To A. S. Suvorin, 7 November 1888. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 7 ноября 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 7 November 1888 to Alexei Suvorin, this letter follows closely on the extended aesthetic essay of (27 October) and the shorter items of. It mixes a private family crisis – his brother’s passport troubles – with theater gossip, a domestic vignette about a stray kitten, and business concerning the St. Petersburg Society of Dramatic Writers and Opera Composers.
2 The letter opens with dateline and compressed re-dating (1-2), then returns to a running joke about eye-drops raised in earlier correspondence, defending atropine as harmless (3). is the letter’s longest and most serious item: an account, initially framed impersonally as concerning "the painter" but explicitly naming him partway through as "my brother," of a five-year-old undeclared- residence problem that has come to a head – he left art school without a passport, has never registered for military conscription, and now risks prosecution for draft evasion, with a possible way out via a schoolteacher’s examination that would regularize his status.-6 turn to a reflection on theater audiences, arguing the public is not to blame for bad theater and is in fact more sensible than the managers and actors who look down on it. reports a visit from Yezhov and Chekhov’s intention to advise him off newspaper work for a year or two. is a comic domestic anecdote about a stolen Siberian kitten that stalks people as though they were mice. gives theater news: sending "The Bear" to the Alexandrinsky, and a report on its run at Korsh’s.-11 concern Suvorin’s membership in the Dramatic Society, including Chekhov’s cynical assessment of the Society as a purely commercial body. The letter closes with regards and signature (12-13).
7 Nov.
7 ноябрь.
I never thought, Alexei Sergeyevich, that my atropine would turn into a riddle. At some point you wrote to me that Grigorovich forbids putting anything in the eyes; in answer to that I wrote to you, I believe, that Frenchwomen put atropine in their eyes out of sheer coquetry – and nothing comes of it. What could be worse than street dust, household dust, and all the rest of it, what could be more harmful than derangements in the nervous and circulatory systems, which are connected to the visual apparatus as the sea is connected to a river? Given such derangements, drops are an innocent little thing...
Я не думал, Алексей Сергеевич, что мой атропин будет загадкой. Как-то Вы писали мне, что Григорович не велит ничего пускать в глаза; в ответ на это я написал Вам, кажется, что француженки из кокетства пускают себе в глаза атропин – и ничего. Что может быть хуже уличной, комнатной и прочей пыли, что может быть вреднее прегрешений в нервной и кровеносной системах, крые связаны с зрительным аппаратом, как море с рекой? При этих прегрешениях капли – невинная штука...
A misfortune has befallen the painter. Here is the matter. Five years ago he left the School of Painting without finishing the course; all these five years he has lived without a passport. He has lived now with me, now with his femme, now with friends... This illegality has tormented both him and his family... All five years he kept meaning to start seeing to it "tomorrow," but tomorrow would come and he would calm down again. I know Russian law, but the passport red tape is such a muddle that you don’t know where to begin... Some advise my brother to apply to Taganrog, others to go see the governor-general, others to take up a post as a schoolteacher, still others are horrified and threaten him... The devil himself couldn’t sort out what needs to be done! The muddle is tangled still further by one circumstance: the painter, who is now thirty or thirty-one, was never called up for conscription, never served, never drew a lot – in a word, he has every qualification for landing in the prisoner’s dock for evasion of military service, an offense punishable by imprisonment and induction into the army with none of the usual allowances. A regular scandal! The carelessness, the putting-off till tomorrow, the Bacchus, the lack of time, and the daydreaming would have gone on without end, if thunder hadn’t struck in the shape of a policeman who came asking for his passport, and in the shape of a birth certificate which my painter, in his simplicity, had gone and sent to the police station. What’s to be done now, I don’t know. One inspector of public schools, a man of some influence, promises at the end of November to take the painter with him to Dmitrov and, after putting him through a schoolteacher’s examination, to issue him a certificate that will simultaneously give him legal standing and free him from military service. But before the end of November a good deal more may still happen... In a word, it’s a bad business. All this is a secret for now.
Несчастье стряслось над живописцем. Дело вот в чем. Пять лет тому назад он вышел из училища живописи, не кончив в нем курса; все эти пять лет он жил без паспорта. Жил то у меня, то у своей femme, то у приятелей... Нелегальность эта мучила и его и семью... Все пять лет собирался он начать хлопотать "завтра", но наступало это завтра, и он успокаивался. Я российские законы знаю, но паспортная канитель – это такая путаница, что не знаешь, с чего начать... Одни советуют брату обратиться в Таганрог, другие – сходить к генерал-губернатору, третьи – поступить в учителя, четвертые ужасаются и грозят... Сам чёрт не разберет, что нужно делать! Путаница еще больше запутывается одним обстоятельством: живописец, которому теперь 30–31 год, не был на призыве, не служил, не брал жеребия, одним словом, имеет все данные, чтобы засесть на скамью подсудимых за уклонение от воинской повинности, караемое тюремным заключением и отдачей в солдаты без всяких льгот. Целый скандал! Небрежность, откладыванье до завтра, Бахус, некогда и мечтания продолжались бы без конца, если бы не грянул гром во образе городового, пришедшего спрашивать паспорт, и во образе метрического свидетельства, которое мой художник имел наивность послать в участок. Что теперь делать, не знаю. Один инспектор народных училищ, человек сильный, обещает в конце ноября взять с собою живописца в Дмитров и, подвергнув его учительскому экзамену, выдать ему вид, который одновременно даст ему легальное положение и освободит его от военщины. Но до конца ноября может произойти еще многое... Одним словом, скверно. Всё это пока секрет.
