Many thanks for reading my story, and for your last letter. I value your opinions. In Moscow I have no one to talk to, and I am glad that in
Petersburg I have good people who are not bored corresponding with me. Yes, my dear critic, you are right! The middle of my story is dull, gray, and monotonous. I wrote it lazily and carelessly. Being used to short stories consisting only of a beginning and an end, I grow bored and start chewing my pen when I feel I am writing the middle. You are also right that you do not conceal but state outright your suspicion: am I not afraid of being taken for a liberal? That gives me occasion to look into my own belly. It seems to me I might sooner be accused of gluttony, of drunkenness, of frivolity, of coldness, of anything at all, but not of a wish to seem or not to seem this or that... I have never hidden myself. If I love you, or
Suvorin, or
Mikhailovsky, I conceal this nowhere. If my heroine
Olga Mikhailovna, liberal and a former student of the higher courses, is sympathetic to me, then I do not conceal that in the story, and it seems clear enough. Nor do I hide my respect for the
zemstvo, which I love, and for trial by jury. True, there is something suspicious in my story’s tendency toward balancing pluses and minuses. But I am not balancing conservatism against liberalism, which are not the main point for me, but rather the lying of the characters against their own truth.
Pyotr Dmitrich lies and plays the buffoon in court, he is heavy and hopeless, but I do not want to conceal that by nature he is a kind and gentle man. Olga Mikhailovna lies at every step, but one must not conceal that this lying causes her pain. A Ukrainophile cannot serve as evidence of anything. I did not have
Pavel Lintvaryov in mind. Heaven forbid!
Pavel Mikhailovich is an intelligent, modest fellow who keeps his own counsel and imposes his thoughts on no one. The Lintvaryovs’
Ukrainophilism is a love of warmth, of costume, of language, of their native land. It is likable and touching. What I had in mind were those profound idiots who abuse
Gogol for not having written in the
Little Russian dialect, who, being wooden, untalented, and pallid do-nothings, having nothing either in their heads or in their hearts, nonetheless try to appear above the average level and to play a part, and for that purpose pin labels to their foreheads. As for the man of the sixties, in depicting him I tried to be careful and brief, though he deserves a whole essay to himself. I spared him. He is a faded, inert nonentity usurping the sixties; in the fifth form of the gymnasium he caught hold of five or six other people’s ideas, froze fast to them, and will go on stubbornly mumbling them until his dying day. He is not a charlatan but a fool who believes what he mumbles, but understands little or nothing of what he is mumbling about. He is stupid, deaf, heartless. You should hear how, in the name of the sixties, which he does not understand, he grumbles at the present, which he does not see; he slanders students, schoolgirls, women, writers, and everything contemporary, and in this sees the whole essence of the man of the sixties. He is as dull as a pit, and as harmful to those who believe in him as a ground squirrel [is to a field]. The sixties were a holy time, and to let foolish ground squirrels usurp it is to vulgarize it. No, I will strike out neither the Ukrainophile nor that goose who has worn me out! He wore me out back in the gymnasium, and he wears me out now. When I depict such subjects, or speak of them, I am thinking neither of conservatism nor of liberalism, but of their stupidity and their pretensions.
Большое Вам спасибо за то, что прочли мой рассказ, и за Ваше последнее письмо. Вашими мнениями я дорожу. В Москве мне разговаривать не с кем, и я рад, что в Петербурге у меня есть хорошие люди, которым не скучно переписываться со мной. Да, милый мой критик, Вы правы! Середина моего рассказа скучна, сера и монотонна. Писал я ее лениво и небрежно. Привыкнув к маленьким рассказам, состоящим только из начала и конца, я скучаю и начинаю жевать, когда чувствую, что пишу середину. Правы Вы и в том, что не таите, а прямо высказываете свое подозрение: не боюсь ли я, чтобы меня сочли либералом? Это дает мне повод заглянуть в свою утробу. Мне кажется, что меня можно скорее обвинить в обжорстве, в пьянстве, в легкомыслии, в холодности, в чем угодно, но только не в желании казаться или не казаться... Я никогда не прятался. Если я люблю Вас, или
Суворина, или
Михайловского, то этого я нигде не скрываю. Если мне симпатична моя героиня
Ольга Михайловна, либеральная и бывшая на курсах, то я этого в рассказе не скрываю, что, кажется, достаточно ясно. Не прячу я и своего уважения к земству, которое люблю, и к суду присяжных. Правда, подозрительно в моем рассказе стремление к уравновешиванию плюсов и минусов. Но ведь я уравновешиваю не консерватизм и либерализм, которые не представляют для меня главной сути, а ложь героев с их правдой.
Петр Дмитрия лжет и буффонит в суде, он тяжел и безнадежен, но я не хочу скрыть, что по природе своей он милый и мягкий человек. Ольга Михайловна лжет на каждом шагу, но не нужно скрывать, что эта ложь причиняет ей боль. Украйнофил не может служить уликой. Я не имел в виду
Павла Линтварева. Христос с Вами! Павел Михайлович умный, скромный и про себя думающий парень, никому не навязывающий своих мыслей. Украйнофильство
Линтваревых – это любовь к теплу, к костюму, к языку, к родной земле. Оно симпатично и трогательно. Я же имел в виду тех глубокомысленных идиотов, которые бранят Гоголя за то, что он писал не по-хохлацки, которые, будучи деревянными, бездарными и бледными бездельниками, ничего не имея ни в голове, ни в сердце, тем не менее стараются казаться выше среднего уровня и играть роль, для чего и нацепляют на свои лбы ярлыки. Что же касается человека 60-х годов, то в изображении его я старался быть осторожен и краток, хотя он заслуживает целого очерка. Я щадил его. Это полинявшая, недеятельная бездарность, узурпирующая 60-е годы; в V классе гимназии она поймала 5–6 чужих мыслей, застыла на них и будет упрямо бормотать их до самой смерти. Это не шарлатан, а дурачок, который верует в то, что бормочет, но мало или совсем не понимает того, о чем бормочет. Он глуп, глух, бессердечен. Вы бы послушали, как он во имя 60-х годов, которых не понимает, брюзжит на настоящее, которого не видит; он клевещет на студентов, на гимназисток, на женщин, на писателей и на всё современное и в этом видит главную суть человека 60-х годов. Он скучен, как яма, и вреден для тех, кто ему верит, как суслик. Шестидесятые годы – это святое время, и позволять глупым сусликам узурпировать его значит опошлять его. Нет, не вычеркну я ни украйнофила, ни этого гуся, который мне надоел! Он надоел мне еще в гимназии, надоедает и теперь. Когда я изображаю подобных субъектов или говорю о них, то не думаю ни о консерватизме, ни о либерализме, а об их глупости и претензиях.
