To D. V. Grigorovich, 9 October 1888. Moscow.
Д. В. ГРИГОРОВИЧУ, 9 октября 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on October 9, 1888, this letter to the veteran novelist Dmitry Grigorovich opens with relief at news of his recovery from a chest illness and bronchitis while abroad, and a string of half-teasing medical advice – smoke less, avoid kvass and beer and smoking-rooms, dress warmly, don’t read aloud or walk too fast – typical of the affectionate, almost filial tone Chekhov took with the older writer who had first championed him.
2 The letter’s center is Chekhov’s response to news that he has been awarded the Pushkin Prize of the Imperial Academy of Sciences (the "half prize," awarded in October 1888 for his 1887 story collection V sumerkakh, "In the Twilight") – the honor that marked his formal arrival in serious literature. Chekhov credits three men by name for it: the poet Yakov Polonsky, who first raised the idea; Aleksei Suvorin, his publisher at "Novoye Vremya," who submitted the book to the Academy; and Grigorovich himself, who lobbied for it as an Academy member. He also names the younger writer Vladimir Korolenko as someone he considers more deserving, had Korolenko’s book been submitted.
3 Chekhov goes on to sketch his working life and plans: he has moved his short fiction to "Novoye Vremya" and his longer pieces to "Severny Vestnik" (at 150 rubles per printer’s signature), and describes at some length a novel he hopes to write eventually – unhurried, spanning several families and a whole rural district – while explaining why he keeps postponing it in favor of the short stories he says he loves. A brief aside confirms that he has given his brother permission to publish under the Chekhov surname; the brother is not named in the letter, but Chekhov’s context and period usage point to his older brother Alexander Chekhov, a journalist who wrote under various signatures including the family name. The letter closes with an account of his summer travels through Kharkov and Poltava provinces to the Crimea, Batum, Baku, and the Georgian Military Highway, and a warm sign-off promising a visit to Petersburg in November.
October 9, 1888. Moscow.
9 октября 1888 г. Москва.
October 9. Kudrinskaya-Sadovaya, Korneyev’s house.
9 октября. Кудринская Садовая, д. Корнеева.
It gladdens me, dear Dmitry Vasilyevich, that you have finally recovered and returned to Russia. Those who have seen you write to me that you are already quite well, as vigorous as ever, and that you have even given a reading from your new novella, and that you now wear a big beard. If the pain in your chest has passed, then it is unlikely to return, but the bronchitis has hardly left you in peace; even if it quieted down over the summer, it may flare up again in winter from the slightest carelessness. Bronchitis itself is not dangerous, but it keeps one from sleeping, wears one out, and irritates. Smoke a little less, don’t drink kvass or beer, don’t spend time in smoking-rooms, dress warmly in damp weather, don’t read aloud, and don’t walk as fast as you do. These small precautions are as confining and irritating as the bronchitis itself, but what is one to do?
Мне весело, дорогой Дмитрий Васильевич, что Вы наконец выздоровели и вернулись в Россию. Те, кто Вас видел, писали мне, что Вы уже совершенно здоровы, по-прежнему бодры и читали даже свою новую повесть, что у Вас теперь большая борода. Если грудная боль прошла, то уж, вероятно, и не вернется, но бронхит едва ли оставил Вас в покое; если он утих летом, то зимою может вновь обостриться от малейшей неосторожности. Сам по себе бронхит не опасен, но он мешает спать, утомляет и раздражает. Вы поменьше курите, не пейте квасу и пива, не бывайте в курильных, в сырую погоду одевайтесь потеплей, не читайте вслух и не ходите так быстро, как Вы ходите. Эти мелкие предосторожности стесняют и раздражают не меньше бронхита, но что делать?
I am glad, too, to have had a letter from you. Your letters are short, like good verses; I see you rarely, but it seems to me, indeed I am almost certain, that if you and Suvorin were not in Petersburg, I should lose my balance entirely and talk the most dreadful nonsense.
Я рад и тому, что получил от Вас письмо. Письма Ваши коротки, как хорошие стихи, видаюсь я с Вами редко, но мне кажется, и даже я почти уверен, что если в Петербурге не будет Вас и Суворина, то я потеряю равновесие и понесу ужасную чепуху.
The prize is, of course, a joy to me, and if I said it did not move me, I would be lying. I feel as though I had finished a course of study – besides the gymnasium and the university – somewhere in a third place as well. Yesterday and today I have been wandering from corner to corner like a man in love, doing no work, only thinking. Of course – and this is beyond any doubt – I owe this prize not to myself. There are younger writers better and more deserving than I – Korolenko, for instance, a very fine writer and a noble man, who would have won the prize had he sent in his book. The idea of the prize was put forward by Ya. P. Polonsky, Suvorin took up the idea and sent my book to the Academy, and you were at the Academy and stood by me like a wall. You must agree that had it not been for the three of you, I should never have seen this prize, any more than I can see my own ears. I do not wish to affect modesty and assure you that the three of you were all partial, that I do not deserve the prize, and so on – that would be stale and tedious; I only want to say that I owe my good fortune not to myself. I thank you a thousand times over, and I shall go on thanking you all my life.
