To A. N. Pleshcheyev, 19 January 1888. Moscow.
А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ, 19 января 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on January 19, 1888, this letter opens with belated New Year’s wishes to the poet and editor Aleksey Pleshcheev, then turns to a request on behalf of a third party: the writer Nikolai Putyata, a Moscow newspaper contributor and former editor of several now-defunct journals, dying of consumption and working as a proofreader at the "Moskovskiye Vedomosti." Chekhov – himself Putyata’s physician, not merely an acquaintance – asks Pleshcheev to intercede with the Literary Fund in Petersburg on the ailing man’s behalf, stressing that he has seen Putyata’s poverty and illness firsthand and considers the case hopeless.
2 The letter then turns to Chekhov’s own news: he is deep in work on a "steppe" novella – the piece that would become "The Steppe" – and asks Pleshcheev, an editor at "Severny Vestnik," to help place it there. He worries about missing the March issue and reflects, half-joking, on how much harder sustained long-form writing is than the short pieces he was used to. The letter closes with warm regards to Pleshcheev’s family.
January 19.
19 январь.
Dear Aleksey Nikolaevich!
Дорогой Алексей Николаевич!
A happy New Year and new happiness to you! Many years of good health! Let the sincerity of my good wishes and my devotion to you serve as an extenuating circumstance, and forgive me the lateness of my congratulations.
С Новым годом, с новым счастьем! Многие лета Вам здравствовгать. Искренность моих благопожеланий и моя преданность Вам пусть послужат для меня смягчающим вину обстоятельством, и Вы простите мне запоздалость моего поздравления.
I come to you with a request. The other day I received a letter from the writer Nikolai Apollonovich Putyata, a contributor to the Moscow newspapers, a translator and the unacknowledged editor of the now-defunct journals "Light and Shadows," "Worldly Talk," and the "European Library," the author of a few little books and so on... He complains of being in a hopeless position and tearfully begs me to find out whether I could not write to someone in Petersburg to put in a word for him with the Literary Fund. I carry out his request all the more willingly because I am his physician: I see his utter destitution and I am convinced his illness cannot be cured. He is consumptive. He works as a proofreader at the "Moskovskiye Vedomosti," but his illness leaves him able to work only a little, and with difficulty, and it seems likely he will soon be let go from his post.
Я к Вам с просьбой. На днях я получил письмо от литератора Николая Аполлоновича Путяты, сотрудника московских газет, переводчика и негласного редактора когда-то существовавших журналов "Свет и тени", "Мирской толк" и "Европейская библиотека", автора кое-каких книжек и проч.... Он жалуется на безвыходное положение и слезно просит меня, не могу ли я написать кому-нибудь в Питер, чтобы за него походатайствовали в Литературном фонде? Его просьбу исполняю я тем охотнее, что лечу его, вижу его непроходимую бедность и верую в неизлечимость болезни. Он болен чахоткой. Служит он корректором в "Московских ведомостях", но по болезни работать ему приходится мало или через силу, и скоро, вероятно, ему откажут от места.
He has already made use of the Literary Fund’s help twice before. His address: the printing house of the "Moskovskiye Vedomosti."
Услугами Литературного фонда он уже пользовался два раза. Его адрес: Типография "Моск ведомостей".
Now a word or two about myself. I am in good health, at work, and bored. I am now writing a little novella for a thick journal, and as soon as I finish it I shall send it to you: I shall ask you to put in a word for me with "Severny Vestnik." I am describing the steppe. It is a poetic subject, and if I don’t fall away from the tone I began in, something quite out of the ordinary may come of it. I feel there are passages in my little novella that will please you, my dear poet, but on the whole I doubt I shall hit the mark... It will run to some four or five printer’s sheets; of these, two sheets are given over to descriptions of nature and localities – tedious work!
Теперь два слова о себе. Я здравствую, работаю и скучаю. Пишу я теперь повестушку для толстого журнала и, как только кончу, пришлю ее Вам: буду просить Вас протежировать мне в "Северном вестнике". Описываю я степь. Сюжет поэтичный, и если я не сорвусь с того тона, каким начал, то кое-что выйдет у меня "из ряда вон выдающее". Чувствую, что есть в моей повестушке места, которыми я угожу Вам, мой милый поэт, но в общем я едва ли потрафлю... Выйдет у меня 4–5 печатных листов; из них два листа заняты описаниями природы и местностей – скучно!
Ah, how I wish I could make it into your March issue! All through January I have been working on "The Steppe" and writing nothing else, and as a result I have gone thoroughly to ruin financially. If "The Steppe" is not printed until after March, I shall howl like a wolf. I will send it to you by February 1st. If you foresee that there will be no room for it in the March issue, then, my dear fellow, let me know; I shall not hurry with "The Steppe" and will scribble something for the fee’s sake for "Novoye Vremya" and the "Peterburgskaya Gazeta" instead.
Ах, как бы я хотел попасть к Вам в мартовскую книжку! Весь январь я работаю над "Степью", ничего больше не пишу, а потому разорился в пух и прах. Если "Степь" будет напечатана позже марта, то я взвою волком. Вышлю я ее Вам к 1 февралю. Если Вы предвидите, что в мартовской книжке места не будет, то, дорогой мой, дайте мне знать; я не буду спешить со "Степью" и нацарапаю ради гонорара что-нибудь в "Новое время" и "Пет газету".
Writing something long is very tedious, and far harder than writing trifles. You will read it and see what a heap of difficulties my inexperienced brain has had to live through.
Писать большое очень скучно и гораздо труднее, чем писать мелочь. Вы прочтете и увидите, какую уйму трудностей пришлось пережить моему неопытному мозгу.
Farewell, and be happy. My regards to your whole gracious family. If you will permit it, I embrace you, and remain unchangingly and sincerely devoted to you,
Прощайте и будьте счастливы. Почтение всему Вашему радушному семейству. Если позволите, обнимаю Вас и пребываю неизменно и искренно преданным
Moscow, Kudrinskaya-Sadovaya, the Korneyev house.
Москва, Кудринская Садовая, д. Корнеева.