To N. A. Leikin, 20–21 May 1884. Moscow.
H. A. Лейкину, 20 и 21 мая 1884 г. Москва.
Headnote
Written to Nikolai Leikin, the editor of Oskolki, shortly after Chekhov finished his medical examinations at Moscow University. The letter mixes business (a manuscript to forward, a new sketch, "Dacha Hygiene," enclosed for the magazine) with news of Chekhov’s chronic money troubles, a comic portrait of his drinking companion the poet Liodor Palmin, and a wry account of the neighbors and his own parents suddenly treating him as a bona fide "doctor." It closes with a passing jab at the journal Delo, rumored to be failing.
20 and 21 May 1884. Moscow.
20 и 21 мая 1884 г. Москва.
20
V - 84.
V - 84.
20
V - 84 г.
V - 84 г.
Much respected
Многоуважаемый
Nikolai Alexandrovich!
I received both the letter and the enclosure. I read the letter and am answering it, and I have forwarded the enclosure to the proper party, with the advice to make something out of customs-house life.
Получил и письмо и вложение. Письмо прочел и отвечаю, вложение же препроводил по принадлежности с советом создать что-нибудь из таможенной жизни.
A trip to Petersburg has long been my dream. I gave myself my word to go to your reigning city at the beginning of June, and now I am taking that word back. The trouble is finances, devil take them. The trip needs 100–150 rubles, and I had the pleasure the other day of running all my "shares" through the mill of life. I paid out fifty for the dacha, a quarter of a hundred for attending lectures, as much again for my sister’s courses, and so on and so forth. If to that you add the general wretchedness of my earnings of late, you’ll understand the state of my pockets. By the first of June I’m counting on a free fifty, and on that money you won’t get far. I’ll have to put the trip off to an indefinite time and make do with a voyage to the dacha and back. The wild Palmin was going to travel with me. We’d agreed to go on the 2nd or 3rd of June, but... he comes to me the other day and, shaking his head, declares that he cannot go to Petersburg. Some sort of murk torments him, expressed in some extremely vague – to an observer – memories: "Childhood... youth... and so on..." As if he’d committed a murder in Petersburg... He explained at length his reasons for this antipathy toward his native city, but I understood nothing. Either he’s being cunning, afraid of the expense (he is, between us, a bit stingy), or there really is something particular in his Petersburg past. On Friday he’ll come to dine with me... We’ll drink, we’ll go by night to his dacha at Petrovskoye-Razumovskoye, and probably carouse. At the very moment when he lifts his sinewy finger and starts telling me about "bwotherhood, equality, and fweedom," when his emotion reaches its acme full bloom (Greek)., I’ll turn the talk to the charms of a trip to Valaam and try to persuade him... Perhaps it will work. If the two of us go together, then a hundred rubles apiece will probably be enough – that’s an argument too. And he really does need an airing. If his considerable talent doesn’t demand it, hygiene insistently does. He drinks terribly much – that’s incurable, but much else about him is very curable. He lives God knows how... Dresses terribly, sees no daylight, hears no people. I’ve never seen his dinners, but I’m ready to wager he lives on nonsense. (His wife doesn’t give the impression of a wise housekeeper.) On the whole, it seems to me he’ll die soon. His constitution is so shattered that one may marvel how such a poetic nature can live in so sick a body. This man absolutely must be aired out. He told me he’d go down the Volga, but I hardly believe his words. He won’t get further than his ramshackle dacha. I’ll let you know the results of our talk, to be held on Friday. If I don’t go myself, I’ll at least pack him off.
Поездка в Питер – моя давнишняя мечта. Дал себе слово поехать в ваш царствующий град в начале июня, а теперь возвращаю себе это слово обратно. Дело в финансах, чёрт бы их подрал. На поездку нужно 100–150 рублей, а я имел удовольствие на днях прокатить сквозь жизненный строй все мои акции. Отвалил полсотни за дачу, отдал четверть сотни за слушание лекций, столько же за сестру на курсы и проч. и проч. и проч. Если же к сему Вы прибавите всю плохость моих заработков за последнее время, то поймете мои карманы. К первому июню рассчитываю на свободную полсотню, а на эти деньги далеко не уедешь. Придется отложить поездку на неопределенное время и довольствоваться вояжем на дачу и обратно. Вместе со мной собирался и дикий Пальмин. Мы с ним условились поехать 2–3 июня, но... является он ко мне на днях и, покачивая головою, заявляет, что ехать в Петербург он не может. Его терзает какая-то муть, выражающаяся в каких-то крайне неопределенных для наблюдателя воспоминаниях: "Детство... юность... и прочее..." Точно он убийство в Петербурге совершил... Долго он излагал мне причины антипатии к своему родному городу, но я ничего не понял. Или он хитрит, боясь издержек (он, между нами говоря, скуповат), или же в самом деле есть что-то такое особенное в его петербургском прошлом. В пятницу он приедет ко мне обедать... Мы выпьем, поедем к ночи в Петровское-Разумовское на его дачу и, вероятно, кутнем. В самый момент, когда он поднимет вверх свой жилистый палец и начнет говорить мне о "бгатстве, гавенстве и свободе", когда умиление его достигнет своего acme расцвета (греч.)., я заговорю с ним о прелестях путешествия на Валаам и стану его убеждать... Авось удастся. Если мы вдвоем поедем, то нам, вероятно, и по сто рублей хватит – это тоже аргумент. А ему, действительно, необходимо проветриться. Если этого не требует его хороший талант, то этого настойчиво добивается гигиена. Он ужасно много пьет – это неизлечимо, но зато излечимо очень многое другое. Он живет чёрт знает как... Ужасно одет, не видит света, не слышит людей. Я никогда не видал его обедов, но готов держать пари, что он питается чепухой. (Его супруга не дает впечатления мудрой хозяйки.) В общем, мне кажется, что он скоро умрет. Его организм до того расшатан, что можно удивляться, как это в таком больном теле может сидеть такая стихотворная натура. Непременно нужно проветрить этого человека. Он говорил мне, что поедет по Волге, но плохо верится его словам. Дальше своей сарайной дачи он не пойдет. О результатах беседы, имеющей быть в пятницу, сообщу Вам. Если сам не поеду, то хоть его спроважу.
