The Post
Почта
Headnote
1 "The Post" ("Почта") was first published in 1887, in the newspaper Novoye Vremya (New Time), during the period when Chekhov, having dropped his early comic pseudonym "Antosha Chekhonte," was writing under his own name and moving toward the spare, atmospheric short fiction of his mature period. It is a brief nocturnal sketch: a postman, a mail clerk’s student nephew, and a driver named Semyon Glazov set out together before dawn on a mail troika bound for the railway station.
2 Almost nothing happens in the ordinary sense – a runaway team, a spilled saber and suitcase, a scattering of small talk about stars and sunrise – yet the story is built entirely around a single, unresolved question: why does the postman, after eleven years of identical nightly runs, meet the student’s friendly chatter with such settled hostility? Chekhov offers the reader picturesque images (the jingling bell, the paling crescent moon, the cold reluctant dawn) but withholds any explanation for the postman’s anger, ending on the narrator’s own unanswered question. The story is an early instance of Chekhov’s mature technique of dramatizing a mood or a temperament through pure observation, refusing to supply the psychological key himself.
It was three o’clock in the morning. The postman, already quite ready for the road, in his cap, his coat, and with a rusted saber in his hands, stood by the door and waited for the drivers to finish loading the mail onto the troika that had just been brought round. The sleepy clerk sat at his desk, which looked like a counter, writing something on a form and saying:
Было три часа ночи. Почтальон, совсем уже готовый в дорогу, в фуражке, в пальто и с заржавленной саблей в руках, стоял около двери и ждал, когда ямщики кончат укладывать почту на только что поданную тройку. Заспанный приемщик сидел за своим столом, похожим на прилавок, что-то писал на бланке и говорил:
"My nephew, the student, is asking to leave for the station right now. So you, Ignatyev, take him along with you on the troika and see him there. Though it’s not really allowed to carry outsiders with the mail, well, what’s to be done! Rather than his hiring horses for himself, let him ride for free."
– Мой племянник студент просится сейчас ехать на станцию. Так ты того, Игнатьев, посади его с собой на тройку и довези. Хоть это и не дозволено, чтоб посторонних с почтой возить, ну да что ж делать! Чем лошадей для него нанимать, так пусть лучше даром проедет.
"Ready!" came a shout from the yard.
– Готово! – послышался крик со двора.
"Well, go with God," said the clerk. "Which driver is going?"
– Ну, поезжай с богом, – сказал приемщик. – Который ямщик едет?
"Semyon Glazov."
– Семен Глазов.
"Go and sign."
– Поди распишись.
The postman signed and went out. By the entrance the post office’s troika showed dark. The horses stood motionless, only one of the side-horses shifted restlessly from foot to foot and shook its head, so that now and then the little bell jingled. The tarantass with its bundles looked like a black blot; near it two silhouettes moved lazily – a student with a suitcase in his hands, and the driver. The latter was smoking a short pipe; the little fire of the pipe moved in the darkness, went out and flared up again; for an instant it lit now a scrap of sleeve, now a shaggy mustache with a large coppery-red nose, now beetling, stern eyebrows.
Почтальон расписался и вышел. У входа и почтовое отделение темнела тройка. Лошади стояли неподвижно, только одна из пристяжных беспокойно переминалась с ноги на ногу и встряхивала головой, отчего изредка позвякивал колокольчик. Тарантас с тюками казался черным пятном, возле него лениво двигались два силуэта: студент с чемоданом в руках и ямщик. Последний курил носогрейку; огонек носогрейки двигался в потемках, потухал и вспыхивал; на мгновение освещал он то кусок рукава, то мохнатые усы с большим медно-красным носом, то нависшие, суровые брови.
