To M. E. Chekhov, 11 April 1886. Moscow.
M. E. Чехову, 11 апреля 1886 г. Москва.
Headnote
1 Written in Moscow on Good Friday, 11 April 1886, to Chekhov’s uncle Mitrofan Yegorovich Chekhov, a pious, warm-hearted merchant in Taganrog who had recently visited the family in Moscow with his wife and their daughter Sasha. The letter opens with an Easter greeting and a long, affectionate look back at that visit, then turns into a chatty family bulletin: medical advice for cousin Sasha, an account of a lavishly comped trip to Petersburg, notes on Chekhov’s medical practice and his growing income from "Novoye Vremya" and the "Peterburgskaya Gazeta," and, at length, his excitement over an unsolicited fan letter from the eminent novelist D. V. Grigorovich, quoted at length, along with Chekhov’s reply.
2 The letter matters as an early, unguarded record of the moment Chekhov’s literary career turned a corner: Grigorovich’s letter (spring 1886) is one of the most consequential pieces of encouragement Chekhov ever received, and here we see him reporting it to family with plain delight rather than the more composed account he later gave in print. The domestic postscripts – Easter bells, a new suit of clothes, a paying patient breaking the fast with the family, small news of siblings and household affairs – give a rare close-up of the 26-year-old Chekhov balancing medicine, a rapidly professionalizing writing career, and his role as the affectionate, dutiful eldest son of an extended and financially precarious family.
11 April 1886. Moscow.
11 апреля 1886 г. Москва.
86, IV, 11.
86, IV, 11.
I am writing to you, my dear uncle, on Good Friday, going into Saturday, but since this letter will reach you after the 13th, I have every right to kiss you three times in absentia, to receive from you the answer "He is risen indeed," and, if you permit, even a little ten-kopeck coin besides. So: Christ is risen! Share this greeting with auntie, with the brothers and sisters, whom I congratulate and kiss. To all I wish happiness, peace, and quiet, and to you yourself, my dear one, I wish what only a man deeply respectful and devoted can wish.
Пишу Вам, дорогой мой дядя, в страстную пятницу под субботу, но так как это письмо будет получено Вами после 13-го, то я имею полное право заочно поцеловаться с Вами три раза, получить от Вас ответ "Воистину воскрес", а если позволите, то и гривенничек. Итак: Христос воскрес! Поделите этот привет с тетей, братьями и с сестрами, которых поздравляю и целую. Всем желаю счастья, покоя и мира, Вам же лично, дорогой мой, желаю того, что может пожелать человек глубоко уважающий и преданный.
Forgive me for not writing to you for so long. You yourself write a great deal, and so you will understand a man who writes from dawn to dusk: there is no time! When a free minute comes along, one tries to give it to reading or to something else. And, frankly speaking, I do not understand that kind of writing to dear and close people which is written out of obligation rather than in moments of good spirits, when one fears neither for one’s sincerity nor for the length of the letter.
Простите, что так долго не писал Вам. Вы сами много пишете, а потому поймете человека, который пишет от зари до зари: нет времени! Когда бывает свободная минутка, то постараешься отдать ее чтению или чему-нибудь другому. Да, откровенно говоря, не понимаю я того писания к дорогим и близким людям, которое пишется по обязанности, а не в минуты хорошего настроения, когда не боишься ни за свою искренность, ни за размер письма.
Now let us have a talk. Let us begin with your departure. After you, auntie, Sasha, and Father Ananiy got into the cabs and vanished from sight, we felt an emptiness in our rooms. For a long time afterward we kept walking about and growing used to that emptiness. You are too dear a guest to us, and parting with you was not easy. Remember that you are our only one, and we have never had another relative so close to us, nor, most likely, ever shall. It is not a matter of your being our own uncle, but that we do not remember a time when you were not our friend... You always forgave us our weaknesses, were always sincere and warm-hearted, and this has an enormous influence on youth! Without yourself suspecting it, you were our tutor, setting before us an example of constant cheerfulness of spirit, forbearance, compassion, and warmth of heart... I sincerely press your hand and thank you. When, God willing, in ten or fifteen years I come to describe my life for print, I shall thank you before the whole reading world, but for now I only press your hand.
Теперь давайте побеседуем. Начнем хоть с Вашего отъезда. После того, как Вы, тетя, Саша и о. Анания сели на извозчиков и скрылись, мы почувствовали в своих комнатах пустоту. Долго потом ходили и привыкали к этой пустоте. Для нас Вы слишком дорогой гость, и расставаться с Вами было нелегко. Помните, что Вы у нас единственный и другого такого близкого родственника у нас не было, да едва ли и будет. Дело не в том, что Вы родной дядя, а в том, что мы не помним того времени, когда бы Вы не были нашим другом... Вы всегда прощали нам наши слабости, всегда были искренни и сердечны, а это имеет громадное влияние на юность! Вы, сами того не подозревая, были нашим воспитателем, подавая нам пример постоянной душевной бодрости, снисходительности, сострадания и сердечной мягкости... Искренно жму Вам руку и благодарю. Когда, бог даст, лет через 10–15 я буду описывать для печати свою жизнь, то поблагодарю Вас перед всем читающим миром, а теперь жму только руку.
