нет. Потребую у Луки еще чашку и буду одну горячую воду пить. Кстати же у меня есть сахар".
There turned out to be no fourth cup at Luka’s. Pyatyorkin poured the tea out of the third cup, filled it with hot water, and began sipping it, biting off pieces of sugar. Hearing the loud crunching, his enemies exchanged glances and burst out laughing.
Четвертой чашки у Луки не оказалось. Пятеркин вылил из третьей чашки чай, налил в нее горячей воды и стал прихлебывать, кусая сахар. Услыхав громкое кусанье, его враги переглянулись и прыснули.
"By God, this is charming!" von Pach whispered. "We have no sugar, he has no tea... Ha-ha... Delightful! What a boy he still is, though! Such a strapping fellow, and yet still so unspoiled that he can sulk like a schoolgirl... Colleague!" he turned to Pyatyorkin. "You needn’t scorn our tea so... It isn’t cheap tea, you know... And if it’s pride that keeps you from drinking, why, you could pay us for the tea in sugar!"
– Ей-богу, это мило! – зашептал фон Пах. – У нас нет сахару, у него нет чая... Ха-ха... Весело! Какой же, однако, он еще мальчик! Верзила, а настолько еще сохранился, что умеет дуться, как институтка... Коллега! – повернулся он к Пятеркину. – Вы напрасно брезгаете нашим чаем... Он не из дешевых... А если вы не пьете из амбиции, то ведь за чай вы могли бы заплатить нам сахаром!
Pyatyorkin said nothing.
Пятеркин промолчал.
"Insolent fellows..." he thought. "They insulted me, spat on me, and now they keep after me! And these are supposed to be people! So it seems nothing at all to them, the insolent things I said to them in court... I won’t pay them any attention... I’ll lie down..."
"Нахалы... – подумал он. – Оскорбили, оплевали и еще лезут! И это люди! Им, стало быть, нипочем те дерзости, которые я наговорил им в суде... Не буду обращать на них внимание... Лягу..."
Near the stove a sheepskin coat was spread out on the floor... At the head of it lay a long pillow, stuffed with straw... Pyatyorkin stretched out on the sheepskin, laid his hot head on the pillow, and covered himself with his fur coat.
Около печи на полу был расстелен тулуп... У изголовья лежала длинная подушка, набитая соломой... Пятеркин растянулся на тулупе, положил свою горячую голову на подушку и укрылся шубой.
"What a bore!" yawned Semechkin. "Too cold and dark to read, no place to sleep... Brr!... Tell me, Osip Osipych, if, say, Luka were to dine at a restaurant and not pay for it, what would that be – theft or fraud?"
– Какая скучища! – зевнул Семечкин. – Читать холодно и темно, спать негде... Брр!.. Скажите мне, Осип Осипыч, если, например, Лука пообедает в ресторане и не заплатит за это денег, то что это будет: кража или мошенничество?
"Neither one nor the other... That’s merely grounds for a civil suit..."
– Ни то, ни другое... Это только повод к гражданскому иску...
An argument arose, one that dragged on for an hour and a half. Pyatyorkin listened and trembled with rage... Five times he was on the verge of jumping up and joining the dispute.
Поднялся спор, тянувшийся полтора часа. Пятеркин слушал и дрожал от злости... Раз пять порывался он вскочить и вмешаться в спор.
"What nonsense!" he tormented himself, listening to them. "How backward, how illogical!"
"Какой вздор! – мучился он, слушая их. – Как отстали, как нелогичны!"
The argument ended with von Pach lying down beside Pyatyorkin, covering himself with his fur coat, and saying:
Спор кончился тем, что фон Пах лег рядом с Пятеркиным, укрылся шубой и сказал:
"Well, that’s enough... We’re keeping our defender friend from sleeping with our arguing. Lie down, lie down..."
– Ну, будет... Мы своим спором не даем спать господину защитнику. Ложитесь...
"He seems to be asleep already..." said Semechkin, lying down on Pyatyorkin’s other side. "Colleague, are you asleep?"
– Он, кажется, уже спит... – сказал Семечкин, ложась на другую сторону Пятеркина. – Коллега, вы спите?
"They won’t leave me be..." thought Pyatyorkin. "Swine..."
"Пристают... – подумал Пятеркин. – Свиньи..."
"He’s silent, so he must be asleep..." mumbled von Pach. "Managed to fall asleep in this pigsty... They say lawyers live a sheltered, armchair sort of life... Sheltered, my foot – it’s a dog’s life... Look where the devils have dragged us off to! But you know, I rather like our neighbor here... what’s his name?... Shestyorkin, is it? A hot-blooded, fiery sort..."
– Молчит, значит спит... – промычал фон Пах. – Ухитрился уснуть в этом хлеву... Говорят, что жизнь юристов кабинетная... Не кабинетная, а собачья... Ишь ведь куда черти занесли! А мне, знаете ли, нравится наш сосед... как его?.. Шестеркин, что ли? Горячий, огневой...
