To N. A. Leikin, 7 October 1887. Moscow.
Н. А. ЛЕЙКИНУ, 7 октября 1887 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 7 October 1887 to Nikolai Alexandrovich Leikin, the editor of the humor magazine Oskolki (Fragments) and Chekhov’s most important early publisher and correspondent. Leikin had just moved into a new house, and Chekhov opens with a traditional Russian housewarming blessing before turning to business: he apologizes for not sending stories (citing illness, low spirits, and lack of money) and firmly declines Leikin’s suggestion that he solicit a book advertisement from the staff of the rival magazine Budilnik (The Alarm Clock), where Chekhov had also published.
2 The letter is a good specimen of Chekhov’s brisk professional correspondence with Leikin, mixing literary business with personal gossip: a mild rebuke of Oskolki’s house style, a nitpicking correction about partridge habitat in one of Leikin’s own sketches, an anecdote about selling a batch of old stories to the Werner brothers (soon to become publishers), and a friendly mention of the writer Nikolai Yezhov, then a frequent visitor.
October 7, 1887. Moscow.
7 октября 1887 г. Москва.
7 Oct.
7 окт.
Dearest Nikolai Alexandrovich, first of all let me congratulate you on your housewarming and send you, in spirit, a rich Easter loaf and salt. I wish with all my heart that your new cottage may be handsome both in its corners and in its pies.
Добрейший Николай Александрович, первее всего поздравляю Вас с новосельем и посылаю Вам мысленно сдобный кулич и соль. Желаю от души, чтобы Ваша новая изба была красна и углами и пирогами.
No doubt you are angry that I am not sending you any stories. Alas, I am sending them nowhere just now! First I am ill, then I am in low spirits; time is being wasted for nothing, and there is no money. Altogether the situation is nothing to boast of.
Наверное, Вы сердитесь, что я не шлю рассказов. Увы, я никуда не шлю их! То болею, то хандрю; время пропадает даром, а денег нет. Вообще положение не из аховых.
You write that I should wring an advertisement for my book out of The Alarm Clock. Forgive me, but I shall not listen to you. The Alarm-Clock people are friends of mine, but I do not wish to and cannot put myself under an obligation to them. There are people whose kindness works worse than insolence. From you or from Bilibin I can ask for whatever I like and not feel awkward about it, but to ask Levinsky would be like asking for a knife in the back for myself. For money – by all means, I shall print it. Before Christmas I shall print an advertisement in all the Moscow newspapers.
Вы пишете, чтобы я вымаклачил у "Будильника" объявление для своей книги. Простите, я Вас не послушаю. Будильниковцы мне приятели, но одолжаться у них я не хочу и не могу. Есть люди, любезность которых действует хуже наглости. У Вас или у Билибина я попрошу что хотите и не буду чувствовать себя неловко, просить же у Левинского для меня нож. За деньги – извольте, напечатаю. Перед Рождеством я напечатаю объявление во всех моск газетах.
That the Alarm-Clock people behaved tactlessly toward me (a fit of blindness), I know. These gentlemen, whether from sheer lack of talent or from Moscow slovenliness, consider it the height of wit to take liberties with the public and with their own contributors. It is an unbecoming manner. There is not a single issue in which the public, a contributor, or an actor is not given a dig... In the circus, clowns – the public’s darlings, silly and spoiled – are fond of keeping to that same manner...
Что будильниковцы поступили со мной нетактично (затмение), я знаю. Эти господа, в силу ли своей бездарности или московской распущенности, считают верхом остроумия фамильярничанье с публикой и с сотрудниками. Манера некрасивая. Нет того номера, в котором не была бы затронута публика, сотрудник или актер... В цирке клоуны – любимцы публики, глупые и избалованные, любят держаться этой манеры...
That you have raised the price of the journal is no misfortune, but why print the notice of it in large type? The less noticeable, the better, and with you it is a whole signboard.
Что Вы набавили цену журналу, это не беда, по зачем печатать об этом крупным шрифтом? Чем незаметнее, тем лучше, а у Вас целая вывеска.
I have been thinking up a puzzle for the subscribers, but... I shall think a little more.
Задачу для подписчиков придумывал, но... еще подумаю.
I liked your "Aivazovsky" so much that I sent it to my landlord, and he – a lover of cheerful reading – carried it off to the Clinics, where it was read aloud.
Ваш "Айвазовский" мне так понравился, что я послал его своему домохозяину, а сей последний – любитель веселого чтения – снес его в Клиники, где и читал вслух.
A criticism: in your "On the Hunt" the sportsmen shoot partridges in the forest. Partridges are found on the forest’s edge, but never in the forest, on the trees.
Критика: у Вас "На охоте" охотники стреляют куропаток в лесу. Куропатки бывают на опушке леса, а в лесу на деревьях никогда.
When will you be in Moscow?
Когда Вы будете в Москве?
Ah! In the bitter minutes of penury, when I sat in my study hanging my head and gazing at the ventilators, my friends the Werner brothers appeared before me and asked me for a dozen and a half short stories that had already been printed. I counted them out to them, they paid me 150 roubles and left. They are publishers now.
Ах! В тяжкие минуты безденежья, когда я повесив нос сидел у себя в кабинете и поглядывал на отдушники, явились ко мне мои приятели братья Вернеры и попросили у меня полтора десятка мелких рассказов, уже бывших в печати. Я отсчитал им, они заплатили мне 150 р. и ушли. Они теперь издательствуют.
Yezhov is often at my place. A good fellow.
У меня часто бывает Ежов. Хороший парень.
Bow to your people. Write, and I shall write to you. Farewell.
Кланяйтесь Вашим. Пишите, и я буду Вам писать. Прощайте.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.