Just now the bells rang for matins. Everyone is asleep. Mamasha has so worn herself out with the ham and the Easter cakes that no cannon-fire could wake her now.
Сейчас зазвонили к утрене. Все спят. Мамаша так утомилась окороком и пасхами, что ее теперь никакими пушками не разбудишь.
When you left, Sasha left too. We still remember her and have not lost hope of seeing her with us again more than once. Everyone liked her very much, though I am certain she is careless about her treatment. If she is still unwell as before, let her follow my advice. It would do no harm for Georgy or Volodya to take her to a doctor and have her looked at. Near the Stone Staircase there lives a doctor, Yeremeyev, Psalti’s son-in-law. If you take her to him you will do well. Just in case, I enclose my card, which will serve as a passport for Sasha. Tell Yeremeyev the remedies I recommended.
Когда Вы уехали, уехала и Саша. До сих пор вспоминаем ее и не теряем надежды видеть ее у нас еще не один раз. Она всем очень понравилась, хоть я и уверен, что она неаккуратно лечится. Если она по-прежнему хворает, то пусть исполняет мои советы. Не мешало бы также Георгию или Володе сводить ее к доктору и показать. Около Каменной лестницы живет доктор Еремеев, зять Псалти. Если сведете к нему, то хорошо сделаете. На всякий случай прилагаю свою карточку, которая послужит для Саши паспортом. Еремееву сообщите средства, которые я рекомендовал.
After your departure, before Christmas, a certain Petersburg editor came to Moscow and carried me off to Petersburg. I traveled by the express, first class, which cost the editor no small sum. In Petersburg I was received in such a way that for two months afterward my head was spinning from the fumes of praise. My lodgings there were splendid, a pair of horses, an excellent table, free tickets to every theater. Never in my life have I lived so sweetly as I did in Petersburg. Having showered me with praise and entertained me as lavishly as could be, they gave me, besides, some 300 rubles more and sent me back, again first class... It turned out that in Petersburg I am known far better than in Moscow.
После Вашего отъезда, перед Рождеством, приехал в Москву один петербургский редактор и повез меня в Петербург. Ехал я на курьерском в I классе, что обошлось редактору не дешево. В Питере меня так приняли, что потом месяца два кружилась голова от хвалебного чада. Квартира у меня была там великолепная, пара лошадей, отменный стол, даровые билеты во все театры. Я в жизнь свою никогда не жил так сладко, как в Питере. Расхвалив меня, угостив, как только было возможно, мне дали еще денег рублей 300 и отправили обратно в I классе... Оказалось, что в Петербурге меня знают гораздо больше, чем в Москве.
My medicine is progressing little by little. Our own people take full advantage: even Fedosya Yakovlevna is being treated by me; lately I treated Ivan. To have a doctor in the house — what a convenience!
Медицина моя подвигается помаленьку. Нашим раздолье: даже Федосья Яковлевна у меня лечится; недавно лечил Ивана. Иметь у себя в доме врача – большое удобство!
My writing, that sideline of mine, goes on in its own way. I am now working for the largest Petersburg newspaper — for "Novoye Vremya," where they pay me 12 kopecks a line. Yesterday I received from that paper, for three short stories printed in three issues, 232 rubles. Wonders! I simply cannot believe my own eyes. And the little "Peterburgskaya Gazeta" gives me 100 rubles a month for four stories.
Писанье мое, это побочное занятие, подвигается своим порядком. Я уже работаю в самой большой петерб газете – в "Новом времени", где мне платят по 12 коп. за строчку. Вчера я получил из этой газеты за 3 небольших рассказа, помещенных в трех номерах, 232 рубля. Чудеса! Я просто глазам своим не верю. А маленькая "Петербургская газета" дает мне 100 руб. в месяц за 4 рассказа.
But this is not as important as what follows. In Russia there is a great writer, D. V. Grigorovich, whose portrait you will find at home in the book "Contemporary Public Figures." Not long ago, quite unexpectedly, without my being acquainted with him, I received from him a letter a page and a half long. Grigorovich’s person is so venerable and so celebrated that you can imagine my pleasant astonishment! Let me quote you passages from his letter: "...you have a real talent, a talent that sets you far apart from the circle of writers of the new generation... I have already turned 65; but I have kept so much love for literature, follow its successes with such ardor, rejoice so much whenever I meet in it something living, something gifted, that I could not, as you see, restrain myself, and I stretch out both hands to you... Whenever it happens that you are in Petersburg, I hope to see you and embrace you, as I embrace you now from afar."
Но это не так важно, как важно следующее. В России есть большой писатель Д. В. Григорович, портрет которого Вы найдете у себя в книге "Современные деятели". Не так давно, нежданно-негаданно, не будучи с ним знаком, я получил от него письмо в полтора листа. Личность Григоровича настолько почтенна и популярна, что Вы можете представить мое приятное изумление! Привожу Вам места из его письма: "...у Вас настоящий талант, талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколения... Мне минуло уже 65 лет; но я сохранил еще столько любви к литературе, с такою горячностью слежу за ее успехом, так радуюсь всегда, когда встречаю в ней что-нибудь живое, даровитое, что не мог, как видите, утерпеть и протягиваю Вам обе руки... Когда случится Вам быть в Петербурге, надеюсь увидеть Вас и обнять Вас, как обнимаю теперь заочно".
