To N. A. Leikin, 11 August 1887. Babkino.
Н. А. ЛЕЙКИНУ, 11 августа 1887 г. Бабкино.
Headnote
1 Written from the Kiselyov family’s estate at Babkino on 11 August 1887 to Nikolai Leikin, editor of the Petersburg humor weekly "Oskolki" ("Splinters") and Chekhov’s chief early patron, this letter mixes business with the unhurried gossip of a summer in the country. Chekhov, twenty-seven and spending his fourth summer at Babkino with his family, explains the erratic post that has been delaying his manuscripts, reports on a solar eclipse he had hoped to observe, and gives an account of a wet summer redeemed by a bumper crop of berries and mushrooms.
2 The letter’s real substance is editorial politics: Chekhov defends a touchy contributor, Alexander Gruzinsky, against Leikin’s evident irritation at his "insolent" letters, arguing for a contributor’s right to protest editorial cuts. He also comments, half-teasingly, on a serialized novel of Leikin’s own ("Akulina") and on a running joke about an amorous rival referred to as "Phoebus," and closes with a wistful daydream of chucking editorial work for a voyage to Singapore. Nikolai Bilibin, Alexander Chekhov, and the physician Merzheyevsky are named in passing as parts of Chekhov’s Petersburg circle.
11 August 1887. Babkino.
11 августа 1887 г. Бабкино.
11 August.
11 августа.
Yesterday I received your letter, most kind Nikolai Alexandrovich, and I am writing my answer today so as to send it by messenger to Voskresensk on the 12th, whence it will go on to Petersburg on the 13th. The messenger rides into town almost daily, but the post comes and goes not every day. One is obliged to send articles and urgent letters either by messenger to the station, to catch the mail train (1 rouble 25 kopecks), or else to send them by some chance opportunity to Moscow – there you have the explanation of the Moscow postmark on my last consignment.
Вчера получил я Ваше письмо, добрейший Николай Александрович, и пишу ответ сегодня, чтобы отправить его с нарочным в Воскресенск 12-го, откуда оно пойдет в Питер 13-го. Нарочный ездит в город почти ежедневно, но почта ходит и получается не всякий день. Приходится посылать статьи и срочные письма или с нарочным на станцию к почтовому поезду (1р. 25 коп.), или же отсылать с оказией в Москву,– тут вы найдете объяснение московского штемпеля на моем последнем транспорте.
Bilibin wrote that you would be in Klin on the 7th, but I did not expect you, since on the 7th there was a downpour and the driver would have skinned you alive for the fare. I have not left Babkino from the 1st of July (or rather, from the middle of July) until today, if one does not count trips to Zvenigorod and its surroundings. I shall leave it for Moscow by the 1st of September. If you come, I shall be very glad and pleased, for, in the first place, I am in your debt for your hospitality, and, in the second, I am bored without people.
Билибин писал, что 7-го Вы будете в Клину, но я не ждал Вас, так как 7-го был проливной дождь и ямщик с Вас содрал бы кожу. Из Бабкина я не выезжал от 1-го июля (вернее, от середины июля) до сегодня, если не считать поездок в Звенигород и в окрестности. Выеду я из него в Москву к 1 сентября. Если приедете, буду очень рад и доволен, ибо, во-первых, я в долгу у Вас за гостеприимство и, во-вторых, скучаю без людей.
I send the stories in Bilibin’s name on the strength of your instruction given last year and not changed this year. For my part it is a matter of complete indifference what the address may be, so long as the stories arrive in time.
Я посылаю рассказы на имя Билибина на основании Вашего распоряжения, сделанного в прошлом году и не измененного в этом году. Для меня решительно всё равно, каков бы адрес ни был, лишь бы рассказы доходили в срок.
The eclipse did not come off. It was cloudy and hazy. I observed the household folk and the hens: entertaining and instructive. The darkness, very impressive, lasted about a minute. The morning passed merrily and ended in a cold.
Затмение не удалось. Было облачно и туманно. Наблюдал дворню и кур: занимательно и поучительно. Потемки, очень внушительные, продолжались с минуту. Утро прошло весело и кончилось простудой.
Our summer here was foul. A rare day passed without rain. I recall only one hot week; all the rest of the time one had to wear an autumn coat and sleep under a blanket. The harvest of berries has been extraordinary. To this day we still cannot get the better of the gooseberries and raspberries. We stuff ourselves to bursting. There were no mushrooms, but in August they appeared. Every day I go out with my brother and bring back a great quantity. There are very few boletus. Cucumbers are poor and dear, 60 kopecks the measure.
Лето у нас было гнусное. Редкий день проходил без дождя. Помнится только одна жаркая неделя, всё же остальное время приходилось носить осеннее пальто и спать под одеялом. Урожай на ягоды необычайный. До сих пор никак не можем одолеть крыжовника и малину. Жрем до отвала. Грибов не было, но в августе появились. Ежедневно хожу с братом и приношу множество. Белых грибов очень мало. Огурцы плохи и дороги, 60 коп. мера.
