To A. S. Suvorin, 10 October 1888. Moscow.
A. С. СУВОРИНУ, 10 октября 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 10 October 1888 to Alexei Suvorin, three days after the brief cover note of 7 October, this letter is Chekhov’s exuberant, half-embarrassed response to the news that he has been awarded the Pushkin Prize by the Academy of Sciences. It opens with a comic account of the sensation the news has caused among his family and Moscow acquaintances, moves through reflections on a lucky year and a resolve to stay modest and keep working steadily, turns serious over his brother Alexander’s drinking, and closes with a run of short items, including a story submitted on behalf of the young teacher-writer Nikolai Yezhov.
2 Chekhov describes the prize’s "stunning effect" rippling through his household and the city: his parents beside themselves, his sister trumpeting the news to her friends, Ivan Shcheglov ("Jean") joking about the enemies success will bring him, and a run of Moscow acquaintances suddenly eager for his company, including the inspector of the Meshchanskoye School, who calls on him to congratulate him and buys a copy of "Kashtanka." (This is the same inspector and the same school independently mentioned in the headnote to the brief note to M. M. Dyukovsky of 5 October, which identifies Dyukovsky himself as based at that school; this letter is the source of that cross-reference.) He reflects wryly on his own literary merit against the prize’s honor, recounts a lucky, thrifty summer capped by a second edition of "Twilight" ("Sumerki") and now the prize, and resolves to stay modest and keep working at an even pace – "like Burenin’s pulse" – rather than overreach into a novel. He turns to practical matters (advertising his books, saving the prize money toward a farmstead purchase), then to real distress over his brother Alexander Chekhov’s drinking bouts, discussed at length and with clinical frankness alongside his other brother, "the teacher" (Ivan Chekhov). He closes with news of a story sent to the Garshin memorial collection, the medical section of Suvorin’s calendar, a signature, a quoted note from the writer Alexei Maslov asking about marriage advice, and a closing pair of sections concerning a story submitted by the young teacher and writer Nikolai Mikhailovich Yezhov, whose heroine is named Lelya – Chekhov asks Suvorin not to reject it outright even if unsuitable, so as to spare his young protege’s feelings.
10 October 1888. Moscow.
10 октября 1888 г. Москва.
10 October.
10 октябрь.
The news of the prize has had a stunning effect. It has swept through my apartment and through Moscow like the terrible thunder of immortal Zeus. All these days I’ve been going about like a man in love; my mother and father talk the most awful nonsense and are beside themselves with joy, my sister, who guards our reputation with the strictness and pettiness of a lady-in-waiting, ambitious and highstrung, goes about visiting her friends and sounding the trumpet everywhere. Jean Shcheglov holds forth about literary Iagos and the five hundred enemies I’ll acquire for my five hundred roubles. I ran into Mr. and Mrs. Lensky, and they made me promise to come and dine with them; I met a certain lady, a devotee of talent, who likewise invited me to dinner; the inspector of the Meshchanskoye School called on me with his congratulations and bought "Kashtanka" from me for 200 roubles, so as to "turn a profit"... I think that even Anna Ivanovna, who does not rank me and Shcheglov above Rasstrygin, would invite me to dinner now. The Xs, Zs, and Ens who work for the "Alarm Clocks," the "Dragonflies," and the "Leaflets" have been thrown into a flutter and look hopefully toward their own futures. I repeat once more: the newspaper fiction-writers of the second and third rank ought to raise me a monument, or at the very least present me with a silver cigarette-case; I have blazed the trail for them into the thick journals, to the laurels and to the hearts of respectable people. For now this is my sole merit – for everything I have written, and for which I’ve been given the prize, will not live ten years in people’s memory.