The letter is a long one, and there is no time to copy it out; when we meet I shall read it to you. It is a very touching letter. If museums treasure the letters of such men, then how could I not treasure them? I answered this letter thus: "As you, my dear, warmly beloved herald of good tidings, have caressed my youth, so may God grant peace to your old age!"
Письмо велико, и нет времени переписать его; при свидании прочту Вам его. Оно очень симпатично. Если музеи ценят письма таких людей, то как же мне не ценить их? Ответил я на это письмо так: "Как Вы, мой дорогой, горячо любимый благовеститель, обласкали мою молодость, так пусть бог успокоит Вашу старость!"
My answer moved the old man deeply. I received from him another long letter, and his photograph. This second letter of his is magnificent.
Ответ мой растрогал старика. Я получил от него другое большое письмо и карточку. Второе письмо его великолепно.
In Bright Week I am going to Petersburg, where I am being called. There I am now a fashionable man. In May we shall move to the Kiselyovs’ for the summer, where I invite you, and later in the summer I shall come to you. We shall probably see each other and have our fill of talk in the summer... This summer I must be in the south on business.
На Фоминой неделе я еду в Петербург, куда меня зовут. Там я теперь модный человек. В мае мы переедем к Киселевым на дачу, куда я Вас приглашаю, а позднее летом я приеду к Вам. Вероятно, летом увидимся и потолкуем досыта... Летом мне нужно быть на юге по делу.
Mamasha has a joy: Ivan has obtained a government school in Moscow, where he will be his own master. He has a government apartment of five rooms. Servants, firewood, and lighting are all provided too... Papasha has a joy as well: this same Ivan has bought himself a peaked cap with a cockade and ordered a teacher’s frock coat with bright buttons.
У мамаши радость: Иван получил в Москве казенную школу, где он будет самостоятелен. Квартира у него в 5 комнат казенная. Прислуга, дрова и освещение тоже казенные... У папаши тоже радость: тот же Иван купил себе фуражку с кокардой и заказал учительский фрак со светлыми пуговицами.
Nikolai is working hard just now, but his eyes are troubling him.
Николай сейчас работает сильно, но болен глазами.
Today I bought myself some clothes and I am strutting about quite the dandy.
Сегодня я накупил себе одежи и выглядываю совсем франтом.
Today Shekhtel called on me; he is being treated by me and pays 5 rubles a consultation. He will break the fast with us. A pity you will not be with us for Easter! And there will be plenty to break the fast with. We would sing together too, as we shall when we get back from matins.
Сегодня был у меня Шехтель, который у меня лечится и платит мне по 5 р. за совет. Он у нас будет разговляться. Жаль, что Вас с нами не будет на Пасху! А разговеться есть чем. Мы бы и спели вместе, как будем петь, когда вернемся из заутрени.
Just now the bells rang out at the Cathedral of Christ the Saviour.
Сейчас зазвонили в Храме Христа-Спасителя.
I shall wait for a letter from you (Yakimanka, the Klimenkov house). If a free minute turns up in Petersburg, I shall write to you from there, and for now farewell, and do not forget one who loves and respects you,
Буду ждать от Вас письма (Якиманка, д. Клименкова). Если в Питере найдется свободная минутка, то напишу Вам оттуда, а пока прощайте и не забывайте любящего и уважающего Вас
Since our letters, my dear one, are a friendly, intimate talk, do not show them to anyone outside the members of your own family.
Так как наши письма, дорогой мой, дружеская, интимная беседа, то не показывайте их никому, кроме членов Вашей семьи.
How is your ear?
Как здоровье Вашего уха?
My regards to Irinushka, if she has not forgotten me yet.
Поклон Иринушке, если она меня еще не забыла.
Misha’s affair with Ferapontov has not worked out.
У Миши дела с Ферапонтовым не склеились.
As for the newspaper articles about the brotherhood, you have not quite understood me. We shall talk about it when we meet, but for now I will only say that a piece about the brotherhood ought to be printed in the papers right after the brotherhood’s anniversary, in August... And in order for a paper to print it, it would do the brotherhood no harm to adopt the useful custom of sending its annual reports to the editorial offices each year. They will print them gladly, since no one minds praising a good deed. I will send you the addresses to which you should send the reports.
Насчет статей в газетах о братстве Вы меня не совсем точно поняли. При свидании поговорим, а теперь скажу только, что печатать в газетах о братстве следует тотчас же вслед за годовщиной братства, в августе... А для того, чтобы газета напечатала, братству не мешает ввести у себя полезный обычай: посылать ежегодно в редакции годовые отчеты. Напишут с удовольствием, потому что никто не прочь похвалить хорошее дело. Я пришлю Вам адресы, по которым Вы пошлете отчеты.