To I. L. Leontyev, 18 July 1888. Feodosia.
И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ), 18 июля 1888 г. Феодосия.
Headnote
1 Written from Feodosia on 18 July 1888 to the writer Ivan Leontyevich Leontyev, who published under the pen name Shcheglov and whom Chekhov addresses here, as often, by the nickname "captain." Chekhov was staying as a guest of the publisher Aleksey Suvorin during a stretch of his Crimean travels that summer.
2 Chekhov describes the heat and bare landscape of Feodosia and his daily sea-bathing, then gives an extended, admiring character sketch of his host Suvorin – his tirelessness in conversation, his lack of formal theory, and the instinct Chekhov compares to a hunting dog’s scent. He turns to encourage Shcheglov’s playwriting, asking for a copy of his comedy "The Theatrical Sparrow" and urging him to trust his own feeling rather than others’ opinions, before closing with an errand to the post office and a farewell.
Feodosia. 18 July.
Феодосия. 18 июля.
I write to you, dear captain, from the shores of the Black Sea. I am staying in Feodosia with General Suvorin. The heat and closeness are unbearable, the wind is dry and stiff as a book cover – one could simply cry for help. There are no trees and no grass in Feodosia, nowhere to hide. One thing alone remains – bathing. And I bathe. The sea is wonderful, blue and tender as the hair of an innocent girl. One could live on its shore a thousand years and never grow bored.
Пишу Вам, милый капитан, с берегов Черного моря. Живу в Феодосии у генерала Суворина. Жарища и духота невозможные, ветер сухой и жесткий, как переплет, просто хоть караул кричи. Деревьев и травы в Феодосии нет, спрятаться некуда. Остается одно – купаться. И я купаюсь. Море чудесное, синее и нежное, как волосы невинной девушки. На берегу его можно жить 1000 лет и не соскучиться.
We spend the whole day in conversation. The night too. And little by little I am turning into a talking machine. Suvorin and I have already settled every question there is, and marked out a host of new ones that no one has yet raised. We talk, and talk, and talk, and in all likelihood will end by dying of inflammation of the tongue and vocal cords. To be with Suvorin and stay silent is as hard as sitting at Palkin’s and not drinking. Suvorin really is sensitivity made flesh. He is a big man. In art he plays the same part as a setter does in snipe-hunting – that is, he works by a devilish scent and is always burning with passion. He is a poor theorist, he never studied the sciences, he doesn’t know a great many things, he is self-taught in everything – and it is from this that his purely doglike unspoiledness and wholeness come, and from this too his independence of view. Being poor in theories, he has been forced to develop in himself what nature endowed him with so richly; he has been forced to develop his instinct to the scale of a great intellect. It is a pleasure to talk with him. And once you grasp his way of talking, his sincerity – which most talkers lack – then chatting with him becomes almost a delight. Your "Suvorin-Schmerz" I understand perfectly.
Целый день проводим в разговорах. Ночь тоже. И мало-помалу я обращаюсь в разговорную машину. Решили мы уже все вопросы и наметили тьму новых, еще никем не приподнятых вопросов. Говорим, говорим, говорим и, по всей вероятности, кончим тем, что умрем от воспаления языка и голосовых связок. Быть с Сувориным и молчать так же нелегко, как сидеть у Палкина и не пить. Действительно, Суворин представляет из себя воплощенную чуткость. Это большой человек. В искусстве он изображает из себя то же самое, что сеттер в охоте на бекасов, т. е. работает чертовским чутьем и всегда горит страстью. Он плохой теоретик, наук не проходил, многого не знает, во всем он самоучка – отсюда его чисто собачья неиспорченность и цельность, отсюда и самостоятельность взгляда. Будучи беден теориями, он поневоле должен был развить в себе то, чем богато наделила его природа, поневоле он развил свой инстинкт до размеров большого ума. Говорить с ним приятно. А когда поймешь его разговорный прием, его искренность, которой нет у большинства разговорщиков, то болтовня с ним становится почти наслаждением. Ваше Суворин-шмерц я отлично понимаю.
Send me "The Theatrical Sparrow." If you really have written a comedy, then you’re a fine fellow and a clever one. Write flat out, and just as the mood takes you at the moment of writing. Want to write a tragedy – write it; want to write an empty vaudeville – write it. Yours is not the kind of nature that can be made to fall in line with other people’s opinions and verdicts. You must follow your own inner feeling, which in nervous and sensitive people makes the best barometer there is. And the more plays you write, the better. Ah, here I am lapsing into moralizing again! Forgive me, my dear fellow... It isn’t moralizing, it’s talking with you. When I write to you, I see your face.
Пришлите мне "Театрального воробья". Если Вы в самом деле написали комедию, то Вы молодец и умница. Пишите во все лопатки и так, как Вам в данную минуту писать хочется. Хотите писать трагедию – пишите, хотите писать пустой водевиль – пишите. У Вас не такая натура, чтоб Вы могли соображаться с чужими взглядами и приговорами. Вы должны следовать своему внутреннему чувству, крое у людей нервных и чувствительных составляет лучший барометр. И чем больше напишете пьес, тем лучше. Ах, я опять впадаю в мораль! Простите, голубчик... Это не мораль, а разговор с Вами. Когда я пишу к Вам, я вижу Ваше лицо.
I’m off to town, to the post office. Farewell.
Еду в город на почту. Прощайте.
May Allah keep you.
Да хранит Вас аллах.
Yours, A. Chekhov,
Ваш А. Чехов,