Известие о премии имело ошеломляющее действие. Оно пронеслось по моей квартире и по Москве, как грозный гром бессмертного Зевеса. Я все эти дни хожу, как влюбленный; мать и отец несут ужасную чепуху и несказанно рады, сестра, стерегущая нашу репутацию со строгостью и мелочностью придворной дамы, честолюбивая и нервная, ходит к подругам и всюду трезвонит. Жан Щеглов толкует о литературных Яго и о пятистах врагах, каких я приобрету за 500 руб. Встретились мне супруги Ленские и взяли слово, что я приеду к ним обедать; встретилась одна дама, любительница талантов, и тоже пригласила обедать; приезжал ко мне с поздравлением инспектор Мещанского училища и покупал у меня "Каштанку" за 200 руб., чтоб "нажить"... Я думаю так, что даже Анна Ивановна, не признающая меня и Щеглова наравне с Расстрыгиным, пригласила бы меня теперь обедать. Иксы, Зеты и Эны, работающие в "Будильниках", в "Стрекозах" и "Листках", переполошились и с надеждою взирают на свое будущее. Еще раз повторяю: газетные беллетристы второго и третьего сорта должны воздвигнуть мне памятник или по крайней мере поднести серебряный портсигар; я проложил для них дорогу в толстые журналы, к лаврам и к сердцам порядочных людей. Пока это моя единственная заслуга, всё же, что я написал и за что мне дали премию, не проживет в памяти людей и десяти лет.
I’ve been having terrible luck. I spent a splendid, happy summer, spending next to nothing and not running up any especially large debts. The Psyol smiled on me, and the sea, and the Caucasus, and the farmstead, and the book trade too (I was getting a monthly payment for my "Twilight" all along). In September I paid off half my debt and wrote a little novella of about two and a half signatures, which brought me in more than 300 roubles. A second edition of "Twilight" came out. And then, suddenly, out of a clear sky, like hail, this prize!
Мне ужасно везет. Лето я провел великолепно, счастливо, истратив почти гроши и не наделав особенно больших долгов. Улыбались мне и Псёл, и море, и Кавказ, и хутор, и книжная торговля (я ежемесячно получал за свои "Сумерки"). В сентябре я отработал половину долга и написал повестушку в 2? листа, что дало мне больше 300 р. Вышло 2-е издание "Сумерек". И вдруг, точно град с неба, эта премия!
I’m having such luck that I’m beginning to eye the heavens with suspicion. I’d better hurry and hide under the table and sit there quiet and meek, without raising my voice. Until I make up my mind to take some serious step, that is, until I write a novel, I’ll keep myself off to one side, quiet and modest, writing small unpretentious stories, small plays, neither climbing uphill nor tumbling down, but working evenly, like Burenin’s pulse: - - - - - - - - - - -. I’ll follow the advice of that Ukrainian peasant who said: "If I were tsar, I’d steal a hundred roubles and run for it." So long as I’m a little tsar in my own anthill, I’ll steal a hundred roubles and run. Though it seems I’m already beginning to write nonsense.
Так мне везет, что я начинаю подозрительно коситься на небеса. Поскорее спрячусь под стол и буду сидеть тихо, смирно, не возвышая голоса. Пока не решусь на серьезный шаг, т. е. не напишу романа, буду держать себя в стороне тихо и скромно, писать мелкие рассказы без претензий, мелкие пьесы, не лезть в гору и не падать вниз, а работать ровно, как работает пульс Буренина: - - - - - - - - - - -. Я послушаюсь того хохла, который сказал: "колы б я був царем, то украв бы сто рублив и утик". Пока я маленький царек в своем муравейнике, украду сто рублей и убегу. Впрочем, кажется, я уж начинаю писать чепуху.
People are talking about me now. Strike while the iron is hot. I ought to have the advertisement for both my books printed some three times running, now and on the 19th, when the prize will be announced officially. I’ll put the 500 roubles aside toward buying the farmstead. The money from the books will go there too.
Теперь обо мне говорят. Куй железо, пока горячо. Надо бы напечатать объявление об обеих моих книгах раза три подряд теперь и 19-го, когда о премии будет объявлено официально. 500 рублей я спрячу на покупку хутора. Книжная выручка пойдет туда же.
