To the Chekhovs, 1891. Paris.
ЧЕХОВЫМ, 21 апреля (3 мая) 1891 г. Париж.
Headnote
An Easter-Sunday letter of 21 April (3 May) 1891 from Paris, part of the famous 1891 European travel series and the announced final letter of the trip. Chekhov marks his first Easter away from home, describes arriving in Paris and going straight to the Exposition Universelle – the Eiffel Tower, the cavalry standing by against expected unrest, a crowd dispersed by police, and his own brief encounter with an officer in the crush – then the crowded, swarming streets and sidewalk cafes. He hears Easter matins at the embassy church, reports the company of Russians traveling with him (the diplomat Tatishchev, the correspondent Yakovlev-Pavlovsky, and Pleshcheev with his children), gives travel plans for the return to Moscow via the Smolensk station, asks that Ivan wait for him, worries the family is short of money, asks Misha to fix his pince-nez, reports on the Salon exhibition and a comparison favoring Levitan over the French landscapists he saw, and signs off announcing this as his last letter before the family reunion.
21 April. Paris.
21 апрель. Париж.
Сегодня Пасха. Стало быть, Христос воскрес! Это первая Пасха, которую провожу я не дома.
I arrived in Paris on Friday morning and went straight to the exhibition. Yes, the Eiffel Tower is very, very high. The other exhibition buildings I saw only from outside, since inside there was cavalry stationed in case of disorders. Disturbances were expected on Friday. Crowds of people walked the streets, shouting, whistling, working themselves up, and the police kept dispersing them. To disperse a big crowd here, a dozen policemen are enough. The police make a concerted rush, and the crowd runs like mad. In one of these rushes I myself was found worthy: a policeman seized me by the shoulder blade and started shoving me along ahead of him.
Приехал я в Париж в пятницу утром и тотчас же поехал на выставку. Да, Эйфелева башня очень, очень высока. Остальные выставочные постройки я видел только снаружи, так как внутри находилась кавалерия, приготовленная на случай беспорядков. В пятницу ожидались волнения. Народ толпами ходил по улицам, кричал, свистал, волновался, а полицейские разгоняли его. Чтобы разогнать большую толпу, здесь достаточно десятка полицейских. Полицейские делают дружный натиск, и толпа бежит, как сумасшедшая. В один из натисков и я сподобился: полицейский схватил меня за лопатку и стал толкать вперед себя.
A mass of movement. The streets swarm and seethe. Every street is a raging Terek. Noise, uproar. The pavements are taken up with little tables, and at the tables sit Frenchmen, who feel as much at home in the street as indoors. Splendid people. Paris, though, is beyond describing; I shall put off describing it until I am back with you.
Масса движения. Улицы роятся и кипят. Что ни улица, то Терек бурный. Шум, гвалт. Тротуары заняты столиками, за столиками – французы, которые на улице чувствуют себя, как дома. Превосходный народ. Впрочем, Парижа не опишешь, отложу его описание до моего приезда.
I heard the Easter matins at the embassy church.
Заутреню слушал в посольской церкви.
A retired diplomat, Tatishchev, has attached himself to us. Acting as his aide-de-camp, the Paris correspondent I. Yakovlev-Pavlovsky follows us everywhere – the one who once lived with the Frohnsteins at our house on Moiseyevsky Lane. Pleshcheev is here with his daughters and his son. In a word, quite a large company. A whole colony of Russians.
К нам привязался отставной дипломат Татищев. В качестве адъютанта ходит всюду за нами парижский корреспондент И. Яковлев-Павловский, который когда-то вместе с Фронштейнами жил у нас в мойсеевском доме. Здесь Плещеев с дочками и с сыном. Одним словом, компания большая. Целая колония русских.
Tomorrow or the day after we set off for Russia. I shall be in Moscow on Friday or Saturday. I am coming by the Smolensk road, so if you should wish to meet me, come to the Smolensk station.
Завтра или послезавтра выезжаем в Россию. Буду в Москве в пятницу или субботу. Приеду по Смоленской дороге, а потому, буде пожелаете встретить меня, приходите на Смоленский вокзал.
If they do not let me leave here on Tuesday, or even Wednesday, I shall still be back in Moscow no later than Monday; so I ask Ivan not to go away, but to wait.
Если меня не пустят отсюда во вторник или даже в среду, то я все-таки вернусь в Москву не позже понедельника, поэтому прошу Ивана не уезжать, а подождать.
I am afraid you have no money.
Я боюсь, что у Вас нет денег.
Misha, fix my pince-nez, for the salvation of your soul. Put in the lenses to fit your own number. Without spectacles I am simply a martyr. I was at the picture exhibition (the Salon) and, thanks to my short sight, saw only half of it. By the way, Russian painters are far more serious than French ones. Compared with the landscape painters here, whom I saw yesterday, Levitan is a king.
Миша, почини мне мое pince-nez за спасение души. Поставь стекла своего номера. Без очков я просто мученик. Был на картинной выставке (Salon) и половины не видел благодаря близорукости. Кстати сказать, русские художники гораздо серьезнее французских. В сравнении со здешними пейзажистами, которых я видел вчера, Левитан король.
This is my last letter. Goodbye for now. I set out with an empty trunk, and I shall come back with a full one. Each of you will get what you deserve.
Это последнее письмо. До свиданья. Поехал я с пустым чемоданом, а вернусь с полным. Каждый из Вас получит по заслугам.
I wish you good health.
Желаю здравия.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.