The postman felt the bundles over with his hands, laid his saber on top of them, and jumped up onto the tarantass. The student climbed up after him irresolutely and, jostling him by accident with his elbow, said timidly and politely: "I beg your pardon!" The pipe went out. The clerk came out of the post office, just as he was, in his waistcoat alone and in slippers; hunching against the night damp and grunting, he walked around the tarantass and said:
Почтальон помял руками тюки, положил на них саблю и вскочил на тарантас. Студент нерешительно полез за ним и, толкнув его нечаянно локтем, сказал робко и вежливо: "Виноват!" Носогрейка потухла. Из почтового отделения вышел приемщик, как был, в одной жилетке и в туфлях; пожимаясь от ночной сырости и покрякивая, он прошелся около тарантаса и сказал:
"Well, go with God! Give my regards, Mikhailo, to your mother! Everyone’s regards. And you, Ignatyev, don’t forget to hand over the packet to Bystretsov... Off you go!"
– Ну, с богом! Кланяйся, Михайло, матери! Всем кланяйся. А ты, Игнатьев, не забудь передать пакет Быстрецову... Трогай!
The driver gathered the reins into one hand, blew his nose, and, settling the seat under himself, clicked his tongue.
Ямщик забрал вожжи в одну руку, высморкался и, поправив под собою сиденье, чмокнул.
"Give my regards, now!" the clerk repeated.
– Кланяйся же! – повторил приемщик.
The little bell jingled something to the sleigh-bells, and the sleigh-bells answered it fondly. The tarantass gave a shriek, started off, the little bell began to weep, the sleigh-bells began to laugh. The driver, half rising, struck the restless side-horse twice, and the troika began to clatter dully along the dusty road. The little town was asleep. On both sides of the wide street the houses and trees showed black, and not a single light was to be seen. Across the star-strewn sky narrow clouds stretched here and there, and there, where dawn would soon begin, stood a narrow crescent moon; but neither the stars, of which there were many, nor the half-moon, which looked white, cleared the night air at all. It was cold, damp, and smelled of autumn.
Колокольчик что-то прозвякал бубенчикам, бубенчики ласково ответили ему. Тарантас взвизгнул, тронулся, колокольчик заплакал, бубенчики засмеялись. Ямщик, приподнявшись, два раза хлестнул по беспокойной пристяжной, и тройка глухо застучала по пыльной дороге. Городишка спал. По обе стороны широкой улицы чернели дома и деревья, и не было видно ни одного огонька. По небу, усеянному звездами, кое-где тянулись узкие облака, и там, где скоро должен был начаться рассвет, стоял узкий лунный серп; но ни звезды, которых было много, ни полумесяц, казавшийся белым, не проясняли ночного воздуха. Было холодно, сыро и пахло осенью.
The student, who considered it a matter of politeness to talk kindly with a man who had not refused to take him along, began:
Студент, считавший долгом вежливости ласково поговорить с человеком, который не отказался взять его с собой, начал:
"In summer, at this hour, it’s already light, but now there isn’t even a glimmer of dawn to be seen. Summer’s over!"
– Летом в это время уже светло, а теперь еще даже зари не видно. Прошло лето!
The student looked up at the sky and went on:
Студент поглядел на небо и продолжал:
"You can even tell by the sky that it’s autumn already. Look to the right. Do you see three stars standing in a row, in a single line? That’s the constellation Orion, which appears in our hemisphere only in September."
– Даже по небу видно, что уже осень. Посмотрите направо. Видите три звезды, которые стоят рядом по одной линии? Это созвездие Ориона, которое появляется на нашем полушарии только в сентябре.
The postman, his hands thrust into his sleeves and buried up to his ears in the collar of his coat, did not stir and did not glance at the sky. Evidently the constellation Orion did not interest him. He was used to seeing stars, and they had probably long since bored him. The student was silent for a while and then said:
Почтальон, засунувший руки в рукава и по уши ушедший в воротник своего пальто, не пошевельнулся и не взглянул на небо. По-видимому, созвездие Ориона не интересовало его. Он привык видеть звезды, и, вероятно, они давно уже надоели ему. Студент помолчал немного и сказал:
"Cold! It ought to be getting light by now. Do you happen to know at what hour the sun rises?"