Gruzinsky stayed with me and promised to visit again. He is a most peaceable collegiate assessor, possessed of nothing insolent or impudent, but on the contrary, meek and good-natured. I have not had occasion to talk with him about his relations with "Oskolki," and so I cannot undertake to explain the insolence of his letters. I will say only that to me personally he appears a good man, decent in every sense, and useful to "Oskolki." It would be awkward not to print him, because he is needed for the journal, and besides, the impudence, that is, the belligerent tone of his letters, I suppose cannot serve as grounds for breaking off relations that are purely official. And that tone is entirely natural and in the order of things. A contributor, however small he may be, must not be depersonalized. If you claim for yourself the editor’s right to cut and to decline to print articles, then why not grant the contributor the right to protest?
Грузинский гостил у меня и обещал еще побывать. Это весьма мирный коллежский асессор, не имеющий ничего дерзкого и нахального, а, напротив, смирный и добродушный. Мне не приходилось беседовать с ним об его отношениях к "Осколкам", а потому объяснить дерзость его писем не берусь. Скажу только, что лично мне он представляется человеком хорошим, порядочным во всех смыслах и полезным для "Осколков". Не помещать его неудобно, потому что для журнала он нужен, и к тому же дерзничанье, т. е. воинственный тон писем, я полагаю, не может служить поводом к разрыву отношений чисто официальных. А этот тон совершенно естественен и в порядке вещей. Сотрудника, как бы он ни был мал, нельзя обезличивать. Если Вы признаете за собой редакторское право сокращать и не помещать статьи, то почему не признать за сотрудником право протеста?
I shall hardly get to Ivanovskoye this year. The weather is bad, and there is no money at all. I am afraid I shall remain in debt for the dacha.
Едва ли в этом году я попаду в Ивановское. Погода плоха, и денег совсем нет. Боюсь, что останусь должен за дачу.
Judging by the announcement in "Novoye Vremya," my Suvorin booklet came out 9 days ago, but I have no news of it at all, though Alexander is watching over the edition. I read the end of your Akulina in snatches, for the thread of the novel was lost to me during my trip to the south. I am sorry that I cannot tell you my opinion and thereby repay you for the flattering notice of my latest stories. In the snatches that I remember, you have given Trifon and Akulina touches of the tragic, in places successfully and in due measure, but I fear that Ak. and Tr. at the end of the novel will not resemble those who were there at the beginning. One must marvel at your ability to write large things in newspaper installments, piecemeal, and at your memory... Can it be that you do not forget what you wrote a month ago? Can it be that when you write the end, you reread the beginning? I could not do so.
Судя по объявлению в "Нов вр", моя суворинская книжка вышла 9 дней назад, но о ней я не имею никаких слухов, хотя за изданием следит Александр. Конец Вашей Акулины я читал урывками, ибо нить романа была утеряна мною во время поездки на юг. Жалею, что не могу сказать Вам своего мнения и тем отплатить за лестный отзыв о моих последних рассказах. В урывках, которые я помню, Трифону и Акулине приданы Вами черты трагизма, местами удачно и в меру, но боюсь, что Ак и Тр в конце романа не будут похожи на тех, крые были в начале. Надо удивляться Вашей способности писать большие вещи газетно, частями, и памяти Вашей... Неужели Вы не забываете того, что писали месяц тому назад? Неужели когда пишете конец, то читаете начало? Я бы не мог так.
You snorted when you read of the amorous escapades of the Oskolki Phoebus and his conquests... Well, it may very well be so! Forensic medicine points to examples where not only Phoebuses, but even six-armed and one-eyed phenomena, which inspired in those around them horror and compassion, have loved and been loved... Send Phoebus’s letter on to Merzheyevsky.
Вы фыркали, когда читали о любовных похождениях осколочного Феба и о его победах... Что ж, очень может быть! Судебная медицина указывает примеры, где не только Фебы, но даже шестирукие и одноглазые феномены, внушавшие окружающим ужас и сострадание, любили и бывали любимы... Пошлите письмо Феба Мержеевскому.
Tell me frankly: are you not yet weary of editing "Oskolki"? Were I in your place, I would fling the whole thing to the devil’s mother, put the money in my breast pocket, and set off on a voyage round the world. The nature of Singapore is beyond all criticism, and whoever has not been there does not yet know what bliss means. Life is short, in the capital it is dull and gray... one must make use of it. My regards to your family. Keep well.
Скажите откровенно: Вам еще не надоело редактировать "Осколки"? Будь я на Вашем месте, забросил бы всё к чёртовой матери, положил бы денежки в боковой карман и махнул бы в кругосветное плавание. Природа на Сингапуре выше всякой критики, а кто не тот не знает еще, что значит блаженство. Жизнь коротка, в столице она скучна и сера... надо пользоваться. Поклон Вашим. Будьте здоровы.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.