The Writer
Писатель
Headnote
1 The Writer (“Pisatel’” in the original) is a short 1885 sketch built almost entirely out of a single scene: a tea merchant, Yershakov, receiving a hack advertisement-writer he contemptuously calls “Geinim” – Yershakov’s own mangled fusion of “genius” (geniy) and the poet Heinrich Heine’s name, and the nickname he uses for the old man throughout, never his real one.
The piece is Chekhov at his most concise as a satirist of commerce. Geinim reads out, in full, the puffed-up advertising copy he has composed for Yershakov’s tea shop – coats of arms, sentimental appeals to “gracious sirs,” and a price list padded with invented tea names and a premium scheme cribbed from the era’s mail-order gimmickry. Yershakov then asks him to make the copy actively deceptive: to imply that stale, three-year-old stock is freshly arrived from China. The comedy turns dark in the story’s final third, when Yershakov refuses to pay Geinim in cash – insisting on paying him, like the church choir and the caretakers, in tea and sugar, “less drunkenness that way” – and Geinim, stung, blurts out what the whole transaction has cost him morally: that he is deceiving not just a customer but “the whole of Russia,” for the price of a loaf of bread. The line lands with real pathos rather than mere gag, an early instance of the ambivalent, aching writers and hacks who recur throughout Chekhov’s fiction.
Structurally the story is told almost entirely in dialogue, divided into very short beats – a hallmark of Chekhov’s fast newspaper-sketch style in the mid-1880s, when he was publishing constantly under pressure of deadlines and word-rate pay, a condition not unlike Geinim’s own.
In the room adjoining the tea shop of the merchant Yershakov, behind a high desk, sat Yershakov himself – a young man, fashionably dressed, but crumpled, and evidently one who had lived a stormy sort of life in his time. Judging by his sprawling, flourish-laden handwriting, his forelock, and the faint smell of cigars about him, he was no stranger to European civilization. But the whiff of culture grew stronger still when a boy came in from the shop and announced:
В комнате, прилегающей к чайному магазину купца Ершакова, за высокой конторкой сидел сам Ершаков, человек молодой, по моде одетый, но помятый и, видимо, поживший на своем веку бурно. Судя по его размашистому почерку с завитушками, капулю и тонкому сигарному запаху, он был не чужд европейской цивилизации. Но от него еще больше повеяло культурой, когда из магазина вошел мальчик и доложил:
"The writer’s here!"
– Писатель пришел!
"Ah!... Send him in. And tell him to leave his galoshes in the shop."
– А!.. Зови его сюда. Да скажи ему, чтоб калоши свои в магазине оставил.
A minute later a gray-haired, balding old man quietly entered the little room, in a shabby, rust-colored coat, with a red, frost-bitten face and that expression of weakness and uncertainty usually found in people who drink little, but constantly.
Через минуту в комнатку тихо вошел седой, плешивый старик в рыжем, потертом пальто, с красным, помороженным лицом и с выражением слабости и неуверенности, какое обыкновенно бывает у людей, хотя и мало, но постоянно пьющих.
"Ah, my compliments..." said Yershakov, without turning to look at the man who had come in. "What good news, Mr. Geinim?"
– А, мое почтение... – сказал Ершаков, не оглядываясь на вошедшего. – Что хорошенького, господин Гейним?
Yershakov mixed up the words "genius" and "Heine," and in his mouth they merged into one – "Geinim" – which is what he always called the old man.
Ершаков смешивал слова "гений" и "Гейне", и они сливались у него в одно – "Гейним", как он и называл всегда старика.
"Well, sir, I’ve brought the little order," answered Geinim. "It’s ready, sir..."
– Да вот-с, заказик принес, – ответил Гейним. – Уже готово-с...
"So soon?"
– Так скоро?
"In three days, Zakhar Semyonych – why, one could write a novel, let alone an advertisement. For an advertisement an hour is enough."
– В три дня, Захар Семеныч, не то что рекламу, роман сочинить можно. Для рекламы и часа довольно.
"Is that all? And here you always haggle as if you were taking on a year’s work. Well, show me what you’ve written."
– Только-то? А торгуешься всегда, словно годовую работу берешь. Ну, показывайте, что вы сочинили?
Geinim took several crumpled scraps of paper covered in pencil out of his pocket and went up to the desk.
Гейним вынул из кармана несколько помятых, исписанных карандашом бумажек и подошел к конторке.
"It’s still rough, sir, in general outline, sir..." he said. "I’ll read it to you, and you attend and point out if you find any mistake. It’s easy enough to make one, Zakhar Semyonych... Would you believe it? I was writing advertisements for three shops at once. It would have made even Shakespeare’s head spin."
– У меня еще вчерне-с, в общих чертах-с... – сказал он. – Я вам прочту-с, а вы вникайте и указывайте в случае, ежели ошибку найдете. Ошибиться не мудрено, Захар Семеныч... Верите ли? Трем магазинам сразу рекламу сочинял... Это и у Шекспира бы голова закружилась.