– Холодно! Пора бы уж быть рассвету. Вам известно, в котором часу восходит солнце?
"Eh?"
– Что-с?
"At what hour does the sun rise now?"
– В котором часу восходит теперь солнце?
"Around six!" the driver answered.
– В шестом! – ответил ямщик.
The troika drove out of the town. Now on both sides only the wattle fences of kitchen gardens and solitary willows could be seen, while ahead everything was veiled in mist. Out here, in the open, the half-moon seemed larger and the stars shone brighter. But then a dampness wafted over; the postman sank deeper into his collar, and the student felt an unpleasant cold run first around his feet, then over the bundles, over his hands, over his face. The troika slowed; the little bell fell silent, as though it too had grown chilled. The splash of water was heard, and under the horses’ feet and around the wheels stars leapt, reflected in the water.
Тройка выехала из города. Теперь уже по обе стороны видны были только плетни огородов и одинокие ветлы, а впереди всё застилала мгла. Здесь на просторе полумесяц казался более и звезды сияли ярче. Но вот пахнуло сыростью; почтальон глубже ушел в воротник, и студент почувствовал, как неприятный холод пробежал сначала около ног, потом по тюкам, по рукам, по лицу. Тройка пошла тише; колокольчик замер, точно и он озяб. Послышался плеск воды, и под ногами лошадей и около колес запрыгали звезды, отражавшиеся в воде.
And some ten minutes later it grew so dark that neither the stars nor the half-moon could be seen any longer. The troika had driven into a forest. Prickly spruce branches kept striking the student across his cap, and spiderwebs settled on his face. The wheels and hooves clattered over roots, and the tarantass rocked like a drunken man.
А минут через десять стало так темно, что уж не было видно ни звезд, ни полумесяца. Это тройка въехала в лес. Колючие еловые ветви то и дело били студента по фуражке, и паутина садилась ему на лицо. Колеса и копыта стучали по корневищам, и тарантас покачивался, как пьяный.
"Keep to the road!" the postman said angrily. "Why are you driving along the edge! My whole face has been scratched up by branches! Bear right!"
– Вези по дороге! – сказал сердито почтальон. – Что по краю везешь! Мне всю рожу ветками расцарапало! Бери правей!
But just then an accident very nearly happened. The tarantass suddenly lurched, as though seized by a convulsion, shuddered, and with a shriek, tilting violently now to the right, now to the left, tore along the forest track at terrifying speed. The horses had taken fright at something and bolted.
Но тут едва не произошло несчастье. Тарантас вдруг подскочил, точно его передернула судорога, задрожал и с визгом, сильно накрениваясь то вправо, то влево, с страшной быстротой понесся по просеке. Лошади чего-то испугались и понесли.
"Whoa! Whoa!" the driver shouted, frightened. "Whoa... devils!"
– Тпррр! Тпррр! – испуганно закричал ямщик. – Тпррр... дьяволы!
The student, bouncing about, leaned forward to keep his balance and not fly out of the tarantass, and cast about for something to hold on to, but the leather bundles were slippery, and the driver, whose belt the student had managed to grab, was himself bouncing every instant and about to tumble off. Through the noise of the wheels and the shriek of the tarantass came the sound of the saber, flung off, clanking against the ground, then, a little after, something struck dully against the ground twice behind the tarantass.
Подскакивавший студент, чтобы сохранить равновесие и не вылететь из тарантаса, нагнулся вперед и стал искать, за что бы ухватиться, но кожаные тюки были скользки, и ямщик, за пояс которого ухватился было студент, сам подскакивали каждое мгновение готов был свалиться. Сквозь шум колес и визг тарантаса послышалось, как слетевшая сабля звякнула о землю, потом, немного погодя, что-то раза два глухо ударилось позади тарантаса.
"Whoa!" the driver cried in a rending voice, bending back. "Stop!"
