9 January 1888, Moscow.

9 января 1888 г, Москва.

9 Jan.

9 янв.

I have deceived you unintentionally, most kind Vladimir Galaktionovich; I was not able to obtain an offprint of my play; when it is printed, I will send it to you or hand it to you when we meet, but in the meantime don’t be angry.

Я надул Вас невольно, добрейший Владимир Галактионович; мне не удалось выручить оттиск своей пьесы; когда она отпечатается, я вышлю Вам или же вручу ее при свидании, а пока не сердитесь.

It has occurred to me that I should have copied out and sent you the letter of old Grigorovich, which I received yesterday.

Мне пришла охота отдать переписать и послать Вам письмо старика Григоровича, которое я получил вчера.

I prize it for many reasons as worth its weight in gold, and am afraid to read it a second time for fear of losing my first impression. From it you will see that literary fame and a good honorarium do not in the least save a man from such petty-bourgeois prose as illness, cold, and loneliness: the old man is ending his life. From the letter you will also learn that you were not the only one who, with a pure heart, set me on the right path, and you will understand how ashamed I am.

Ценю я его по многим причинам на вес золота и боюсь прочесть во второй раз, чтобы не потерять первого впечатления. Из него Вы увидите, что литературная известность и хороший гонорар нисколько не спасают от такой мещанской прозы, как болезни, холод и одиночество: старик кончает жизнь. Из письма Вам станет также известно, что не Вы один от чистого сердца наставляли меня на путь истинный, и поймете, как мне стыдно.

When I read Grigorovich’s letter, I remembered you, and I felt ashamed. It became plain to me that I was in the wrong. I write this precisely to you, because around me there is no one who needs my sincerity and has a right to it, whereas with you, without asking your leave, I have concluded in my soul an alliance.

Когда я прочел письмо Григоровича, я вспомнил Вас, и мне стало совестно. Мне стало очевидно, что я неправ. Пишу это именно Вам, потому что около меня нет людей, которым нужна моя искренность и которые имеют право на нее, а с Вами я, не спрашивая Вас, заключил в душе своей союз.

On your friendly advice I have begun a little tale for the Severny Vestnik. To start with I undertook to describe the steppe, the steppe people, and what I lived through on the steppe. The theme is a good one, it is being written cheerfully, but, unfortunately, from want of practice at writing at length, from fear of writing something superfluous, I fall into an extreme: each page comes out compact, like a little story in itself, the pictures pile up, crowd together, and, eclipsing one another, ruin the general impression. What results is not a picture in which all the particulars, like stars in the sky, have merged into one whole, but a synopsis, a dry enumeration of impressions. A writer – you, for instance – will understand me, but the reader will grow bored and spit.

С Вашего дружеского совета я начал маленькую повестушку для "Северн вестника". Для почина взялся описать степь, степных людей и то, что я пережил в степи. Тема хорошая, пишется весело, но, к несчастью, от непривычки писать длинно, от страха написать лишнее я впадаю в крайность: каждая страница выходит компактной, как маленький рассказ, картины громоздятся, теснятся и, заслоняя друг друга, губят общее впечатление. В результате получается не картина, в которой все частности, как звезды на небе, слились в одно общее, а конспект, сухой перечень впечатлений. Пишущий, например Вы, поймет меня, читатель же соскучится и плюнет.

In Petersburg I lived for two and a half weeks and saw a great many people. On the whole I carried away an impression that can be reduced to the text: “Put not your trust in princes, in the sons of men”… I saw many good people, but no judges. Though perhaps that is for the best.

В Питере я прожил 272 недели и видел многих. В общем вынес впечатление, которое можно свести к тексту: "Не надейтеся на князи, сыны человеческие"... Хороших людей видел много, но судей нет. Впрочем, может быть, это к лучшему.

I am waiting for the February Sev. Vestnik, to read your “On the Way.” Pleshcheyev said the censorship pinched you hard. Happy New Year! Keep well and be happy.

Жду февральского "Сев вестника", чтобы прочесть Ваше "По пути". Плещеев говорил, что цензура сильно пощипала Вас. С Новым годом! Будьте здоровы и счастливы.

Sincerely devoted to you

Искренно Вам преданный

A. Chekhov.

А. Чехов.

P.S. Your “The Sokolinets,” it seems to me, is the most outstanding work of recent times. It is written like a fine piece of music, according to all those rules that are dictated to an artist by his instinct. In general, in your book you are such a robust artist, such a force, that even your most glaring shortcomings, which would have cut short another artist, pass in you unnoticed. For instance, throughout the whole of your book a woman is stubbornly absent, and this I have only recently sniffed out.

P. S. Ваш "Соколинец", мне кажется, самое выдающееся произведение последнего времени. Он написан, как хорошая музыкальная композиция, по всем тем правилам, крые подсказываются художнику его инстинктом. Вообще в Вашей книге Вы такой здоровенный художник, такая силища, что Ваши даже самые крупные недостатки, крые зарезали бы другого художника, у Вас проходят незамеченными. Наприм, во всей Вашей книге упрямо отсутствует женщина, и это я только недавно разнюхал.

To V. G. Korolenko, 9 January 1888. Moscow.

Cite this passage

Support this project