Geinim put on his spectacles, raised his eyebrows, and began to read in a mournful voice, as though declaiming:
Гейним надел очки, поднял брови и начал читать печальным голосом и точно декламируя:
"’Season of 1885-86. Supplier of Chinese teas to all the cities of European and Asiatic Russia and abroad, Z. S. Yershakov. The firm has existed since 1804.’ All that opening, you understand, will be set in ornaments, among coats of arms. I once wrote an advertisement for a merchant who took the arms of various cities for his notice. You could do the same, and I’ve thought up just such an ornament for you, Zakhar Semyonych: a lion, with a lyre in its teeth. Now further on: ’Two words to our customers. Gracious sirs! Neither the political events of recent times, nor the cold indifferentism ever more pervading every stratum of our society, nor the shallowing of the Volga, to which the best part of our press pointed only so recently – nothing troubles us. The long-standing existence of our firm, and the goodwill we have managed to secure, allow us to stand firmly on our ground and never to depart from the system established once and for all, both in our dealings with the owners of the tea plantations and in the conscientious execution of orders. Our motto is well enough known. It is expressed in a few but weighty words: honesty, cheapness, and speed!!’"
– "Сезон 1885-86 г. Поставщик китайских чаев во все города Европейской и Азиатской России и за границу, З. С. Ершаков. Фирма существует с 1804 года". Всё это вступление, понимаете, будет в орнаментах, между гербами. Я одному купцу рекламу сочинял, так тот взял для объявления гербы разных городов. Так и вы можете сделать, и я для вас придумал такой орнамент, Захар Семеныч: лев, а у него в зубах лира. Теперь дальше: "Два слова к нашим покупателям. Милостивые государи! Ни политические события последнего времени, ни холодный индифферентизм, всё более и более проникающий во все слои нашего общества, ни обмеление Волги, на которое еще так недавно указывала лучшая часть нашей прессы, – ничто не смущает нас. Долголетнее существование нашей фирмы и симпатии, которыми мы успели заручиться, дают нам возможность прочно держаться почвы и не изменять раз навсегда заведенной системе как в сношениях наших с владельцами чайных плантаций, так равно и в добросовестном исполнении заказов. Наш девиз достаточно известен. Выражается он в немногих, но многозначительных словах: добросовестность, дешевизна и скорость!!"
"Good! Very good!" Yershakov broke in, shifting in his chair. "I didn’t even expect you’d write it so well. Neatly done! Only, my dear fellow, there’s this... we need somehow to throw a bit of a shadow over it, to blur it, some sort of trick, you know... We’re announcing that the firm has just received a shipment of fresh, first-picked spring teas of the 1885 season... Right? But besides that we need to show that these just-received teas have actually been lying in our warehouse for three years already, while at the same time it should seem as if we only got them from China last week."
– Хорошо! Очень хорошо! – перебил Ершаков, двигаясь на стуле. – Даже не ожидал, что так сочините. Ловко! Только вот что, милый друг... нужно тут как-нибудь тень навести, затуманить, как-нибудь этак, знаешь, фокус устроить... Публикуем мы тут, что фирма только что получила партию свежих первосборных весенних чаев сезона 1885 года... Так? А нужно кроме того показать, что эти только что полученные чаи лежат у нас в складе уже три года, но, тем не менее, будто из Китая мы их получили только на прошлой неделе.
"I understand, sir... The public won’t notice the contradiction. At the beginning of the notice we’ll write that the teas have only just arrived, and at the end we’ll put it this way: ’Having a large stock of teas on which the former duty has already been paid, we are able, without any harm to our own interests, to sell them at last year’s prices... etc.’ Well, sir, on the next page will come the price list. There again will go coats of arms and ornaments... Beneath them, in large type: ’Price list of choice aromatic Foochow, Kyakhta, and baikhovy teas of the first spring picking, received from newly acquired plantations’... Further on, sir: ’We call the attention of true connoisseurs to our lianxin teas, among which the greatest and best-deserved favor belongs to "The Chinese Emblem, or the Envy of Our Competitors," 3 rubles 50 kopecks. Among our rose-scented teas we especially recommend "The Bogdykhan’s Rose," 2 rubles, and "The Chinese Girl’s Eyes," 1 ruble 80 kopecks.’ After the prices will come, in small type, a note on weighing and delivery. Then, too, on discounts and on the matter of premiums: ’Most of our competitors, wishing to entice customers to themselves, dangle premiums as bait. We, for our part, protest against this outrageous practice, and offer our customers, not as a premium but free of charge, all the lures with which our competitors regale their victims. Anyone who purchases from us no less than 50 rubles’ worth may choose and receive, free of charge, one of the following five items: a teapot of Britannia metal, a hundred visiting cards, a plan of the city of Moscow, a tea caddy in the shape of a naked Chinese woman, and the book "The Bridegroom Astonished, or The Bride Under the Washtub," a tale by the Playful Jester.’"