– Тпррр! – раздирающим голосом кричал ямщик, перегибаясь назад. – Стой!
The student fell face-forward onto the driver’s seat and bruised his forehead, but at once he was thrown back again, jolted, and struck his back hard against the rear of the tarantass. "I’m falling!" flashed through his mind, but at that moment the troika flew out of the forest into the open, turned sharply to the right, and, clattering over a log bridge, stopped as though rooted to the spot, and from this sudden stop the student was jerked forward again by the momentum.
Студент упал лицом на его сиденье и ушиб себе лоб, но тотчас же его перегнуло назад, подбросило, и он сильно ударился спиной о задок тарантаса. "Падаю!" – мелькнуло в его голове, но в это время тройка вылетела из леса на простор, круто повернула направо и, застучав по бревенчатому мосту, остановилась, как вкопанная, и от такой внезапной остановки студента по инерции опять перегнуло вперед.
The driver and the student were both out of breath. The postman was not in the tarantass. He had flown out together with the saber, the student’s suitcase, and one of the bundles.
Ямщик и студент – оба задыхались. Почтальона в тарантасе не было. Он вылетел вместе с саблей, чемоданом студента и одним тюком.
"Stop, you scoundrel! Sto-op!" his cry was heard from the forest. "Cursed brute!" he shouted, running up to the tarantass, and in his weeping voice could be heard pain and spite. "Damn you, may you drop dead!" he cried, springing at the driver and swinging his fist at him.
– Стой подлец! Сто-ой! – послышался из леса его крик. – Сволочь проклятая! – кричал он, подбегая к тарантасу, и в его плачущем голосе слышались боль и злоба. – Анафема, чтоб ты издох! – крикнул он, подскакивая к ямщику и замахиваясь на него кулаком.
"What a business, Lord have mercy!" the driver muttered in a guilty voice, straightening something near the horses’ muzzles. "It’s that devil of a side-horse! Young, cursed thing, only a week in harness. She goes well enough, but the moment there’s a hill – trouble! If her mouth were given a good yank two or three times, she wouldn’t go playing tricks like that... Sto-op! Ah, the devil!"
– Экая история, господи помилуй! – бормотал ямщик виноватым голосом, поправляя что-то около лошадиных морд. – А всё чёртова пристяжная! Молодая, проклятая, только неделя, как в упряжке ходит. Ничего идет, а как только с горы – беда! Ссадить бы ей морду раза три, так не стала бы баловать... Сто-ой! А, чёрт!
While the driver set the horses to rights and searched along the road for the suitcase, the bundle, and the saber, the postman went on, in a weeping voice shrill with spite, showering him with curses. Having gathered up the baggage, the driver led the horses forward about a hundred paces for no particular reason, grumbled at the restless side-horse, and sprang up onto the box.
Пока ямщик приводил в порядок лошадей и искал по дороге чемодан, тюк и саблю, почтальон продолжал плачущим, визжащим от злобы голосом осыпать его ругательствами. Уложив кладь, ямщик без всякой надобности провел лошадей шагов сто, поворчал на беспокойную пристяжную и вскочил на козла.
When the fright had passed, the student began to find it amusing and merry. It was the first time in his life that he had ridden by night on a mail troika, and the jolt he had just lived through, the postman’s flight, and the ache in his back seemed to him an interesting adventure. He lit a cigarette and said with a laugh:
Когда страх прошел, студенту стало смешно и весело. Первый раз в жизни ехал он ночью на почтовой тройке, и только что пережитая встряска, полет почтальона и боль в спине ему казались интересным приключением. Он закурил папиросу и сказал со смехом:
"You could break your neck that way! I very nearly flew off myself, and I didn’t even notice how you flew out. I can just imagine what the driving must be like come autumn!"
– А ведь этак можно себе шею свернуть! Я едва-едва не слетел и даже не заметил, как вы вылетели. Воображаю, какая езда должна быть осенью!
The postman said nothing.
Почтальон молчал.