The public is not to blame for the wretchedness of our theaters. The public is always and everywhere the same: intelligent and stupid, warm-hearted and merciless – depending on its mood. It has always been a herd that needs good shepherds and dogs, and it has always gone wherever its shepherds and dogs have led it. You’re indignant that it laughs at flat witticisms and applauds resounding phrases; but this same, this very stupidest public fills the house for "Othello" and, listening to the opera "Eugene Onegin," weeps when Tatyana writes her letter.
В скверности наших театров виновата не публика. Публика всегда и везде одинакова: умна и глупа, сердечна и безжалостна – смотря по настроению. Она всегда была стадом, которое нуждается в хороших пастухах и собаках, и она всегда шла туда, куда вели ее пастухи и собаки. Вас возмущает, что она хохочет плоским остротам и аплодирует звонким фразам; но ведь она же, эта самая глупая публика, дает полные сборы на "Отелло" и, слушая оперу "Евгений Онегин", плачет, когда Татьяна пишет свое письмо.
The public, stupid as it may be, is nevertheless on the whole more intelligent, more sincere, and more good-natured than Korsh, the actors, and the playwrights, while Korsh and the actors imagine that they are the more intelligent ones. A mutual misunderstanding.
Публика, как она ни глупа, все-таки в общем умнее, искреннее и благодушнее Корша, актеров и драматургов, а Корш и актеры воображают, что они умнее. Взаимное недоразумение.
Yezhov was just here. He’s upset. I want to advise him to hold off working for "Novoye Vremya" for another year or two. He’s still young, though he’s married.
The water-carrier stole a Siberian kitten with long white fur and black eyes from somewhere and brought it to us. This kitten takes people for mice; on seeing a person, it presses its belly to the floor, sets itself in a crouch, and hurls itself at their feet. This morning, while I was pacing from corner to corner, it lay in wait for me several times and flung itself, tiger-fashion, at my boots. I think the notion that it is more terrible and more powerful than everyone else in the house gives it the highest delight.
Водовоз где-то украл сибирского котенка с длинной белой шерстью и с черными глазами и привез к нам. Этот котенок принимает людей за мышей; увидев человека, он прижимается брюхом к полу, делает стойку и бросается к ногам. Сегодня утром, когда я шагал из угла в угол, он несколько раз подстерегал меня и бросался, à la тигр, на мои сапоги. Я думаю, что мысль, что он страшнее и сильнее всех в доме, доставляет ему высочайшее наслаждение.
Everyone advised me to send "The Bear" to the Alexandrinsky. I’m sending it. At Korsh’s the public roars with laughter without stopping, even though Solovtsov and Rybchinskaya act quite without artistry. My sister and I would play it better.
Все мне советовали послать "Медведя" в Александринку. Посылаю. У Корша публика рыгочет, не переставая, хотя Соловцов и Рыбчинская играют совсем не артистически. Я с сестрой сыграли бы лучше.
Send me a list of the plays you’ve written and that have been allowed for performance by you and by the censor. This is needed, otherwise they won’t enroll you as a member of the Dramatic Society. If you like, you can limit it to just "Medea."
Пришлите мне список пьес, Вами написанных и к представлению Вами и цензурою дозволенных. Это нужно, иначе Вас не запишут в члены Драмат общества. Если хотите, то можно ограничиться одной только "Медеей".
I look on the Dramatic Society as a commercial establishment. It has a single aim: to see to it that the members get as much as possible. That’s such a fine aim that beside it everything else isn’t worth an addled egg. Viktor Krylov is a great son of a bitch, but given that aim I’d be the first to raise my voice for making him chairman. So long as icons preside instead of workers, there will be no order in the Society.
На Драмат общество я смотрю как на коммерческое учреждение. У него единственная цель: стараться, чтобы члены получали возможно больше. Это такая хорошая цель, при которой все остальные не стоят яйца выеденного. Виктор Крылов большой сукин сын, но ввиду цели я бы первый подал голос за то, чтоб он был председателем. Пока председательствуют иконы, а не работники, в обществе порядка не будет.
My regards to all of yours. We’re having the foulest weather here.
Поклон всем Вашим. У нас сквернейшая погода.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.