Премия для меня, конечно, счастье, и если бы я сказал, что она не волнует меня, то солгал бы. Я себя так чувствую, как будто кончил курс, кроме гимназии и университета, еще где-то в третьем месте. Вчера и сегодня я брожу из угла в угол, как влюбленный, не работаю и только думаю. Конечно – и это вне всякого сомнения – премией этой я обязан не себе. Есть молодые писатели лучше и нужнее меня, например, Короленко, очень недурной писатель и благородный человек, который получил бы премию, если бы послал свою книгу. Мысль о премии подал Я. П. Полонский, Суворин подчеркнул эту мысль и послал книгу в Академию, Вы же были в Академии и стояли горой за меня. Согласитесь, что если бы не Вы трое, то не видать бы мне премии, как ушей своих. Я не хочу скромничать и уверять Вас, что все Вы трое были пристрастны, что я не стою премии и проч.– это было бы старо и скучно; я хочу только сказать, что своим счастьем я обязан не себе. Благодарю тысячу раз и буду всю жизнь благодарить.
I have not worked for the small press since the New Year. My short stories I now print in "Novoye Vremya," and anything longer I give to "Severny Vestnik," where they pay me 150 rubles a signature. I shall not leave "Novoye Vremya," because I am attached to Suvorin, and besides, "Novoye Vremya" is hardly the small press. I have no settled plans for the future. I feel a wish to write a novel; I have a wonderful subject, and now and then a passionate desire seizes me to sit down and get to work on it, but it seems I lack the strength. I have begun it and am afraid to go on. I have decided that I shall write it unhurriedly, only in good hours, correcting and polishing; I shall spend several years on it; to write it straight through, in a single year, I have not the courage – I am afraid of my own weakness, and besides there is no need to hurry. I have a peculiar gift – in any given year, to dislike what I wrote the year before; it seems to me that next year I shall be stronger than I am now, and that is why I am in no hurry now to take the risk and make the decisive step. For if the novel comes out badly, my case will be lost forever!
В малой прессе я не работаю уж с Нового года. Свои мелкие рассказы я печатаю в "Новом времени", а что покрупнее отдаю в "Северный вестник", где мне платят 150 р. за лист. Из "Нового времени" я не уйду, потому что привязан к Суворину, к тому же ведь "Новое время" не малая пресса. Определенных планов на будущее у меня нет. Хочется писать роман, есть чудесный сюжет, временами охватывает страстное желание сесть и приняться за него, но не хватает, по-видимому, сил. Начал и боюсь продолжать. Я решил, что буду писать его не спеша, только в хорошие часы, исправляя и шлифуя; потрачу на него несколько лет; написать же его сразу, в один год не хватает духа, страшно своего бессилия, да и нет надобности торопиться. Я имею способность – в этом году не любить того, что написано в прошлом; мне кажется, что в будущем году я буду сильнее, чем теперь; и вот почему я не тороплюсь теперь рисковать и делать решительный шаг. Ведь если роман выйдет плох, то мое дело навсегда проиграно!
The thoughts, the women, the men, the pictures of nature that have gathered in me for the novel will remain whole and untouched. I shall not squander them on trifles, and I promise you that. The novel, as I have it, will take in several families and an entire district, with its forests, rivers, ferries, and railway. At the center of the district are two principal figures, a man and a woman, around whom the other pieces are grouped. I have as yet no political, religious, or philosophical outlook on the world; I change it every month, and so I shall have to confine myself simply to describing how my characters love, marry, give birth, die, and how they talk.
Те мысли, женщины, мужчины, картины природы, которые скопились у меня для романа, останутся целы и невредимы. Я не растранжирю их на мелочи и обещаю Вам это. Роман захватывает у меня несколько семейств и весь уезд с лесами, реками, паромами, железной дорогой. В центре уезда две главные фигуры, мужская и женская, около которых группируются другие шашки. Политического, религиозного и философского мировоззрения у меня еще нет; я меняю его ежемесячно, а потому придется ограничиться только описанием, как мои герои любят, женятся, родят, умирают и как говорят.
Until the hour strikes for the novel, I shall go on writing what I love – that is, short stories of a signature and a half or less. To stretch out unimportant subjects over a large canvas is tedious, though profitable. But to take up big subjects and squander images that are dear to me on hurried, day-by-day work would be a pity. I shall wait for a more convenient time.
Пока не пробил час для романа, буду продолжать писать то, что люблю, то есть мелкие рассказы в 1 –1 1/2 листа и менее. Растягивать неважные сюжеты на большое полотно – скучно, хотя и выгодно. Трогать же большие сюжеты и тратить дорогие мне образы на срочную, поденную работу – жалко. Подожду более удобного времени.
I have no right to forbid my brother to sign his own surname. Before he began signing himself with it, he asked my leave, and I told him I had nothing against it.
Запретить брату подписываться его фамилией я не имею права. Прежде чем начать подписываться, он спрашивался у меня, и я сказал ему, что ничего не имею против.
I spent the summer splendidly. I lived in the Kharkov and Poltava provinces, went to the Crimea, to Batum, to Baku, and made my way over the Georgian Military Highway. There were many impressions. If I lived in the Caucasus, I would write fairy tales there. What an astonishing country!
Лето я провел великолепно. Жил в Харьк и в Полтавской губ, ездил в Крым, в Батум, в Баку, пережил Военно-Грузинскую дорогу. Впечатлений много. Если бы я жил на Кавказе, то писал бы там сказки. Удивительная страна!
I shall not be in Petersburg before November, and I shall call on you the very day I arrive; in the meantime, allow me once more to thank you from the bottom of my heart, and to wish you health and happiness. Sincerely devoted to you,
В Петербурге я буду не раньше ноября и явлюсь к Вам в день приезда, а пока позвольте еще раз поблагодарить Вас от всего сердца, пожелать здоровья и счастья. Сердечно преданный
A. Chekhov.
А. Чехов.