What am I to do about my brother? It’s nothing but grief. Sober, he is intelligent, shy, truthful, and gentle; drunk, he is unbearable. After two or three glasses he grows tremendously excited and starts lying. A letter written by him comes out of a passionate wish to say, write, or commit some harmless but showy falsehood. He hasn’t yet gone as far as hallucinations, because he drinks comparatively little. I’ve learned to tell from his letters when he’s sober and when he’s drunk: some letters are deeply decent and sincere, others false from beginning to end. He suffers from periodic drinking bouts – no question of it. What is a drinking bout? This psychosis is the same sort of thing as morphinism, onanism, nymphomania, and the like. Most often the bout is inherited from a father or mother, a grandfather or grandmother. But there are no drunkards in our family. Our grandfather and father sometimes drank heavily with guests, but that never kept them from getting down to work in good time or waking for early Mass. Wine made them good-humored and witty; it gladdened the heart and quickened the mind. My brother the teacher and I never drink solo, we know nothing of fine wines, we can drink as much as we like and wake up with a clear head. This summer a professor from Kharkov and I once took it into our heads to get drunk. We drank and drank and gave it up, since nothing came of it; we woke the next morning as if nothing had happened. Whereas Alexander and the painter go out of their minds after two or three glasses and are seized at times with a craving to drink... Whom they take after, God knows. All I know is that Alexander does not drink for no reason, but takes to the bottle when he is unhappy or discouraged about something. I don’t know his address. If it isn’t too much trouble, please send me his home address. I’ll write him a politely-abusive-tender letter. My letters have an effect on him.
Что мне делать с братом? Горе да и только. В трезвом состоянии он умен, робок, правдив и мягок, в пьяном же – невыносим. Выпив 2–3 рюмки, он возбуждается в высшей степени и начинает врать. Письмо написано им из страстного желания сказать, написать или совершить какую-нибудь безвредную, но эффектную ложь. До галлюцинаций он еще не доходил, потому что пьет сравнительно немного. Я по его письмам умею узнавать, когда он трезв и когда пьян: одни письма глубоко порядочны и искренни, другие лживы от начала до конца. Он страдает запоем – несомненно. Что такое запой? Этот психоз такой же, как морфинизм, онанизм, нимфомания и проч. Чаще всего запой переходит в наследство от отца или матери, от деда или бабушки. Но у нас в роду нет пьяниц. Дед и отец иногда напивались с гостями шибко, но это не мешало им благовременно приниматься за дело или просыпаться к заутрене. Вино делало их благодушными и остроумными; оно веселило сердце и возбуждало ум. Я и мой брат-учитель никогда не пьем solo, не знаем толку в винах, можем пить сколько угодно, но просыпаемся с здоровой головой. Этим летом я и один харьковский профессор вздумали однажды напиться. Мы пили, пили и бросили, так как ничего у нас не вышло; наутро проснулись как ни в чем не бывало. Между тем Александр и художник сходят с ума от 2–3 рюмок и временами жаждут выпить... В кого они уродились, бог их знает. Мне известно только, что Александр не пьет зря, а напивается, когда бывает несчастлив или обескуражен чем-нибудь. Я не знаю его адреса. Если Вас не затруднит, то, пожалуйста, пришлите его домашний адрес. Я напишу ему политично-ругательно-нежное письмо. На него мои письма действуют.
I’m glad my leading article proved useful. The story about the young man and prostitution that I told you about is being sent to the Garshin memorial collection.
Рад, что моя передовая пригодилась. Рассказ о молодом человеке и о проституции, о котором я говорил Вам, посылается в Гаршинский сборник.
My mind is not at ease. Still, all this is nonsense. My bow and greetings to all of yours. I’ve sent off the list of physicians for the calendar. I had to redo the whole thing. If you allow it, next year I’ll take upon myself the entire medical section of the calendar. In the summer I’ll take it up with pleasure. Keep well and at peace.
На душе у меня непокойно. Впрочем, всё это пустяки. Поклон и привет всем Вашим. Список врачей я послал в календарь. Пришлось переделать всё. Если позволите, я в будущем году возьму на себя всю календарную медицину. Летом займусь в охотку. Будьте здоровы и покойны.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
Maslov writes to me: "For the second time now people have been passing along your advice that I marry. What does this advice mean, noble sir?"
Маслов пишет мне: "2-й раз мне передают Ваш совет жениться. Что значит этот совет, благородный сэр?"
I’m sending you the story by the teacher Yezhov. The story is just as unripe and naive as its heroine Lelya – and that is what makes it good. I’ve crossed out everything wooden in it.
Посылаю рассказ учителя Ежова. Рассказ так же незрел и наивен, как его героиня Леля,– этим он хорош. Всё деревянное я вычеркнул.
If the story doesn’t suit you, don’t throw it out all the same. My protege would be wounded.
Если рассказ не сгодится, то не бросайте. Мой протеже будет уязвлен.