– Понимаю-с... Публика и не заметит противоречия. В начале объявления мы напишем, что чаи только что получены, а в конце мы так скажем: "Имея большой запас чаев с оплатой прежней пошлины, мы без ущерба собственным интересам можем продавать их по прейскуранту прошлых лет... и т. д." Ну-с, на другой странице будет прейскурант. Тут опять пойдут гербы и орнаменты... Под ними крупным шрифтом: "Прейскурант отборным ароматическим, фучанским, кяхтинским и байховым чаям первого весеннего сбора, полученным из вновь приобретенных плантаций"... Дальше-с: "Обращаем внимание истинных любителей на лянсинные чаи. из коих самою большою и заслуженною любовью пользуется "Китайская эмблема, или Зависть конкурентов" 3 р. 50 к. Из розанистых чаев мы особенно рекомендуем "Богдыханская роза" 2 р. и "Глаза китаянки" 1 р.80к." За ценами пойдет петитом о развеске и пересылке чая. Тут же о скидке и насчет премий: "Большинство наших конкурентов, желая завлечь к себе покупателей, закидывает удочку в виде премий. Мы с своей стороны протестуем против этого возмутительного приема и предлагаем нашим покупателям не в виде премии, а бесплатно все приманки, какими угощают конкуренты своих жертв. Всякий купивший у нас не менее чем на 50 р., выбирает и получает бесплатно одну из следующих пяти вещей: чайник из британского металла, сто визитных карточек, план города Москвы, чайницу в виде нагой китаянки и книгу "Жених удивлен, или Невеста под корытом", рассказ Игривого Весельчака".
Having finished reading and made a few corrections, Geinim quickly copied the advertisement out fair and handed it to Yershakov. After that a silence fell... Both felt awkward, as though they had committed some kind of dirty trick.
Кончив чтение и сделав кое-какие поправки, Гейним быстро переписал рекламу начисто и вручил ее Ершакову. После этого наступило молчание... Оба почувствовали себя неловко, как будто совершили какую-то пакость.
"Shall I have the money for the work now, or would you rather I came back?" asked Geinim, hesitantly.
– Деньги за работу сейчас прикажете получить или после? – спросил Гейним нерешительно.
"Whenever you like, even now..." Yershakov answered carelessly. "Go to the shop and take whatever you want, up to five and a half rubles’ worth."
– Когда хотите, хоть сейчас... – небрежно ответил Ершаков. – Ступай в магазин и бери чего хочешь на пять с полтиной.
"I’d rather have it in money, Zakhar Semyonych."
– Мне бы деньгами, Захар Семеныч.
"It’s not my way to pay in money. I pay everyone in tea and sugar: you, and the choir singers, where I’m the warden, and the caretakers too. Less drunkenness that way."
– У меня нет моды деньгами платить. Всем плачу чаем да сахаром: и вам, и певчим, где я старостой, и дворникам. Меньше пьянства.
"But surely, Zakhar Semyonych, my work can’t be put on the same level as the caretakers’ or the choir singers’? Mine is intellectual labor."
– Разве, Захар Семеныч, мою работу можно равнять с дворниками да с певчими? У меня умственный труд.
"What labor! You sat down, you wrote, and that’s the whole of it. Writing isn’t something you can eat or drink – it’s a trifling business! It isn’t worth a ruble."
– Какой труд! Сел, написал и всё тут. Писанья не съешь, не выпьешь... плевое дело! И рубля не стоит.
"Hm... The way you talk about writing..." said Geinim, offended. "Not something to eat or drink. You don’t understand that when I was composing that advertisement, my soul was suffering, maybe. You write, and you feel that you’re deceiving the whole of Russia. Give me the money, Zakhar Semyonych!"
– Гм... Как вы насчет писанья рассуждаете... – обиделся Гейним. – Не съешь, не выпьешь. Того не понимаете, что я, может, когда сочинял эту рекламу, душой страдал. Пишешь и чувствуешь, что всю Россию в обман вводишь. Дайте денег, Захар Семеныч!
"You’re tiresome, brother. It’s not nice to pester a man like this."
– Надоел, брат. Нехорошо так приставать.
"Well, all right. Then I’ll take it in granulated sugar. Your own salesmen will buy it back from me afterward at eight kopecks a pound. I’ll lose about forty kopecks on the deal, but what’s to be done! Good day to you, sir!"
– Ну, ладно. Так я сахарным песком возьму. Ваши же молодцы у меня его назад возьмут по восьми копеек за фунт. Потеряю на этой операции копеек сорок, ну, да что делать! Будьте здоровы-с!
Geinim turned to go, but stopped in the doorway, sighed, and said gloomily:
Гейним повернулся, чтобы выйти, но остановился в дверях, вздохнул и сказал мрачно:
"I’m deceiving Russia! The whole of Russia! I’m deceiving my fatherland for the sake of a crust of bread! Ah, well!"
– Россию обманываю! Всю Россию! Отечество обманываю из-за куска хлеба! Эх!
And he went out. Yershakov lit a Havana cigar, and in his room it smelled still more strongly of a cultured man.
И вышел. Ершаков закурил гаванку, и в его комнате еще сильнее запахло культурным человеком.
Notes
Примечания