To Ya. P. Polonsky, 18 January 1888. Moscow.
Я. П. ПОЛОНСКОМУ, 18 января 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on January 18, 1888, this letter answers Yakov Polonsky, the veteran poet then in his late sixties, who had just written to Chekhov and offered to dedicate a poem to him. Chekhov, twenty-seven and still establishing his literary reputation, responds with visible awe and self-deprecation, calling the older poet’s letter an unlooked-for New Year’s gift and confessing he had been too timid to write first. He thanks Polonsky for his book and photograph, praises his prose (defending the common claim that Russian poets write prose especially well, citing Lermontov’s "Taman" and Pushkin’s "The Captain’s Daughter"), and politely declines the dedication in favor of promising Polonsky one of his own future stories instead.
2 The letter’s centerpiece is Chekhov’s spirited defense of writing for newspapers and illustrated weeklies rather than only the prestigious "thick journals," which he argues have lost the moral authority once supplied by editors like Vissarion Belinsky and Alexander Herzen. He also reports, with characteristic self-doubt, that he is at work on a long novella about the steppe – the piece that would become "The Steppe" – and sketches his travel plans for the coming months (Petersburg, then the Kuban and the Black Sea coast). A postscript, in a lighter key, describes returning from the countryside and having to autopsy a cow that died suddenly, since no veterinarian was on hand. Note that the source text carries two dateline lines in sequence (18 January 1888, then "18-го янв. 1883 г."), an apparent slip or archival artifact in the original printed edition; both are preserved here as they appear in the source.
Jan. 18, 1883.
18-го янв. 1883 г.
For several days, much-esteemed Yakov Petrovich, I have been racking my brains over how best to answer your letter, but I have thought up nothing sensible or worthy, and have come to the conclusion that I do not yet know how to answer letters as good and as precious as yours. It was, for me, an unexpected New Year’s gift, and if you recall your own past, when you were a beginner, you will understand what value it holds for me.
Несколько дней, многоуважаемый Яков Петрович, я придумывал, как бы получше ответить на Ваше письмо, но ничего путного и достойного не придумал и пришел к заключению, что на такие хорошие и дорогие письма, как Ваше, я еще не умею отвечать. Оно было для меня неожиданным новогодним подарком, и если Вы припомните свое прошлое, когда Вы были начинающим, то поймете, какую цену оно имеет для меня.
I am ashamed that I was not the first to write to you. I confess I have long wanted to write, but I was too shy and too much of a coward.
Мне стыдно, что не я первый написал Вам. Признаться, я давно уже хотел написать, да стеснялся и трусил.
It seemed to me that our conversation, however much it had brought me closer to you, did not yet give me the right to such an honor as correspondence with you. Forgive my faintheartedness and pettiness.
Мне казалось, что наша беседа, как бы она ни приблизила меня к Вам, не давала еще мне права на такую честь, как переписка с Вами. Простите за малодушие и мелочность.
I have received your book and photograph. Your portrait already hangs over my desk, and your prose is read by the whole family. Why is it you say that your prose has grown mossy and gone gray with frost? If it is only because the modern public reads nothing but newspapers, that is still not enough to justify so truly cold, autumnal a verdict. I approached the reading of your prose with confidence, or rather with a prejudice – that is more accurate; the fact is that when I was still studying the history of literature, one phenomenon was already known to me, which I had elevated almost to a law: that all the great Russian poets handle prose superbly. You could not pry this prejudice out of my head with a crowbar, and it did not leave me even on those evenings when I was reading your prose. Perhaps I am wrong, but Lermontov’s "Taman" and Pushkin’s "Captain’s Daughter," not to mention the prose of other poets, prove outright the close kinship of rich Russian verse with elegant prose.
Вашу книгу и фотографию я получил. Портрет Ваш уже висит у меня над столом, проза читается всею семьей. Почему это Вы говорите, что Ваша проза поросла мохом и заиндевела? Если только потому, что современная публика не читает ничего, кроме газет, то этого еще недостаточно для такого поистине холодного, осеннего приговора. К чтению Вашей прозы я приступил с уверенностью, или с предубеждением – это вернее; дело в том, что, когда я еще учил историю литературы, мне уже было известно одно явление, которое я возвел почти в закон: все большие русские стихотворцы прекрасно справляются с прозой. Этого предубеждения Вы у меня из головы гвоздем не выковырите, и оно не оставляло меня и в те вечера, когда я читал Вашу прозу. Может быть, я и не прав, но лермонтовская "Тамань" и пушкинская "Капит дочка", не говоря уж о прозе других поэтов, прямо доказывают тесное родство сочного русского стиха с изящной прозой.
To your wish to dedicate a poem to me I can answer only with a bow and a request – allow me in future to dedicate to you that tale of mine which I shall write with especial love. Your kindness has touched me, and I shall never forget it. Apart from its warmth and the inner charm an author’s dedication carries in itself, your "At the Door" has for me yet another special value: it is worth a whole laudatory critical article by some man of authority, because thanks to it I shall grow a whole fathom taller in the eyes of the public and my fellow writers.
На Ваше желание посвятить мне стихотворение я могу ответить только поклоном и просьбой – позволить мне посвятить Вам в будущем ту мою повесть, которую я напишу с особенною любовью. Ваша ласка меня тронула, и я никогда не забуду ее. Помимо ее теплоты и той внутренней прелести, какую носит в себе авторское посвящение, Ваше "У двери" имеет для меня еще особую цену: оно стоит целой хвалебной критической статьи авторитетного человека, потому что благодаря ему я в глазах публики и товарищей вырасту на целую сажень.