Tomorrow I have my last examination, and the day after my person will be representing what the crowd calls a "doctor" (provided, of course, I get through tomorrow’s exam). I’m ordering a sign reading "Doctor" with a pointing finger, less for medical practice than to strike terror into the janitors, postmen, and my tailor. Me, the writer of humorous trifles – the tenants of the Yeletsky house call me doctor, and my ear, unused to it, still winces at the sound, though my parents are pleased; my parents, noble plebeians who until now have seen in physicians something haughtily severe, official, admitting no one without being announced and taking five-ruble notes, can’t believe their eyes: am I an impostor, a mirage, or a genuine doctor? And such respect they show me, as if I’d landed a post as police inspector. They imagine that in the very first year I’ll be turning over thousands. My patient tailor, Fyodor Glebych, is of the same opinion. I’ll have to disappoint the poor fellows.
Завтра у меня последний экзамен, а послезавтра моя особа будет изображать то, что толпа величает "доктором" (если, конечно, выдержу завтрашний экзамен). Заказываю вывеску "доктор" с указующим перстом, не столько для врачебной практики, сколько для устрашения дворников, почталионов и портного. Меня, пишущего юмористическую дребедень, жильцы дома Елецкого величают доктором, и у меня от непривычки ухо режет, а родителям приятно; родители мои благородные плебеи, видевшие доселе в эскулапах нечто надменно-суровое, официальное, без доклада не впускающее и пятирублевки берущее, глазам своим не верят: самозванец я, мираж или доподлинно доктор? И такое мне уважение оказывают, словно я в исправники попал. Они мнят, что в первый же год я буду ворочать тысячами. Такого же мнения и мой терпеливый портной Федор Глебыч. Придется разочаровать бедняг.
The examinations are over, and so nothing now stops me from submitting a petition to be enrolled among the numbered. I’ll send something for every issue. For now I haven’t quite settled back into my rhythm, but in four days or so I’ll raise my eyes to heaven and start thinking up subjects. In the summer I’ll be living in Novy Ierusalim and will do some writing... I’m only afraid of the noble passion... For me that’s worse than any examination.
Экзамены кончились, а потому мне уже ничто не мешает подать прошение о приеме меня в число считанных. Что-нибудь да буду присылать к каждому номеру. Теперь пока не вошел еще в норму, денька же через четыре подниму глаза к небу и начну придумывать темы. Летом буду жить в Новом Иерусалиме и буду пописывать... Боюсь только благородной страсти... Это для меня хуже всяких экзаменов.
This time I’m sending "Dacha Hygiene." A seasonal piece... If it’s liked, I’ll produce something else in the same vein: "The Hunting Statute," "The Forest Statute," and so on. I’d like to write a statistics piece for "Oskolki": population, mortality, trades, and so on. It will come out a bit long, but if it works out, it’ll be a lively feuilleton. (I was recently cramming medical statistics, which gave me the idea.) I’d gladly write a humorous medicine in 2–3 volumes just now! First I’d make the patients laugh, and only then start treating them. The weather in Moscow is rainy: cold in a summer coat, hot in a winter one. My health is nothing brilliant: now well, now ailing. I drink and I don’t drink... Nothing definite is in sight yet.
На сей раз шлю "Дачную гигиену". Штука сезонная... Если понравится, то изображу еще что-нибудь в этом роде: "Охотничий устав", "Лесной устав" и проч. Мне хочется написать для "Осколков" статистику: народонаселение, смертность, промыслы и проч. Немножко длинно выйдет, но если удастся, то бойкий фельетон выйдет. (Я зубрил недавно медицинскую статистику, которая дала мне идею.) Я теперь с удовольствием написал бы юмористическую медицину в 2–3 томах! Перво-наперво рассмешил бы пациентов, а потом бы уж и лечить начал. Погода в Москве дождливая: в летнем пальто холодно, в зимнем жарко. Здоровье мое не из блестящих: то здоров, то стражду. Пью и не пью... Определенного пока еще ничего не видно.
I’m sitting down to read. Farewell.
Сажусь читать. Прощайте.
Your contributor, respectfully, A. Chekhov.
Ваш сотрудник, уважающий А. Чехов.
Is it true that "Delo" is living out its days? If it’s true, good riddance! I never loved that journal, sinner that I am. It used to irritate me. Still, given the present poverty of journals, even "Delo" would come in handy.
Правда ли, что "Дело" отживает свой век? Если правда, то добрый путь! Не любил этого журнала, грешный человек. Злил он меня. Впрочем, при нынешней журнальной бедности и "Дело" бы сгодилось.