A. S. Suvorin, 11 September 1888. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 11 сентября 1888 г. Москва..
Headnote
1 Written from Moscow on 11 September 1888 to Aleksey Sergeyevich Suvorin, the Petersburg publisher, whom Chekhov still addresses as if he might catch him at Feodosia in the Crimea. Chekhov works through a string of loose ends from their correspondence: proofs for the medical section of Suvorin’s annual calendar, a defense of his own habit of "chasing two hares" (medicine and literature at once), an apology for touchiness in an earlier letter, and some closing gossip and news.
2 Chekhov agrees to edit the Moscow medical proofs for Suvorin’s calendar and proposes adding a short piece on asylums in Russia; he answers Suvorin’s suggestion that he give up medicine for literature with the famous "two hares" / "lawful wife and mistress" comparison; he walks back the tone of an earlier letter, insisting his remarks about wounded pride were about himself, not any doubt of Suvorin’s good will; he passes along advice for Suvorin’s sons about handling performers, plus his blunt opinion of a horsewoman called Godfroy; he explains that a young woman from Sumy who warned him off visiting Suvorin was worried about political taint, not personal scandal, and closes with a wry aside on the shallow "purity" of politically-minded society girls and their admirers.
11 September 1888. Moscow.
11 сентября 1888 г. Москва..
11 Sept.
11 сент.
I think this letter of mine will still find you in Feodosia, dear Aleksey Sergeyevich.
Думаю, что это мое письмо застанет еще Вас в Феодосии, уважаемый Алексей Сергеевич.
The proofs of the Moscow medical section for your calendar I will gladly take on, and shall be glad if I manage to please. They have not yet been sent to me, but no doubt will be soon. I shall keep house in it and do what I can, but I am afraid it will turn out unlike the Petersburg one – that is, either fuller or thinner. If you think this fear of mine well founded, then telegraph the printing house to send me the Petersburg proofs too, for comparison. It would not do if, in one and the same section, Petersburg were to picture a lean cow and Moscow a fat one, or the other way round; both capitals ought to be paid equal honor, or, at the least, Moscow a lesser one...
Корректуру московской эскулапии для вашего календаря я возьму с удовольствием и буду рад, если угожу. Мне еще не высылали ее, но, вероятно, скоро вышлют. Я буду хозяйничать в ней и сделаю, что сумею, но боюсь, что она выйдет у меня не похожа на петербургскую, т. е. будет полнее или тоще. Если эту мою боязнь Вы находите основательной, то телеграфируйте типографии, чтобы мне для соображения выслали и петерб корректуру. Нехорошо, если в одном и том же отделе Петербург будет изображать тощую корову, а Москва тучную, или наоборот; обеим столицам должна быть воздаваема одинаковая честь или, по крайности, Москве меньшая...
I shall take the opportunity to insert "Madhouses in Russia" – a young question, of interest to doctors and zemstvo men. I shall give only a brief survey. Next year, if you allow it, I shall take upon myself the whole medical section of your calendar; for now I am only pouring new wine into old skins – I shan’t manage more than that, for I have as yet neither a plan nor material to hand.
Воспользуюсь случаем и вставлю "Дома умалишенных в России" – вопрос молодой, для врачей и земцев интересный. Дам только краткий перечень. В будущем году, если позволите, я возьму на себя всю медицинскую часть вашего календаря, теперь же я только волью новое вино в старые мехи – больше сделать не сумею, ибо у меня нет пока ни плана, ни материала под руками.
You advise me not to chase two hares at once and not to think about practicing medicine. I don’t know why one may not chase two hares, even in the literal sense of the words? So long as one has hounds, one may give chase. In all likelihood I have no hounds (speaking now figuratively), but I feel more cheerful and more pleased with myself when I am conscious of having two occupations rather than one... Medicine is my lawful wife, and literature my mistress. When I grow tired of one, I spend the night with the other. It is disorderly, I grant you, but at least it is not so dull, and besides, neither of them loses anything whatever by my infidelity. If I had no medicine, I should hardly give my leisure and my spare thoughts to literature at all. There is no discipline in me.