"Have you been carrying the mail long?" the student asked.
– А вы давно ездите с почтой? – спросил студент.
"Eleven years."
– Одиннадцать лет.
"My word! Every day?"
– Ого! Каждый день?
"Every day. I take this mail out and go straight back again. Why do you ask?"
– Каждый. Отвезу эту почту и сейчас же назад ехать. А что?
In eleven years, riding daily, he had surely lived through no small number of interesting adventures. On clear summer nights and on harsh autumn ones, or in winter, when a wicked blizzard sends the troika whirling with its howling, it is hard to escape something frightening, something uncanny. No doubt more than once the horses had bolted, the tarantass had sunk fast in a mudhole, evil men had attacked, a snowstorm had driven them off the road...
За одиннадцать лет, при ежедневной езде, наверное, было пережито немало интересных приключений. В ясные летние и в суровые осенние ночи или зимою, когда тройку с воем кружит злая метель, трудно уберечься от страшного, жуткого. Небось не раз носили лошади, увязал в промоине тарантас, нападали злые люди, сбивала с пути вьюга...
"I can just imagine how many adventures you must have had in eleven years!" said the student. "It must be frightening to travel, mustn’t it?"
– Воображаю, сколько приключений было у вас за одиннадцать лет! – сказал студент. – Что, должно быть, страшно ездить?
He spoke and waited for the postman to tell him something, but the man kept a sullen silence and sank further into his collar. Meanwhile it was beginning to grow light. It was not apparent how the sky was changing color; it still seemed dark, but already the horses could be seen, and the driver, and the road. The crescent moon was growing whiter and whiter, and the cloud stretched out beneath it, resembling a cannon on its carriage, was just barely yellowing along its lower edge. Soon the postman’s face became visible. It was wet with dew, gray and motionless, like a dead man’s. On it had settled an expression of dull, sullen spite, as though the postman still felt the pain and went on being angry at the driver.
Он говорил и ждал, что почтальон расскажет ему что-нибудь, но тот угрюмо молчал и уходил в свой воротник. Начинало между тем светать. Было незаметно, как небо меняло свой цвет; оно всё еще казалось темным, но уже видны были лошади, и ямщик, и дорога. Лунный серп становился все белее и белее, а растянувшееся под ним облако, похожее на пушку с лафетом, чуть-чуть желтело на своем нижнем крае. Скоро стало видно лицо почтальона. Оно было мокрое от росы, серо и неподвижно, как у мертвого. На нем застыло выражение тупой, угрюмой злобы, точно почтальон всё еще чувствовал боль и продолжал сердиться на ямщика.
"Thank God, it’s getting light!" said the student, peering into his angry, chilled face. "I’m quite frozen through. Nights in September are cold, but the moment the sun comes up, the cold is as if it had never been. Will we be arriving at the station soon?"
– Слава богу, уже светает! – сказал студент, вглядываясь в его злое, озябшее лицо. – Я совсем замерз. Ночи в сентябре холодные, а стоит только взойти солнцу, и холода как не бывало. Мы скоро приедем на станцию?
The postman winced and made a tearful face.
Почтальон поморщился и сделал плачущее лицо.
"How you do like to talk, upon my word!" he said. "Can’t you ride in silence?"
– Как вы любите говорить, ей-богу! – сказал он. – Разве не можете молча ехать?
The student was embarrassed and did not trouble him again the whole way. Morning came on quickly. The moon grew pale and merged with the murky, gray sky, the cloud turned entirely yellow, the stars went out, but the east was still cold, the same color as the whole sky, so that it was hard to believe the sun was hiding behind it...
Студент сконфузился и уж не трогал его всю дорогу. Утро наступало быстро. Месяц побледнел и слился с мутным, серым небом, облако всё стало желто, звезды потухли, но восток всё еще был холоден, такого же цвета, как и всё небо, так что не верилось, что за ним пряталось солнце...
