July 17, 1885. Babkino.

17 июля 1885 г. Бабкино.

’85, VII, 17.

85, VII, 17.

Dear

Уважаемый

Nikolai Alexandrovich!

Николай Александрович!

I hasten, with the speed of the earth revolving on its axis, to answer your letter... Primo, you’re angry with me for nothing for not writing to you. Writing while in ignorance of the addressee’s whereabouts isn’t proper, and I, upon my word, didn’t know where you were. You and many others wrote to me that you’d be leaving any day, so I supposed you weren’t in Petersburg, and the newly arrived Mr. Edin surprised me when he said you were home.

Спешу со скоростью земли, вращающейся вокруг своей оси, дать ответ на Ваше письмо... Primo, Вы напрасно сердитесь на меня за то, что я не пишу Вам. Писать, находясь в безызвестности относительно местопребывания адресата, не подобает, а я, честное слово, не знал, где Вы. Вы и многие другие писали мне, что Вы на днях уедете; таким образом, я мнил, что Вас в Питере не было, и приехавший Аг Един удивил меня, когда сказал, что Вы дома.

Secondo, about the months, of course I’ll write. I skipped June, partly out of laziness, and I don’t quite know why myself. Probably partly to blame is this circumstance: Aloe came once from Petersburg and, after scolding me for my philological inventions, said that "there" (that is, in Petersburg, with you all) people are amazed that I’ve taken up such a dry and tedious business as months and folk holidays... Whether Aloe was lying or not, I don’t know, but his words badly knocked the wind out of my courage. This time I’m sending June and July joined into one. How well the joining came off, I leave to impartial criticism to judge.

Secondo, о месяцах, конечно, писать я буду. Пропустил я июнь и по лености, и сам не знаю почему. Вероятно, виновато тут отчасти такое обстоятельство: приехал как-то раз из Питера Алоэ и, выругав меня за мои филологические измышления, сказал, что "там" (т. е. в Питере, у вас) удивляются, что я занялся такой скучищей и сушью, как месяцы и народные праздники... Врал Алоэ или нет, не знаю, но его слова сильно подшибли мой кураж. Сей раз посылаю Июнь и Июль, соединенные в одно целое. Насколько удалось это соединение, предоставляю судить беспристрастной критике.

Your permission not to write the Moscow notes over the summer I accept as a most gracious manifesto. Writing a feuilleton at a time when one could be fishing and loafing about is terribly hard... And the fishing is splendid. The river is right in front of my windows – twenty paces off... Catch all you like, with rods, with fish-traps, and with set-lines... This morning I pulled a pike out of one trap, the size of an Albov story, and, not to put too fine a point on it, as heavy and indigestible as beluga fish soup. Not far from me there’s a deep pool (seven arshins down) where there’s a devil’s own abundance of fish... On the whole the hunting is good this year. Bird-hunting is no less good. The other day in a single day my household ate sixteen ducks and grouse, shot by my friend the painter I. Levitan. No mushrooms. Everything is drying up.

Ваше разрешение не писать летом московских заметок принимаю как всемилостивейший манифест. Писать фельетон в то время, когда можно ловить рыбу и шляться, ужасно тяжело... А рыба ловится великолепно. Река находится перед моими окнами – в 20 шагах... Лови, сколько влезет, и удами, и вершами, и жерлицами... Сегодня утром вынул из одной верши щуку, величиной с альбовский рассказ, кый, не говоря худого слова, тяжел и неудобоварим, как белужья уха. Недалеко от меня есть глубокий (семиаршинной глуб) омут, в кром рыбы чертова гибель... В общем, охота в этом году удачна. Охота на птиц не менее удачна. На днях в один день мои домочадцы съели 16 штук уток и тетеревов, застреленных моим приятелем художником И. Левитаном. Грыбов нет. Всё сохнет.

Brother Nikolai is astonishing. He ran off from me to P., and did nothing there... Where is he now? Oh dear!

Брат Николай поразителен. Бежал от меня в П, там ничего не сделал... Где он теперь? Ох!

Alexander is with me at the dacha just now. In an hour he leaves for his Novorossiysk.

Александр сейчас у меня на даче. Через час уезжает в свой Новороссийск.

I don’t know what to write you about the captions for the drawings. As I see, you stubbornly refuse to consider me incapable of inventing themes, while for the thousand-and-first time I insist on this incapacity of mine. I think and think... I think and think... My head splits and the result is – zero. By Monday I’ll send two or three captions, but I won’t vouch for their quality. Along with the captions I’ll send a story too.

Не знаю, что написать Вам относительно подписей к рисункам. Как я вижу, Вы упорно отказываетесь считать меня неспособным по части выдумывания тем, а я в 1001-й раз утверждаю эту свою неспособность. Думаю я, думаю... думаю, думаю... Голова трещит и в результате – ноль. К понедельнику пришлю 2–3 подписи, но за качество их не ручаюсь. С подписями пришлю и рассказ.

The weather here is hot. There are frequent days of 29 degrees Réaumur in the shade. We’re drenched in sweat. The air was thick with smoke from a fire in Klin; now it’s smoky from peat burning somewhere.

Погода у нас стоит жаркая. Нередки дни с 29° по Р в тени. Обливаемся потом. В воздухе стоял дым от пожара в Клину; теперь дымно от горящего где-то торфа.

But farewell. I must see off my own brother. My regards to you, and I shake your hand.

Однако прощайте. Нужно провожать единоутробного братца. Кланяюсь Вам и жму руку.

Yours, A. Chekhov.

Ваш А. Чехов.

To N. A. Leikin, 17 July 1885. Babkino.

Cite this passage

Support this project