To the Chekhovs, 23 July 1888. Feodosia.
ЧЕХОВЫМ, 22--23 июля 1888 г. Феодосия.
Headnote
1 Written from Feodosia on 22–23 July 1888 to Chekhov’s own family (the address line simply reads "TO THE CHEKHOVS") back at the Lintvaryov estate on the Psel near Sumy. Chekhov had been staying on the Crimean coast as a guest of Aleksey Suvorin, the Petersburg publisher, and is about to leave.
2 Chekhov announces he is leaving Feodosia the next day, blaming his own idleness for having written nothing all summer and spent no money he can spare. He describes a day trip to the painter Ivan Aivazovsky’s estate at Shakh-Mamai and gives a sharp character sketch of the old artist, plus an unflattering aside about a woman doctor he met at dinner there. He praises Suvorin’s wife, Anna Ivanovna Suvorina, at length as the most interesting woman he has met that summer. He is vague on purpose about his next move (home, or an unnamed detour), sends regards to the household by name, reports on money and on two boats Suvorin has given him for the river at home, and closes with practical notes (where to address further letters, guarding back issues of "Novoye Vremya") and a pang of guilty conscience for having left without saying goodbye to two of the household.
22 July, Feodosia.
22 июль, Феодосия.
Dear household! I hereby inform you that tomorrow I leave Feodosia. It is my own laziness that is driving me out of the Crimea. I have not written a single line and have not earned a single kopeck; if my disgraceful loafing goes on another week or two, I shall not have a penny left, and the Chekhov family will have to winter at Luka. I had dreamed of writing a play in the Crimea, and two or three stories, but it turns out that under a southern sky it is far easier to fly up to heaven alive than to write even one line. I get up at eleven, go to bed at three in the morning, and spend the whole day eating, drinking, and talking, talking, talking without end. I have turned into a talking machine. Suvorin does nothing either, and the two of us have settled every question there is between us. Life is rich, full to the brim, and beguiling... Idling on the shore, chartreuse, cold punches, fireworks, bathing, merry suppers, excursions, romances – all of this makes the days short and barely noticeable; time flies and flies, and one’s head drowses under the sound of the waves and refuses to work... The days are hot, the nights close and Asiatic... No, I must get away!
Милые домочадцы! Сим извещаю Вас, что завтра я выезжаю из Феодосии. Гонит меня из Крыма моя лень. Я не написал ни одной строки и не заработал ни копейки; если мой гнусный кейф продлится еще 1 – 2 недели, то у меня не останется ни гроша и чеховской фамилии придется зимовать на Луке. Мечтал я написать в Крыму пьесу и 2–3 рассказа, но оказалось, что под южным небом гораздо легче взлететь живым на небо, чем написать хоть одну строку. Встаю я в 11 часов, ложусь в 3 ночи, целый день ем, пью и говорю, говорю, говорю без конца. Обратился в разговорную машину. Суворин тоже ничего не делает, и мы с ним перерешали все вопросы. Жизнь сытая, полная, как чаша, затягивающая... Кейф на берегу, шарт-резы, крюшоны, ракеты, купанье, веселые ужины, поездки, романсы – всё это делает дни короткими и едва заметными; время летит, летит, а голова под шум волн дремлет и не хочет работать... Дни жаркие, ночи душные, азиатские... Нет, надо уехать!
Yesterday I drove out to Shakh-Mamai, Aivazovsky’s estate, twenty-five versts from Feodosia. A sumptuous estate, somewhat out of a fairy tale; estates like it can probably be seen in Persia. Aivazovsky himself, a hale old man of about seventy-five, is a cross between a good-natured little Armenian and a well-fed bishop; full of his own dignity, with soft hands which he offers in the manner of a general. Not deep, but a complex nature and one worth attention. In himself alone he combines a general, a bishop, an artist, an Armenian, an artless old grandfather, and an Othello. He is married to a young and very beautiful woman, whom he keeps on a short leash. He is acquainted with sultans, shahs, and emirs. He wrote "Ruslan and Lyudmila" together with Glinka. He was a friend of Pushkin’s, but never read Pushkin. In his whole life he has not read a single book. When someone suggests he read something, he says: "Why should I read, when I have opinions of my own?" I spent the whole day with him and dined there. A long, drawn-out dinner, with endless toasts. Among other things, at dinner I made the acquaintance of a woman doctor, Tarnovskaya, the wife of the well-known professor. She is a fat, bloated lump of flesh. If you stripped her naked and painted her green, you would get a swamp frog. After talking with her I mentally struck her from the roll of physicians...