The chill of morning and the postman’s sullenness communicated themselves, little by little, to the chilled student as well. He gazed apathetically at the countryside, waited for the sun’s warmth, and thought only of how dreary and unpleasant it must be for the poor trees and grass to live through cold nights. The sun rose murky, half-asleep, and cold. The treetops did not turn golden with the rising sun, as is usually written, the rays did not creep along the ground, and no joy was to be seen in the flight of the drowsy birds. Whatever the cold had been by night, it remained just the same under the sun...
Холод утра и угрюмость почтальона сообщились мало-помалу и озябшему студенту. Он апатично глядел на природу, ждал солнечного тепла и думал только о том, как, должно быть, жутко и противно бедным деревьям и траве переживать холодные ночи. Солнце взошло мутное, заспанное и холодное. Верхушки деревьев не золотились от восходящего солнца, как пишут обыкновенно, лучи не ползли по земле, и в полете сонных птиц не заметно было радости. Каков был холод ночью, таким он остался и при солнце...
The student gazed sleepily and morosely at the curtained windows of a manor house the troika was passing. Behind those windows, he thought, people were probably sleeping the soundest morning sleep and did not hear the mail bells, did not feel the cold, did not see the postman’s angry face; and if the little bell should wake some young lady, she would only turn over onto her other side, smile from an excess of warmth and comfort, and, drawing up her legs and tucking her hands under her cheek, fall asleep still more soundly.
Студент сонно и хмуро поглядел на завешенные окна усадьбы, мимо которой проезжала тройка. За окнами, подумал он, вероятно, спят люди самым крепким, утренним сном и не слышат почтовых звонков, не ощущают холода, не видят злого лица почтальона; а если разбудит колокольчик какую-нибудь барышню, то она повернется на другой бок, улыбнется от избытка тепла и покоя и, поджав ноги, положив руки под щеку, заснет еще крепче.
The student looked at a pond that gleamed near the manor house, and thought of the crucian carp and pike that find it possible to live in such cold water...
Поглядел студент на пруд, который блестел около усадьбы, и вспомнил о карасях и щуках, которые находят возможным жить в холодной воде...
"Outsiders aren’t supposed to be carried..." the postman suddenly began to speak. "It’s not allowed! And if it’s not allowed, then there’s no call to have sat down in the first place... Yes. As for me, it’s all the same to me, only I don’t like it, and I don’t want it."
– Посторонних не велено возить... – заговорил неожиданно почтальон. – Не дозволено! А ежели не дозволено, то и незачем садиться... Да. Мне, положим, всё равно, а только я этого не люблю и не желаю.
"Then why did you stay silent about it earlier, if you don’t like it?"
– Отчего же вы раньше молчали, если это вам не нравится?
The postman made no answer and went on looking unfriendly, with spite. When, a little later, the troika stopped at the entrance to the station, the student thanked him and got down from the tarantass. The mail train had not yet arrived. On the siding stood a long freight train; on the tender the engineer and his assistant, their faces damp with dew, were drinking tea from a grimy tin kettle. The carriages, the platform, the benches – everything was wet and cold. Until the train came the student stood by the buffet and drank tea, while the postman, his hands thrust into his sleeves, his face still full of spite, paced the platform alone and looked down at his feet.
Почтальон ничего не ответил и продолжал глядеть недружелюбно, со злобой. Когда немного погодя тройка остановилась у подъезда станции, студент поблагодарил и вылез из тарантаса. Почтовый поезд еще не приходил. На запасном пути стоял длинный товарный поезд; на тендере машинист и его помощник с лицами, влажными от росы, пили из грязного жестяного чайника чай. Вагоны, платформа, скамьи – всё было мокро и холодно. До прихода поезда студент стоял у буфета и пил чай, а почтальон, засунув руки в рукава, всё еще со злобой на лице, одиноко шагал по платформе и глядел под ноги.
At whom was he angry? At people, at need, at the autumn nights?
На кого он сердился? На людей, на нужду, на осенние ночи?