To Al. P. Chekhov, 11 September 1888. Moscow.
Ал. П. ЧЕХОВУ, 11 сентября 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 11 September 1888 to Chekhov’s elder brother Alexander, a journalist on Suvorin’s newspaper "New Times." It answers Alexander’s own most recent letter, which had included a Saturday feuilleton piece and news of their father, Pavel Yegorovich (the "old fellow"), quoted here at length on his uneasy relationship with money he did not consider fully his own.
2 Chekhov praises Alexander’s latest sketch, encourages him to settle on a fixed pseudonym and to try short front-page notices in the vein of the "New Times" columnist Skalkovsky, then quotes their father’s letter on the discomfort of drawing money from the family till even for his own house in Feodosia. He mentions a long letter just received from Suvorin’s son ("young Suvorin"), asks Alexander to keep an enclosed excerpt secret, notes their mother cannot afford to visit, and closes with several rapid-fire items: a request for the return of Dr. Arkhangelsky’s report on insane asylums (needed for a Suvorin almanac), household regards, a one-line aside on Alexander’s own prospective marriage, and word that he is starting to write for "New Times" again.
11 September 1888. Moscow.
11 сентября 1888 г. Москва.
I have just received your letter, oh youth! First of all I consider it a pleasant duty to say a few flattering words about your last Saturday piece. It is very good, though written in the first person. Lizaveta is a real Lizaveta, a living person; the language is charming, the subject sympathetic.
Сейчас получил твое письмо, о, юноша! Прежде всего считаю приятным долгом сказать несколько лестных слов по адресу твоего последнего субботника. Он очень хорош, хотя и писан с первого лица. Лизавета – настоящая Лизавета, живой человек; язык прелестен, сюжет симпатичный.
I applaud your attempts at the short feuilleton. Only choose some permanent pseudonym, for a single letter will not do. Editors and readers grow used to a pseudonym, but not to initials. Nor would it hurt you to move by degrees toward short notices on the front page, on subjects in Skalkovsky’s line. Why not, for instance, scold the Nizhny Novgorod merchants for their petitions, so full of hopeless stupidity and pitiful phrases?
Рукоплещу твоим покушениям на маленький фельетон. Только избери какой-нибудь постоянный псевдоним, ибо одна буква не годится. К псевдониму редакторы и читатели привыкают, а к литерам нет. Не мешало бы тебе также мало-помалу перейти к коротеньким заметкам на первую страницу на сюжеты Скальковского. Почему бы тебе не ругать, например, нижегородских купцов за их петиции, полные безнадежной глупости и жалких фраз?
Yesterday I got a long letter from the old fellow. He’ll be in Moscow around the 20th. He writes to me: "I have no easy feeling about the till; I always take money from it with a certain uneasy, heavy feeling, as though it weren’t my own. Until last year I had ten thousand roubles of my own, left over from the sale of the estate. So I was told they were mine, and I was very glad, but last year I gave away up to three thousand without getting it back, and paid the rest for the Feodosia land. Now I’m building a house, and it’s torment for me to take money out of the till for it. I am not exaggerating to you in the least, though I cannot quite make out this strange feeling myself. Sometimes I begin to work up my courage and shout: surely, for my convict’s labor, I may allow myself this luxury, this whim! and I long terribly for people to agree with me, but when I hear ’of course, that’s another matter, there’s no question about it,’ I begin to grow angry, for in those phrases I feel that I am merely being condescended to. A printing house was built, now they’re building a house in Petersburg, but all that goes on without me – I know neither the reckonings nor the accounts – but in Feodosia I am building a house, for myself. Everything else is as if not for me, but for everyone, and that feels superfluous, for it is my own fancy, my own whim. I have plenty of whims, but they stay in my head. I should like to win two hundred thousand, for that I would count as my own money, and I would give it a good shake and no one would dare so much as wrinkle a brow, whatever I did with it, even if I ate it with my porridge"...
Вчера получил от старичины длинное письмо. Будет в Москве около 20-го. Он пишет мне: "У меня нет свободного отношения к кассе, я беру оттуда деньги всегда с каким-то несвободным, тяжелым чувством, как не свои. До прошлого года у меня было своих 10 т р., оставшихся от продажи имения. Так мне и сказали, что они мои, и я был очень рад, но в прошлом году я до трех тысяч роздал без отдачи, а остальными заплатил за феодосийскую землю. Теперь строю дом, и для меня это мука брать на него деньги из кассы. Я Вам нимало не преувеличиваю, хотя не могу хорошенько разобраться в этом странном чувстве. Иногда я начинаю храбриться и кричать: ведь могу же я за свой каторжный труд позволить себе эту роскошь, эту блажь! и мне ужасно хочется, чтоб мне поддакивали, но когда я слышу "конечно, это другое дело, об этом и речи нет, я начинаю злиться, ибо в этих фразах чувствую, что ко мне только снисходят. Строилась типография, строят теперь дом в Петербурге, но всё это без меня, ни расчетов, ни счетов не знаю, но в Феодосии я строю дом, для себя. Всё прочее как будто не для меня, а для всех, а это как будто лишнее, ибо это моя фантазия, моя блажь. Блажи у меня много, но она в голове и остается. Я бы желал выиграть 200 тысяч, ибо это считал бы своими деньгами, и я бы ими тряхнул и никто бы не смел и поморщиться, что бы я из них ни сделал, хоть бы с кашей съел"...
And the whole letter is like that. Remarkably sympathetic letters, painting a picture of this good fellow.
И всё письмо такое. Необычайно симпатичные письма, рисующие этого хорошего человечину.
Today I also got an enormous letter, six or seven sheets, from young Suvorin. We are settling various questions of the highest importance with each other by letter. In general the Suvorin family is splendid, warm; I have grown strongly attached to them, though what will come of it further I do not know.
Сегодня получил громадное, в 6–7 листов, письмо и от Суворина-фиса. Решаем с ним в письмах разные высокой важности вопросы. Вообще семья Сувориных великолепная, теплая; я к ней сильно привязался, а что дальше будет, не знаю.
The excerpt from the letter is a secret. Tear it up.
Выписка из письма – секрет. Порви.
Mother would go to you, but there’s no money.
Мать бы поехала к тебе, да денег нет.
I’ll look up the reference about the pup in my own files, but for that you must hurry and send me back Dr. Arkhangelsky’s report on insane asylums, which Popov returned to you. I need that report for Suvorin’s calendar. Haven’t you given it to the Oskolki ladies? Send it by registered wrapper – without the atlas, which I’ll bring from Petersburg myself.
Справку в своем архиве насчет цуцыка сделаю, а ты за это поскорее вышли мне отчет о сумасшедших домах д-ра Архангельского, возвращенный тебе Поповым. Этот отчет нужен мне для суворинского календаря. Не отдал ли ты его осколочным дамам? Вышли заказной бандеролью – без атласа, крый я увезу из Питера сам.
Regards to everyone from everyone.
Поклоны всем и от всех.
The marriage will keep, so long as the will is there, and
Женитьба не уйдет, была бы охота и
Your A. Chekhov.
Твой А. Чехов.