Вы советуете мне не гоняться за двумя зайцами и не помышлять о занятиях медициной. Я не знаю, почему нельзя гнаться за двумя зайцами даже в буквальном значении этих слов? Были бы гончие, а гнаться можно. Гончих у меня, по всей вероятности, нет (теперь в переносном смысле), но я чувствую себя бодрее и довольнее собой, когда сознаю, что у меня два дела, а не одно... Медицина – моя законная жена, а литература – любовница. Когда надоедает одна, я ночую у другой. Это хотя и беспорядочно, но зато не так скучно, да и к тому же от моего вероломства обе решительно ничего не теряют. Не будь у меня медицины, то я свой досуг и свои лишние мысли едва ли отдавал бы литературе. Во мне нет дисциплины.
In my last letter to you I wrote a great many absurdities (I was in low spirits), but I assure you on my word of honor that in speaking of my relations to you, I had in mind not you, but only myself alone. Your offers of an advance, your kindly disposition toward me, and so on, always had for me their true meaning; one would have to know you very badly, and at the same time be a psychopath of the deepest dye, to suspect a stone in the bread you offer. In dwelling on my own touchiness, I had in mind only my own particular little foible, by which, having printed one story in a newspaper, I feel shy about printing another soon after, lest decent people like myself think I am publishing too often for the sake of frequent pay... Forgive me, for God’s sake, for starting up this clumsy and needless "polemic" so entirely beside the point.
В своем последнем письме к Вам я написал много несообразностей (был в грустях), но, уверяю Вас честным словом, говоря о своих отношениях к Вам, я имел в виду не Вас, а только одного себя. Ваши предложения аванса, расположение ко мне и прочее всегда имели для меня свой настоящий смысл; надо плохо знать Вас и в то же время быть психопатом 84 пробы, чтобы в предлагаемом Вами хлебе подозревать камень. Распространяясь о своей мнительности, я имел в виду только свою собственную милую черту, при которой я, напечатав в газете один рассказ, стесняюсь вскоре печатать другой, чтобы такие же порядочные, как я, люди не подумали, что я печатаюсь слишком часто ради частой мзды... Простите бога ради, что я ни к селу, ни городу затеял эту неловкую и ненужную "полемику".
Today I received a letter from Aleksey Alekseyevich. Pass on to him my advice, based on experience: keep the gentlemen artists in check and under constant suspicion, however charming and eloquent they may be. Pass on to him, and to Borya as well, that I know the horsewoman Godfroy. She is not at all fine. Apart from "haute école" riding and handsome muscles, she has nothing; all the rest is ordinary and vulgar. Judging by her face, though, she must be a sweet woman.
Сегодня я получил письмо от Алексея Алексеевича. Передайте ему мой совет, основанный на опыте: держать гг. художников в ежах и в постоянном подозрении, как бы они милы и красноречивы ни были. Передайте ему и, кстати, Боре, что наездницу Годфруа я знаю. Она вовсе не хороша. Кроме езды "высшей школы" и прекрасных мышц, у нее ничего нет, всё же остальное обыкновенно и вульгарно. Если судить по лицу, то, должно быть, милая женщина.
That young lady (the one from Sumy) who asked me not to come to see you had in mind your "tendency" and "spirit," and not at all the taint you write of. She was afraid of a political influence upon my person. Yes, that young lady is a good, pure soul, but when I asked her how she knew Suvorin and whether she reads "New Times," she grew flustered, fidgeted with her fingers, and said: "In short, I don’t advise you to go." Yes, our young ladies and their cavalier-politicians are pure souls, but nine-tenths of their purity of soul is not worth an addled egg. All their inactive saintliness and purity rest on vague and naive antipathies and sympathies toward persons and labels, and not toward facts. It is easy to be pure when one knows how to hate a devil one has never met, and to love a god one lacks the brains to doubt.
Та барышня (сумская), которая просила меня не ездить к Вам, имела в виду "направление" и "дух", а вовсе не ту порчу, о которой Вы пишете. Она боялась политического влияния на мою особу. Да, эта барышня хорошая, чистая душа, но когда я спросил ее, откуда она знает Суворина и читает ли она "Новое время", она замялась, пошевелила пальцами и сказала: "Одним словом, я вам не советую ехать". Да, наши барышни и их кавалеры-политики чистые души, но 9/ю их душевной чистоты не стоит и яйца выеденного. Вся их недеятельная святость и чистота основаны на туманных и наивных антипатиях и симпатиях к лицам и ярлыкам, а не к фактам. Легко быть чистым, когда умеешь ненавидеть чёрта, которого не знаешь, и любить бога, сомневаться в котором не хватает мозга.
Greetings to all.
Поклоны всем.