As to contributing to newspapers and illustrated magazines, I entirely agree with you. What does it matter whether the nightingale sings in a tall tree or in a bush? The demand that talented people work only for the thick journals is petty, smacks of officialdom, and is harmful, like all prejudices. This prejudice is stupid and absurd. It still had some sense back when the editors of publications were people of clearly marked character, people like the Belinskys and the Herzens and the like, who not only paid fees but also drew men in, taught them, and raised them up; but now, when instead of literary characters what sit at the head of publications are some gray blanks and dog collars, a preference for thickness of publication does not hold up under scrutiny, and the difference between the very thickest journal and a cheap little newspaper turns out to be merely quantitative – that is, from the artist’s point of view, deserving of no respect or attention whatsoever. Contributing to the thick journals cannot be denied one convenience only: a long piece is not broken up and is printed whole. When I write a big thing, I shall send it to a thick journal, and I shall print the small things wherever the wind and my freedom carry them.
Относительно сотрудничества в газетах и иллюстрациях я вполне согласен с Вами. Не всё ли равно, поет ли соловей на большом дереве или в кусте? Требование, чтобы талантливые люди работали только в толстых журналах, мелочно, попахивает чиновником и вредно, как все предрассудки. Этот предрассудок глуп и смешон. Он имел еще смысл тогда, когда во главе изданий находились люди с ясно выраженной физиономией, люди вроде Белинских, Герценов и т. п., которые не только платили гонорар, но и притягали, учили и воспитывали, теперь же, когда вместо литературных физиономий во главе изданий торчат какие-то серые круги и собачьи воротники, пристрастие к толщине издания не выдерживает критики и разница между самым толстым журналом и дешевой газеткой представляется только количественной, т. е. с точки зрения художника не заслуживающей никакого уважения и внимания. Сотрудничеству в толстых журналах нельзя отказать только в одном удобстве: длинная вещь не дробится и печатается целиком. Когда я напишу большую вещь, пошлю в толстый журнал, а маленькие буду печатать там, куда занесут ветер и моя свобода.
By the way, I am writing a big thing, which will probably be printed in "Severny Vestnik." In a short novella I am depicting the steppe, steppe people, birds, nights, thunderstorms, and so on. It is fun to write, but I am afraid that from lack of practice in writing at length I keep losing the tone, growing tired, leaving things unsaid, and not being serious enough. There are many passages that neither the critics nor the public will understand; to both of them these will seem trifling, unworthy of attention, but I take pleasure in advance in the thought that it is precisely these passages that two or three literary gourmets will understand and appreciate, and that is enough for me. On the whole my little novella does not satisfy me. It seems to me cumbersome, tedious, and too specialized. For the modern reading public, a subject such as the steppe with its nature and its people appears specialized and of little consequence.
Между прочим, я пишу большую вещь, которая будет напечатана, вероятно, в "Северном вестнике". В небольшой повести я изображаю степь, степных людей, птиц, ночи, грозы и проч. Писать весело, но боюсь, что от непривычки писать длинно я то и дело сбиваюсь с тона, утомляюсь, не договариваю и недостаточно серьезен. Есть много таких мест, крые не поймутся ни критикой, ни публикой; той и другой они покажутся пустяшными, не заслуживающими внимания, но я заранее радуюсь, что эти-то самые места поймут и оценят два-три литературных гастронома, а этого с меня достаточно. В общем моя повестушка меня не удовлетворяет. Она кажется мне громоздкой, скучной и слишком специальной. Для современной читающей публики такой сюжет, как степь с ее природой и людьми, представляется специальным и малозначащим.
I shall come to Petersburg, probably at the start of March, to say goodbye to good acquaintances and to go on to the Kuban. I shall spend April and May in the Kuban and near the Black Sea, and the summer in Slavyansk or on the Volga. In summer I cannot sit still in one place.
Я приеду в Петербург, вероятно, в начале марта, чтобы проститься с добрыми знакомыми и ехать в Кубань. Апрель и май проживу в Кубани и около Черного моря, а лето в Славяпске или на Волге. Летом я не могу сидеть на одном месте.
Allow me once more to thank you for your letter and for the dedication. I have not yet deserved either the one or the other. Be well, be happy, and believe in the sincere respect and love of your devoted
Позвольте мне еще раз поблагодарить Вас за Ваше письмо и за посвящение. Я не заслужил еще ни того, ни другого. Будьте здоровы, счастливы и верьте в искреннее уважение и любовь преданного Вам
P. S. The other day I returned from the countryside. In the country it is good even in winter. If only you could see the dazzling white fields and forest, with the sun glittering on them! It hurts the eyes. I had to dissect a cow that had died suddenly. Though I am not a veterinarian but a physician, still, for want of specialists, one must sometimes take up veterinary work as well.
P. S. На днях я вернулся из деревни. В деревне и зимой хорошо. Если бы Вы могли видеть ослепительно белые поле и лес, на которых блестит солнце! Глазам больно. Пришлось вскрывать скоропостижно издохшую корову. Хоть я и не ветеринар, а врач, но все-таки за неимением специалистов приходится иногда браться и за ветеринарию.