Вчера я ездил в Шах-мамай, именье Айвазовского, за 25 верст от Феодосии. Именье роскошное, несколько сказочное; такие имения, вероятно, можно видеть в Персии. Сам Айвазовский, бодрый старик лет 75, представляет из себя помесь добродушного армяшки с заевшимся архиереем; полон собственного достоинства, руки имеет мягкие и подает их по-генеральски. Недалек, но натура сложная и достойная внимания. В себе одном он совмещает и генерала, и архиерея, и художника и армянина, и наивного деда, и Отелло. Женат на молодой и очень красивой женщине, которую держит в ежах. Знаком с султанами, шахами и эмирами. Писал вместе с Глинкой "Руслана и Людмилу". Был приятелем Пушкина, но Пушкина не читал. В своей жизни он не прочел ни одной книги. Когда ему предлагают читать, он говорит: "Зачем мне читать, если у меня есть свои мнения?" Я у него пробыл целый день и обедал. Обед длинный, тягучий, с бесконечными тостами. Между прочим, на обеде познакомился я с женщиной-врачом Тарновской, женою известного профессора. Это толстый, ожиревший комок мяса. Если ее раздеть голой и выкрасить в зеленую краску, то получится болотная лягушка. Поговоривши с ней, я мысленно вычеркнул ее из списка врачей...
I am seeing a great many women; the best of them is Suvorina. She is just as original as her husband, and her thinking is not the least bit womanish. She talks a great deal of nonsense, but when she wants to talk seriously, she talks sensibly and independently. She is head over heels in love with Tolstoy, and for that reason cannot abide contemporary literature with her whole soul. When you speak with her about literature, you feel that Korolenko, Bezhetsky, I, and the rest are her personal enemies. She has an extraordinary gift for chattering nonsense without stopping, chattering it cleverly and entertainingly, so that one can listen to her all day without tiring, like a canary. On the whole she is an interesting, intelligent, and good person. In the evenings she sits on the sand by the sea and weeps; in the mornings she laughs and sings gypsy romances...
Видаю много женщин; лучшая из них – Суворина. Она так же оригинальна, как и ее муж, и мыслит не по-женски. Говорит много вздора, но если захочет говорить серьезно, то говорит умно и самостоятельно. Влюблена в Толстого по уши и поэтому всей душой не терпит современной литературы. Когда говоришь с ней о литературе, то чувствуешь, что Короленко, Бежецкий, я и прочие – ее личные враги. Обладает необыкновенным талантом безумолку болтать вздор, болтать талантливо и интересно, так что ее можно слушать весь день без скуки, как канарейку. Вообще человек она интересный, умный и хороший. По вечерам сидит на песке у моря и плачет, по утрам хохочет и поет цыганские романсы...
One of two things: either I shall go straight home, or else off to where Makar never drove his calves. If the former, expect me within a week; if the latter, do not expect me within a week.
Что-нибудь из двух: или я поеду прямо домой, или же туда, куда Макар телят не гонял. Если первое, то ждите меня через неделю, если же второе, то не ждите через неделю.
My regards to Alexandra Vasilyevna, Zinaida Mikhailovna, our esteemed colleague, Natalya Mikhailovna, Pavel and Georgy Mikhailovich, and all Orthodox Christians. My regards to Antonida Fyodorovna and her infant as well.
Поклон Александре Васильевне, Зинаиде Михаиловне, уважаемому товарищу, Наталье Михайловне, Павлу и Георгию Михайловичу и всем православным христианам. Антониде Федоровне с ее младенцем тоже поклон.
Suvorin is sitting in my room right now, groaning: "Let me read the letter!" He groans and scolds. I am off to town now.
Сидит сейчас у меня в комнате Суворина и стонет: "Дайте прочесть письмо!" Стонет и бранится. Еду сейчас в город.
I will send money one of these days.
Денег вышлю на сих днях.
There is money for the purchase of the farmstead – 2,000 roubles. Suvorin has given me two boats and a sailing dinghy. The boats, I am told, are splendid. I shall try to have them sent on to the Psel. They were bought at a Petersburg [shop – the source text is corrupted here]... three in the morning, Friday night. I have just returned from the garden and had supper. I said my goodbyes to the people of Feodosia. There was no end of kisses, good wishes, advice, and outpourings. In an hour and a half the steamer sails. I am off with Suvorin’s son, wherever my eyes lead me. A wind is getting up. There will be seasickness.
Деньги на покупку хутора есть – 2000 руб. Суворин подарил мне 2 лодки и линейку. Лодки, говорят, великолепные. Я постараюсь, чтобы их выслали на Псел. Куплены они в петербургск3 часа ночи под субботу. Только что вернулся из сада и поужинал. Прощался с феодосийцами. Поцелуям, пожеланиям, советам и излияниям не было конца. Через 1 1/2 часа идет пароход. Еду с сыном Суворина куда глаза глядят. Начинается ветер. Быть рвоте.
In two or three days you will get another letter.
Через 2–3 дня получите еще письмо.
Keep the "Novoye Vremya" starting from 20 July. In general, keep all the newspapers.
Берегите "Новое время" начиная с 20 июля. Вообще все газеты берегите.
Tell Lidia Fyodorovna that her comb is safe and still in service: I am forever combing sea sand out of my hair with it.
Скажите Лидии Федоровне, что ее гребенка цела и служит свою службу: ежеминутно вычесываю из головы морской песок.
Address letters (should the need arise) to Suvorin in Feodosia. He will know where I am.
Письма адресуйте (в случае надобности) к Суворину в Феодосию. Он будет знать, где я.
It is stifling!
Душно!
My conscience troubles me, that in leaving home I did not say goodbye to Elena Ivanovna and Lidia Fyodorovna.
Меня мучает совесть, что, уезжая из дому, я не простился с Еленой Ивановной и Лидией Федоровной.