"M-yes... In five years he’ll make a fine attorney... The boy has a certain manner about him... The milk’s not yet dry on his lips, and already he talks with flourishes and loves to let off fireworks... Only it was a pity he dragged Hamlet into his speech for no reason."
– М-да... Лет через пять хорошим адвокатом будет... Есть у мальчика манера... Еще на губах молоко не обсохло, а уж говорит с завитушками и любит фейерверки пускать... Только напрасно он в своей речи Гамлета припутал.
The close proximity of his enemies and their cool, condescending tone were suffocating Pyatyorkin. He was bursting with rage and shame.
Близкое соседство врагов и их хладнокровный, снисходительный тон душили Пятеркина. Его распирало от злости и стыда.
"And that business with the sugar..." von Pach smirked. "A regular schoolgirl! Why did he take offense at us? Do you know?"
– А с сахаром-то история... – ухмыльнулся фон Пах. – Сущая институтка! За что он на нас обиделся? Вы не знаете?
"The devil only knows..."
– А чёрт его знает...
Pyatyorkin could not bear it. He jumped up, opened his mouth to say something, but the sufferings of the day just past were too strong: instead of words, a burst of hysterical weeping tore from his chest.
Пятеркин не вынес. Он вскочил, открыл рот, чтобы сказать что-то, но мучения истекшего дня были уж слишком сильны: вместо слов из груди вырвался истерический плач.
"What’s wrong with him?" von Pach was alarmed. "My dear fellow, what’s the matter with you?"
– Что с ним? – ужаснулся фон Пах. – Голубчик, что с вами?
"Are you... are you ill?" Semechkin jumped up. "What’s the matter? Are you short of money? What on earth is it?"
– Вы... вы больны? – вскочил Семечкин. – Что с вами? Денег у вас нет? Да что такое?
"It’s base... vile! The whole day... the whole day!"
– Это низко... гадко! Целый день... целый день!
"My dear soul, what’s vile and base? Osip Osipych, fetch some water! My angel, what’s the matter? Why are you so out of sorts today? You were defending your first case today, surely? Yes? Well, then it’s understandable! Cry away, my dear fellow... In my own time I wanted to hang myself, and crying is better than hanging. Cry, it’ll be easier for you."
– Душенька моя, что гадко и низко? Осип Осипыч, дайте воды! Ангел мой, в чем дело? Отчего вы сегодня такой сердитый? Вы, вероятно, защищали сегодня в первый раз? Да? Ну, так это понятно! Плачьте, милый... Я в свое время вешаться хотел, а плакать лучше, чем вешаться. Вы плачьте, оно легче будет.
"Vile... loathsome!"
– Гадко... мерзко!
"But nothing loathsome happened at all! Everything went just as it should. And you spoke well, and you were listened to well. It’s all mere touchiness, my dear fellow! I remember myself, the first time I stood up to defend someone. My trousers were a rusty color, a musician had lent me his tailcoat. I sit there, and it seems to me the whole public is laughing at my trousers. And the defendant, it turns out, has deceived me, and the prosecutor is mocking me, and I myself am a fool. I suppose you’ve already consigned the law to the devil? It happens to everyone! You’re not the first, nor will you be the last. A first debut doesn’t come cheap, my dear fellow!"
– Да ничего гадкого, не было! Всё было так, как нужно. И говорили вы хорошо, и слушали вас хорошо. Мнительность, батенька! Помню, вышел я в первый раз на защиту. Штанишки рыжие, фрачишко музыкант одолжил. Сижу я, и кажется мне, что над моими штанишками публика смеется. И подсудимый-то, выходит, меня надул, и прокурор глумится, и сам-то я глуп. Чай, порешили уже адвокатуру к чёрту? Со всеми это бывает! Не вы первый, не вы последний. Недешево, батенька, первый дебют стоит!
"But who was mocking me? Who... was jeering?"
– А кто издевался? Кто... глумился?
"No one! It only seemed so to you! It always seems that way to debutants. Didn’t it also seem to you that the jurymen were looking you in the eye with contempt? Yes? Well, there you are. Drink up, my dear fellow. Cover yourself."
– Никто! Вам только казалось это! Всегда дебютантам это кажется. Вам не казалось ли также, что присяжные глядели вам в глаза презрительно? Да? Ну, так и есть. Выпейте, голубчик. Укройтесь.
His enemies covered Pyatyorkin with their fur coats and looked after him like a child the whole night through. The sufferings of the day just past turned out to have been a bubble of hot air.
Враги укрыли Пятеркина шубами и ухаживали за ним, как за ребенком, всю ночь. Страдания истекшего дня оказались пуфом.
Notes
Примечания